Провал политики мультикультурализма: сообщества против общества в Европе

№1(5), январь — март 2015 г. 22 Мая 2015 4.6

_________________________________________
*Данная статья — перевод материала, опубликованного в журнале Foreign Affairs [№2, март/апрель 2015 года]. © Council on Foreign Relations. Распространяется Tribune News Services.

Лет 30 назад многие европейцы считали мультикультурализм — идею многонационального многообразного общества с равными возможностями для всех его членов — решением социальных проблем Европы. Сегодня те же люди все чаще называют мультикультурализм главным источником этих проблем.

Такое восприятие подтолкнуло некоторых политиков первого эшелона, в частности британского премьер-министра Дэвида Кэмерона и канцлера Германии Ангелу Меркель, к публичному осуждению мультикультурализма и откровенным разговорам об угрозах, которые таятся в этом явлении. Мультикультурализм активно формирует успех ультраправых партий и популистов от политики по всей Европе — от голландской Партии свободы до французского Национального фронта. В самых крайних проявлениях мультикультурализм служит источником вдохновения для омерзительных актов насилия — к примеру, для неистовой бойни, устроенной Андерсом Берингом Брейвиком на норвежском острове Утейя в 2011 г.

Как могла произойти подобная трансформация? По словам критиков мультикультурализма, Европа расширила и упростила иммиграцию, не требуя при этом от мигрантов адекватной интеграции. А такой подход просто размыл социальную сплоченность, уничтожил взаимное доверие в обществе и разрушает изнутри национальную идентичность. В то же время апологеты мультикультурализма уверяют, что проблема кроется не в широком этническом многообразии, а в избытке расизма.

Тысячи мигрантов ежегодно расплачиваются жизнью за попытку достичь Европы т как семьсот ливийцев, погибших на борту судна Bruno Gregoretti в конце апреля. Но многие европейские политики, похоже, до сих пор не понимают, что мигранты везут с собой в первую очередь надежду на экономическое благополучие и безопасность ц а не чаяния построить во Франции или Германии точные филиалы Чада, Сомали, Турции или Марокко. На другом фланге непонимания — отторжение всего непривычного, как нашумевшая кампания за запрет строительства минаретов в Швейцарии (плакат кампании — на фото внизу)

Тысячи мигрантов ежегодно расплачиваются жизнью за попытку достичь Европы т как семьсот ливийцев, погибших на борту судна Bruno Gregoretti в конце апреля. Но многие европейские политики, похоже, до сих пор не понимают, что мигранты везут с собой в первую очередь надежду на экономическое благополучие и безопасность ц а не чаяния построить во Франции или Германии точные филиалы Чада, Сомали, Турции или Марокко.

На другом фланге непонимания — отторжение всего непривычного, как нашумевшая кампания за запрет строительства минаретов в Швейцарии (плакат кампании — на фото внизу)

Линии раскола

Впрочем, правда о мультикультурализме гораздо сложнее, чем это кажется каждой из сторон. Мультикультурализм превращен в ширму, за которой скрываются иные социальные и политические аспекты — иммиграция, национальная идентичность, разочарование в политике, упадок рабочего класса.

Более того, разные страны избирали различные подходы. Великобритания пыталась обеспечить разнообразные этнические общины равными правами в политической системе страны. Германия вместо предоставления гражданства предлагала иммигрантам вести изолированный образ жизни. Франция отказалась от мультикультурализма в пользу политики ассимиляции.

Конкретные результаты по странам также оказались разными: в Британии бушевали общинные волнения, в Германии турецкие сообщества все дальше отходили в сторону от жизни гражданского общества, а во Франции в отношениях властей и общин выходцев из Северной Африки назрел высокий уровень напряженности. Тем не менее комплексные последствия везде были идентичными: расколотое общество, враждебно настроенные меньшинства и недовольные граждане.

Мультикультурализм в качестве инструмента политики использовался не только как способ реагирования на этническое многообразие, но и как метод его сдерживания. А такой подход таит в себе некий парадокс.

Мультикультурализм рассматривает наличие многообразия в обществе как догму, но при этом косвенно подразумевает, что оно должно ограничиваться рамками проживания общин представителей меньшинств. Авторы политики мультикультурализма стремились официально закрепить существующее многообразие, относя людей к определенным этническим и культурным сообществам. Например, их загоняли в рамки некой единой и однородной мусульманской общины, и в соответствии с таким делением определяли права и потребности всех этих людей. Иными словами, подобная политика помогает формировать те линии раскола, которые, по замыслу, должна была сглаживать.

Миф о многообразии

Термин «мультикультурный» относится как к обществу, для которого характерно многообразие, как правило, вследствие притока мигрантов, так и к политике, необходимой для управления таким обществом. Т. е. речь идет одновременно об описательной характеристике общества и о рецепте управления им. Стремление свести все это воедино — выявленную проблему и предложенное решение — вносит окончательную сумятицу в дебаты. Чтобы распутать этот узел, необходимо тщательно оценить как саму проблему, так и способ ее решения.

И апологеты мультикультурализма, и его критики в целом соглашаются с доводом о том, что массовая иммиграция трансформировала европейские общества путем повышения уровня их этнического многообразия. В определенном смысле это истина, не нуждающаяся в дополнительном подтверждении. Современная Германия стала в среде мигрантов второй по популярности страной в мире после США. В 2013 г. 10 млн. человек, или свыше 12% ее населения, были выходцами из других стран. В Австрии этот показатель достигал 16%, в Швеции — 15%, во Франции и в Британии — примерно 12%.

Однако утверждение, что эти государства сегодня более многообразны, чем в былые времена, было бы слишком прямолинейным. Европейские общества XIX в. могут выглядеть однородными с современной точки зрения, но сами себя они такими не ощущали.

Рассмотрим пример Франции. В годы французской революции, к примеру, только половина ее населения говорили по-французски, а правильно пользовались языком лишь около 12% жителей. По данным историка Юджина Вебера, модернизация и унификация Франции в послереволюционный период потребовали затяжного и травмирующего процесса культурной, образовательной, политической и экономической самоколонизации.

Этот процесс сформировал современное французское государство и послужил толчком к зарождению представления о французском (и европейском) превосходстве над неевропейскими культурами. Тем не менее он же укрепил ощущение того, насколько разнородным в социальном и культурном плане оставалось население страны.

В 1857 г. христианский социалист Филипп Бюшез в обращении к Парижскому медико-психологическому обществу размышлял: «В обществе, подобном нашему, могут формироваться расы — не только одна раса, но несколько рас — настолько несчастных, примитивных и испорченных, что их можно поместить даже ниже самых низших диких рас, поскольку их неполноценность временами лечению не поддается». Эти «расы», столь сильно тревожившие Бюшеза, были вовсе не мигрантами из Африки или Азии, а обычной французской сельской беднотой.

В викторианскую эпоху многие в Британии тоже считали городской рабочий класс и сельскую бедноту иным народом. Очерк о жизни рабочего класса в расположенном на востоке Лондона районе Бетнал-Грин, скажем, можно найти в статье, вышедшей в 1864 г. в популярном либеральном журнале The Saturday Review. «Беднота Бетнал-Грин, — отмечалось в материале,— это каста отверженных, это раса, о которой нам ничего не известно. Их жизни отличны от наших, и с этими людьми у нас нет точек соприкосновения».

Практически те же слова, писал журнал, справедливы и в отношении «широких масс сельской бедноты». И хотя разница между рабами и хозяевами кажется более «вопиющей», чем различия между зажиточными людьми и бедняками, «параллель выглядит вполне справедливой». И действительно, упомянутые различия были настолько глубоки, что исключали варианты «любых форм партнерства или товарищества».

Сегодня Бетнал-Грин стал сердцем бангладешской диаспоры в Восточном Лондоне. Многие белые британцы считают его жителей новой беднотой из Бентал-Грин, отличающейся от них как культурно, так и расово.

Тем не менее сегодня лишь политические маргиналы способны проводить параллели разницы между британцами и их бангладешскими соседями с различиями между хозяевами и рабами. Социальные и культурные отличия джентльмена или фабриканта викторианской эпохи, с одной стороны, от батрака или механика — с другой в реальности были гораздо сильнее различий между современным белым британцем и выходцем из Бангладеш. Какими бы разными ни считали друг друга 16-летний выходец из Бангладеш, проживающий в Бетнал-Грин, и 16-летний белый, скорее всего, они носят одинаковую одежду, слушают одну и ту же музыку и болеют за один и тот же футбольный клуб.

Подобная историческая амнезия омрачает все дискуссии по поводу иммиграции. Многие критики мультикультурализма намекают на то, что современная иммиграция в Европу отличается от подобных миграций прошлого. Журналист Кристофер Колдуэлл в книге «Размышления о революции в Европе» пишет, что до Второй мировой войны иммигранты в европейских странах, как правило, прибывали из государств континента, а потому процесс их ассимиляции проходил легче. По мнению Колдуэлла, довоенная миграция между европейскими странами отличается от послевоенной из неевропейских регионов, поскольку «мигранты из соседних стран не вызывают наиболее тревожных вопросов, например: «А как они впишутся в общество?», «Действительно ли они готовы к ассимиляции?» и прежде всего «Кому и чему они верны на самом деле?».

Но и до войны Европа приветствовала иммигрантов именно такими вопросами. Исследователь Макс Сильверман называет мнение о том, что до Второй мировой войны Франция с легкостью ассимилировала мигрантов-европейцев, «ретроспективной иллюзией». Это можно сказать и в отношении Великобритании. В 1903 г. британцы, свидетельствовавшие на заседаниях Королевской комиссии по вопросам иммиграции, со страхом говорили о том, что приезжие предпочтут жить в Соединенном королевстве «в соответствии со своими традициями, обычаями и укладом».

По словам журналиста Дж. Сильвера, тогда высказывались опасения относительно того, что «на благодатную английскую почву» будут перенесены «явно не здравые и порочные продукты Европы».

Первый в истории страны иммиграционный закон — Акт об иностранцах 1905 г. — был разработан главным образом ради ограничения притока в страну европейских евреев. Без этого закона, утверждал премьер-министр Артур Бальфур, британская «нация уже никогда не будет прежней и не станет той нацией, которую мы мечтаем передать нашим наследникам по прошествии многих лет». Нет сомнений в том, что эти слова полностью перекликаются с сегодняшними опасениями.

Раса в числе приоритетов

Вопрос, стало ли теперь в современной Европе больше многообразия, чем в XIX в., остается открытым для обсуждения, но европейцы, вне всякого сомнения, считают именно так. Отчасти это объясняется переменами в восприятии людьми социальных различий.

Полтора столетия назад понятие «класс» имело гораздо большее значение для понимания сути существующих в обществе взаимодействий. Это сложно понять сегодня, но в те времена многие оценивали межрасовые различия вовсе не по разнице в цвете кожи, а по отличиям в социальном статусе и классовой принадлежности. Большинство мыслителей XIX ст. беспокоились не столько из-за чужаков, прибывающих из-за границы, сколько из-за тех, кто проживал в самой стране.

За последние десятилетия в Европе значимость класса как политической категории и маркера социальной идентичности существенно снизилась. В то же время культура все чаще считается той призмой, с помощью которой люди оценивают социальные различия.

В результате европейцы начали по-новому оценивать себя и свое место в обществе. Все чаще они определяют социальную солидарность не политическими терминами, а оперируют понятиями национальности, культуры или веры. Определение типа общества, которое они хотели бы создать, сегодня беспокоит их меньше, чем определение типа сообщества, к которому они принадлежат.

Естественно, эти два вопроса чрезвычайно тесно взаимосвязаны, и в ходе определения какой-либо социальной принадлежности следует учитывать оба фактора. Но по мере сужения идеологического спектра и разрушения механизмов, обеспечивающих проведение перемен, основанная на идеологии политика сдает позиции политике идентичности. Именно на этом фоне у европейцев начало формироваться представление о появлении в своих странах необычайно (и даже недопустимо) широкого этнического многообразия. И они принялись искать методы ответной реакции на происходящее.

Великобритания: «крышевание» зонтиками

Представление о современных европейских обществах как об исключительно разнообразных — явная ошибка мультикультурализма. Но как в таком случае оценивать рецепты этой политики по управлению разнообразием?

За минувшие три десятилетия политику мультикультурализма принимали на вооружение многие европейские государства, но реализовывали они ее по-разному. Сравнение лишь двух вариантов — в исполнении Великобритании и Германии — и понимание общих черт этих политик позволяет многое понять о сути данного явления.

Один из наиболее распространенных в Европе мифов: правительства приходили к политике мультикультурализма, поскольку меньшинства жаждали подчеркнуть свои особенности. Но несмотря на то что вопросы культурной ассимиляции неизменно волновали политические элиты, иммигрантов по крайней мере они до недавнего времени не беспокоили. Когда в конце 40-х и в 50-е годы в Британию, испытывавшую острую нехватку рабочих рук, хлынул поток иммигрантов из Индии, Пакистана и стран Карибского бассейна, у британских чиновников появились опасения, что эта волна миграции подорвет британскую национальную идентичность. Авторы одного из правительственных докладов предупреждали в 1953 г., что «трансформация многочисленного сообщества цветных в заметный фактор нашей общественной жизни подорвет... тот образ Англии и Британии, который дорог людям британского происхождения всего Содружества».

Иммигранты привозили с собой традиции и обычаи своей родины, которыми зачастую очень гордились. При этом вопросы сохранения собственных культурных отличий их редко беспокоили и они, как правило, не считали культуру аспектом политики. Беспокоило их вовсе не стремление получить особое к себе отношение. Им скорее не нравилось, что с ними обращаются как-то иначе.

Расизм и неравенство, а не религия и этническая принадлежность — вот что тревожило их в первую очередь. В последующие десятилетия новое поколение активистов из числа чернокожих и азиатов сформировало такие группы, как Движение азиатской молодежи. Они объявляли забастовки и протестные акции именно против дискриминации на рабочем месте, против депортаций и полицейской жестокости. Взрывной кульминацией таких протестов стала серия бунтов, охватившая британские города в конце 70-х и начале 80-х годов.

Именно тогда британские власти осознали: до тех пор, пока меньшинства не получат собственную политическую нишу в системе, напряженность будет нарастать и далее, что поставит под угрозу стабильность жизни в городах. Именно в этом контексте и родилась идея мультикультурализма.

Государство — как на общенациональном, так и на местном уровне — первым разработало новую стратегию вовлечения темнокожих и азиатских сообществ в общий политический процесс путем представления интересов сообществ конкретными организациями или лидерами общин. По сути такой подход привел к полному пересмотру уже сложившихся концепций равенства и расизма. Расизм теперь означал отрицание не только равноправия, но и права на отличие от других. А равенство отныне не подразумевало обязательного обладания конкретными правами независимо от расы, национальности, культуры и религии. Теперь оно означало лишь право требовать особых привилегий.

Рассмотрим пример Бирмингема — второго по численности населения города Великобритании. В 1985 г. в пригороде — Хэндсуорте — грянули бунты из-за накипевшего возмущения по поводу нищеты, безработицы и в особенности полицейского произвола. Тогда погибли два человека, а несколько десятков пострадали. После подавления бунта городской совет попытался наладить сотрудничество с меньшинствами, создав девять так называемых «зонтичных групп» — организаций, нацеленных на отстаивание интересов своих членов в вопросах городской политики. Эти комитеты определяли потребности каждого сообщества, принимая решение о распределении ресурсов и политической власти. По сути они стали суррогатными выразителями мнения этнических общин-вотчин.

Городской совет надеялся таким способом вовлечь меньшинства в демократический процесс, однако группы никак не могли разобраться со своими индивидуальными и коллективными полномочиями. Одни организации представляли определенные этнические группы, другие — религиозные объединения. Помимо внешнего разнообразия, внутри групп царила неразбериха. Тем не менее городской совет по сути «приписал» каждого представителя меньшинств к определенному сообществу, определил потребности каждой группы как единого целого и вынудил эти структуры вести конкурентную борьбу за городские ресурсы. И любой человек, не соответствовавший рамкам этих четко определенных сообществ, оказывался исключенным из мультикультурного процесса.

Джой Уормингтон, директор благотворительной организации «Партнерство Бирмингема по межэтническому взаимодействию», в 2005 г. отмечала, что политика властей города, «как правило, приводила к тому, что этническое происхождение становилось ключевым фактором в определении прав и полномочий. Добропорядочной практикой стало распределение ресурсов по этническому или религиозному принципу. Именно поэтому организации вместо того, чтобы думать о нуждах людей и заниматься справедливым распределением ресурсов, вынуждены были распределять их по этническому признаку».

Последствия оказались катастрофическими. В октябре 2005 г., спустя два десятилетия после протестов в Хэндсуорте, бунты охватили соседний район Лозеллс. В 1985 г. протестовать против бедности, безработицы и полицейского произвола на улицы вышли азиаты, темнокожие и белые демонстранты, а в 2005 г. столкновения происходили между темнокожими и азиатами. Искрой стали слухи, так и не подтвержденные фактами, о том, что группа азиатов изнасиловала девушку с Ямайки.

Почему две общины, выступавшие в 1985 г. единым фронтом, в 2005-м вступили в борьбу друг с другом? Ответ следует искать главным образом в политике мультикультурализма властей Бирмингема. Как отмечалось в научном исследовании этой политики, «модель привлечения меньшинств к политическому процессу с помощью «зонтичных групп» вылилась в борьбу общин за ресурсы. Вместо того чтобы заниматься удовлетворением потребностей местных жителей и налаживать сотрудничество общин, различные зонтичные группы, как правило, пытались максимально отстаивать собственные интересы».

Иными словами, избранная городским советам политика не только тесно привязывала людей к определенным идентичностям, но и вынуждала их бояться и ненавидеть другие группы — как конкурентов в борьбе за власть и влияние. Идентичность отдельной личности должна была быть четко отделена от идентичности других групп: быть выходцем из Бангладеш в Бирмингеме одновременно означало, что ты не ирландец, не сикх и не африканец из карибских стран. В результате, по словам Амартии Сена, был сформирован «множественный монокультурализм» — политика, движимая мифом о том, что общество состоит из отдельных единообразных культур, связанных друг с другом. В результате мультикультурализм Бирмингема настолько углубил раскол между темнокожими и азиатами, что трения вылились в бытовое насилие.

Германия: разделение и лишение равноправия

Путь Германии к мультикультурализму отличался от пути Британии, хотя отправные точки у стран были одинаковыми. Как и многие другие страны Западной Европы, Германия после Второй мировой войны испытывала серьезный дефицит рабочей силы и активно привлекала иностранных рабочих. В отличие от Великобритании, куда рабочие приезжали из бывших колоний, в Германию они прибывали из средиземноморских стран: вначале из Греции, Италии, Испании, затем из Турции. Кроме того, они приезжали не как иммигранты или потенциальные претенденты на гражданство, а как так называемыми «гастарбайтеры». Немцы рассчитывали, что эти люди вернутся на родину, как только экономика Германии перестанет нуждаться в их услугах.

Со временем эти гости-работники, главным образом из Турции, превратились из людей, пребывающих в стране временно, в постоянных ее жителей. Отчасти так произошло потому, что Германия продолжала рассчитывать на их помощь. Кроме того, они и в особенности их дети стали воспринимать Германию своим домом. При этом государство продолжало обращаться с ними, как с чужаками, отказывая в предоставлении гражданства.

До недавнего времени вопрос предоставления гражданства в Германии определялся jus sanguinis (правом крови), т. е. гражданином мог стать только тот, чьи родители были гражданами страны. Такой принцип успешно оставлял за бортом не только иммигрантов первого поколения, но и их рожденных в Германии детей.

В 1999 г. новый закон о гражданстве упростил процесс его получения иммигрантами. Тем не менее большинство турок так и остались чужаками. Сегодня в Германии проживают 3 млн. выходцев из Турции, но лишь менее 800 тыс. имеют гражданство.

Вместо признания равноправия иммигрантов немецкие политики решали так называемую «турецкую проблему» с помощью мультикультурализма. С 80-х годов правительство стимулировало турецких иммигрантов к сохранению их культуры, языка и стиля жизни. Данная политика была ориентирована не столько на уважение к многообразию, сколько на стремление избежать необходимости создания общей для всех культуры. Главным итогом стало появление рядом с немецким обществом параллельно существующих сообществ.

Иммигранты первого поколения в целом отличались светским мировоззрением, и даже верующие люди не принадлежали к числу радикалов — ни по взглядам, ни по поведению. А сегодня практически каждый третий взрослый турок в Германии регулярно посещает мечеть — этот показатель выше, чем в других западноевропейских странах, и даже выше, чем во многих регионах Турции. При этом иммигрантки-турчанки первого поколения почти никогда не носили платков, а сейчас многие их дочери покрывают голову. А поскольку участие в жизни немецкого общества никак и никем не стимулируется, многие турки и не собираются учить немецкий язык.

И эта политика мультикультурализма, стимулирующая у турок равнодушие в отношении к немецкому обществу, все сильнее повышает уровень антагонизма немцев к турецкой культуре. Представления о том, что значит быть немцем, во многом сформированы на основе противопоставления предполагаемым ценностям и убеждениям изолированной от общества иммигрантской общины.

Судя по данным опроса, проведенного в Германии в 2011 г. французской социологической фирмой Ifop, 40% немцев считают наличие исламских общин «угрозой» своей национальной идентичности. По результатам опроса, проведенного в 2005 г. немецким Билефельдским университетом, 75% респондентов уверены, что исламская культура не приемлема в западном мире. Сегодня наблюдается укрепление позиций антиисламских организаций, например Европейцев-патриотов против исламизации Запада (PEGIDA). В январе прошлого года по всей стране прокатились едва ли не самые массовые на памяти этого поколения протесты против иммиграции. Многие немецкие политики, в том числе и Меркель, решительно выступили против антиисламских движений. Но ущерб уже нанесен.

Субподряды в политике

Правительства Великобритании и Германии не сумели разглядеть сложную сущность, эластичность и явную противоречивость национальной идентичности. Индивидуальная идентичность — детище отношений, не только личных, но и общественных связей, и потому она подвержена постоянным мутациям.

В данный момент в странах Европы много говорят о так называемом мусульманском сообществе — о его взглядах, надеждах и чаяниях. Но концепция такого сообщества — совершенно новое явление. До конца 80-х большинство прибывавших в Европу мусульман-иммигрантов никогда не задумывались о собственной принадлежности к такому сообществу. И дело не в их малочисленности. Так, во Франции, Германии и Британии к тому времени давно существовали многочисленные и хорошо укоренившиеся южноазиатские, североафриканские и турецкие диаспоры.

Первое поколение североафриканских иммигрантов во Франции оказалось преимущественно светским, как и первая волна турецких иммигрантов в Германии. А вот первая волна выходцев из Южной Азии, прибывших в Великобританию после Второй мировой войны, состояла из более близких к вере людей. Тем не менее даже они считали себя в первую очередь не мусульманами, а пенджабцами, бенгальцами и т. п. Несмотря на набожность, они несерьезно относились к формальным предписаниям веры. Многие мужчины пили спиртное. Мало кто из женщин носил хиджаб, не говоря о бурке или никабе. Большинство посещали мечеть периодически. В их представлении ислам не был универсальной и всеобъемлющей философией. Вера определяла отношения с Богом, но не играла роль фактора, определяющего принадлежность к некой неприкосновенной общественной идентичности.

Члены второго поколения британцев с мусульманскими корнями еще реже отождествляли себя с религией. Это справедливо и в отношении индусов и сикхов. В рамках сообществ меньшинств религиозные организации практически не выделялись. Объединявшие иммигрантов организации были в основном светскими и зачастую политизированными. Например, в Великобритании в число таких групп входили антирасистское Движение азиатской молодежи и Ассоциация индийских рабочих, ведущие борьбу против расизма и за права работников соответственно.

Вопрос о культурных различиях приобретает весомость только к концу 80-х годов. По иронии судьбы о своей предполагаемой уникальности настойчиво заговорило наиболее успешно интегрированное и близкое к западному образу жизни поколение. Причины такого сдвига сложны и запутанны. Отчасти они связаны с клубком перемен, происходивших в минувшие полвека в обществе, политике и экономике. Это закат левых движений и триумф политики, основанной на идентичности. Определенную роль сыграли события на международной арене — в частности Иранская революция 1979 г. и война в Боснии начала 90-х годов, способствовавшие развитию ощущения мусульманской идентичности в Европе. Но и о влиянии европейской политики мультикультурализма забывать не следует.

Групповая идентичность — не врожденное явление, это порождение взаимодействий в обществе. А когда категории культуры получают официальное одобрение, идентичности, судя по всему, приобретают устойчивый характер. Делегируя финансовые ресурсы и политическую власть национальным организациям, государство подтверждает некую «подлинность» определенных национальных идентичностей.

Политика мультикультурализма нацелена на наведение мостов между государством и меньшинствами с помощью определенных организаций и лидеров, выступающих в роли посредников. Вместо того чтобы воспринимать мусульман и представителей других меньшинств как рядовых граждан, политики склонны считать, что меньшинства в первую очередь лояльны по отношению к своей религиозной или национальной общине. В результате государство передает собственную политическую ответственность в субподряд лидерам таких меньшинств.

Примечательно, что эти лидеры крайне редко способны представлять интересы своих сообществ. Не следует удивляться — ни одна отдельно взятая группа или несколько лидеров не способны представлять интересы сообществ белых граждан. Некоторые белые европейцы придерживаются консервативных взглядов, другие исповедуют либеральное мировоззрение. Помимо этого, среди них встречаются, например, коммунисты или неофашисты. К тому же большинство белых не считают свои интересы специфическими интересами белого населения. Так, у белого христианина с темнокожим христианином, вероятно, найдется больше общего, чем с белым атеистом. Белый социалист будет думать, скорее всего, как социалист бангладешского происхождения, чем как белый консерватор и т. д. В этом и кроется фундаментальный просчет мультикультурализма.

Франция: ассимиляция — здесь и сейчас

Французская политика ассимиляции традиционно считается прямой противоположностью мультикультурализму, решительно и с гордостью отвергнутому политиками Франции. Они настаивают, что Франция, в отличие от остальной Европы, обращается с каждой личностью как с гражданином, а не как с представителем расовой, национальной или культурной общности. Между тем в реальности французское общество расколото в той же степени, что и немецкое или британское, — и поразительно схожим образом.

Вопросы, связанные с французской социальной политикой и социальными расколами во Франции, оказались в эпицентре внимания в январе этого года. Тогда боевики-исламисты вначале убили 12 человек в редакции сатирического журнала Charlie Hebdo, а затем еще четверых — в кошерном супермаркете. Французские политики долгое время обвиняли политику мультикультурализма в появлении в Великобритании множества местных сторонников джихада. А сегодня им приходится объяснять, почему террористы расплодились и во Франции, избравшей путь ассимиляции.

Часто доводится слышать, что во Франции проживают около 5 млн. мусульман. Вероятно, это самая многочисленная в Европе мусульманская община. При этом французы североафриканского происхождения — а их постоянно причисляют к упомянутой группе — никогда не составляли единого сообщества, тем более скрепленного верой.

В целом они далеки от религии. Более того, многие из них враждебно настроены по отношению к вере. В 2006 г. Исследовательский центр Pew сообщил, что 42% мусульман Франции в первую очередь считают себя французскими гражданами. В Германии, Испании и Великобритании аналогичные показатели существенно меньше. В последние годы сторонников ислама становится все больше, но даже сегодня, согласно опросу, проведенному Ifop в 2011 г., лишь 40% респондентов называют себя мусульманами, соблюдающими религиозные ритуалы, и только 25% посещают пятничные молитвы.

Выходцев из Северной Африки во Франции часто называют иммигрантами. В реальности большинство из них — это французские граждане во втором поколении, родившиеся во Франции. Они не меньшие французы, чем избиратели, голосующие за Национальный фронт.

Впрочем, термины «мусульмане» и «иммигранты» в отношении французских граждан североафриканского происхождения звучат не случайно. Это часть процесса, и государство в его рамках относит таких граждан к категории «других» или чужаков, не являющихся в полной мере представителями французской нации.

Во Франции, да и в Великобритании первое поколение иммигрантов после Второй мировой войны сталкивалось с частыми проявлениями расизма, а второе поколение уже демонстрировало меньше готовности терпеть социальную дискриминацию, безработицу и полицейский произвол. Они объединялись, как правило, с помощью светских организаций и выходили на улицы, зачастую организуя яростные протесты. Беспорядки, прокатившиеся по французским городам осенью 2005 г., наглядно продемонстрировали раскол в обществе, подобно бунтам в британских городах двумя десятилетиями ранее.

В 70-х и в начале 80-х годов французские власти сравнительно спокойно воспринимали идеи мультикультурализма. Они в целом терпимо оценивали культурные и религиозные различия — в те времена немногие представители меньшинств четко формулировали собственную идентичность в рамках культуры и веры.

Президент Франции Франсуа Миттеран даже сформулировал лозунг — le droit а l a diffеrence, т. е. «право быть другим». Когда трения внутри североафриканского сообщества стали явными, а Национальный фронт превратился в серьезную политическую силу, Париж отказался от этой политики в пользу более жесткого подхода.

Беспорядки 2005 г. и спровоцированное ими недовольство были представлены не ответной реакцией на проявления расизма, а индикатором существования неуклонно возрастающей исламской угрозы.

В принципе французское правительство отвергало британский мультикультурализм, но на практике демонстрировало вполне «мультикультурное» отношение к выходцам из Северной Африки и их потомкам — как к единому и преимущественно мусульманскому сообществу. Боязнь распространения идей ислама во Франции стала отражением более глубинной тревоги, спровоцированной кризисом ценностей и идентичности, который в данное время переживает эта страна.

Широко обсуждавшийся соцопрос 2013 г., совместно проведенный Ipsos и Центром изучения политической жизни (CEVIPOF) при парижском Институте политических исследований, продемонстрировал, что 50% населения Франции считают экономический и культурный «упадок» страны «неизбежным» явлением.

Менее трети респондентов заявили, что французская демократия функционирует надлежащим образом, а 62% назвали «большинство» политиков «коррумпированными». Доклад социологов представляет образ расколотой Франции, разделенной по национальному признаку, враждебно настроенной по отношению к отечественному политическому истеблишменту, не доверяющей национальным лидерам и презирающей мусульман. Главным чувством, движущим французским обществом, социологи назвали «страх».

В Великобритании политика мультикультурализма одновременно служила признанием факта раскола общества и играла роль его источника. Во Франции политика ассимиляции парадоксальным образом привела к весьма схожему результату. Встретив недоверие и враждебность общества, политики попытались укрепить общую французскую идентичность. Тем не менее им не удалось четко сформулировать характеризующие ее идеи и ценности, а потому они принялись сеять семена враждебного отношения к чуждым символам — например, в 2010 г. правительство запретило бурки (женский наряд, закрывающий все тело, обычно носится с никабом, закрывающим лицо.Авт.).

Вместо того чтобы принять северных африканцев как полноправных граждан, французские власти склонны закрывать глаза на расизм и дискриминацию. Многие рассматривают сограждан североафриканского происхождения не как французов, а как арабов или мусульман. Иммигранты во втором поколении столь же отчуждены от культуры и обычаев своих родителей, а также от традиционного ислама, как и от жизни французского общества в целом. Они вовсе не застряли между двумя культурами, как это часто утверждается, а оказались вне их. В результате некоторые из чужаков обращаются к исламу, а кое-кто выплескивает неукротимую ярость в форме джихадистского насилия.

При этом политика ассимиляции лишь обострила чувство отчуждения у традиционных сообществ рабочего класса. Социальный географ Кристоф Гийи создал термин «периферийная Франция» для описания людей, «вытесненных из крупных городов деиндустриализацией и облагораживанием районов», живущих «вдали от экономических центров и центров принятия решений», «социально не интегрированных» и «ощущающих себя исключенными» из жизни.

Эта периферийная Франция появилась главным образом в результате перемен в политике и экономике. Она, подобно многим североафриканским сообществам, традиционно оценивает степень собственной маргинализации сквозь призму национальной и культурной идентичности. Во время опроса Ipsos-CEVIPOF в 2013 г. 70% респондентов заявили, что во «Франции слишком много иностранцев», а 74% посчитали ислам явлением, несовместимым с идеалами французского общества. Попытки представить ислам угрозой французским ценностям не только укрепили политическую роль культуры, но и усилили разочарование людей в большой политике.

В прошлом подобное недовольство — как выходцев из Северной Африки, так и белых рабочих — могло вылиться в политические акции. Сегодня тем не менее обе группы выражают недовольство с помощью политики идентичности. И расистский популизм, и радикальный исламизм являются подобными отражениями схожего чувства социального отчуждения в эпоху торжества идентичности в политике.

Иной путь

Мультикультурализм и ассимиляция — различные варианты политик, направленные на решение одной и той же проблемы расколотого общества. При этом и та и другая политика лишь усугубляют проблему. Настало время выйти за рамки все более бесплодных споров о преимуществах того или иного подхода. А для этого необходимо помнить о трех видах различий.

Во-первых, Европа должна отделить многообразие как накопленный опыт от мультикультурализма как политического процесса. Опыт жизни в обществе, ставшем многообразным за счет массовой эмиграции, следует только приветствовать. Тем не менее с попытками официального закрепления такого многообразия путем формального признания культурных различий надо бороться.

Во-вторых, Европе следует провести грань между неспособностью видеть расовые различия и равнодушным отношением к расизму. Апологеты политики ассимиляции готовы рассматривать всех как равноправных граждан, а не как носителей определенной расовой или культурной истории. И это чрезвычайно ценно. Но это вовсе не означает, что государство может игнорировать дискриминацию тех или иных групп. Гражданство не имеет никакого смысла, если государство демонстрирует разное отношение к различным группам граждан вне зависимости от того, чем обосновано такое поведение — мультикультурализмом или расизмом.

Наконец, Европе необходимо разграничить восприятие людей и ценностей. Мультикультурализм исходит из того, что многообразие в обществе ликвидирует возможность существования общих ценностей. В свою очередь политика ассимиляции предполагает, что такие ценности возможны только в более однородном культурно (и этнически) обществе. При этом оба подхода рассматривают меньшинства как некие гомогенные совокупности, наделенные определенными наборами культурных черт, верований, убеждений и ценностей, а не как неотъемлемые компоненты системы современной демократии.

На самом деле дискутировать следует не о разнице между политикой ассимиляции и мультикультурализмом, а о различии между двумя разными формами первого и второго подхода. Идеальная политика должна черпать в мультикультурализме его готовность к признанию реального многообразия — но не его стремление к формальному закреплению существующих различий. От политики ассимиляции следует взять ее готовность воспринимать каждого индивидуума как гражданина, но не ее стремление к формированию национальной идентичности и превращению части населения в чужаков.

На практике европейские страны предпринимают прямо противоположные шаги. Они либо ведут политику мультикультурализма, загоняющую сообщества в чрезвычайно узкие рамки, либо проводят ассимиляцию, отделяющую меньшинства от общества в целом.

Европе в дальнейшем следует вернуться к понятию универсальных ценностей, к тому, от чего большинство либералов на континенте отошли практически полностью, пусть и разными путями. С одной стороны, существуют левые силы, сочетающие релятивизм с мультикультурализмом и считающие идею универсальных ценностей отчасти расистской. С другой — есть и такие, например, французские апологеты политики ассимиляции, как Бернар-Анри Леви, на словах отстаивающие традиционные ценности Просвещения, но действующие настолько примитивно, что это чревато столкновением цивилизаций.

Сегодня в Европе бытует мнение, что вопросы иммиграции и интеграции должны регулироваться государственной политикой и правительственными учреждениями. Однако в реальности усилия государства редко обеспечивают интеграцию как иммигрантов, так и коренных народностей.

Интеграция достигается главным образом благодаря гражданскому обществу, личным связям между людьми и деятельности организаций, учрежденных для продвижения их общих политических и социальных интересов.

Главные проблемы политики ассимиляции и мультикультурализма связаны именно с разрушением упомянутых связей и институтов. Это объясняет, почему социальное отчуждение характерно не только для иммигрантских сообществ, но и для общества в целом. Чтобы справиться с этим отчуждением и возродить прогрессивный универсализм, Европа должна заниматься не пересмотром государственной политики, а восстановлением гражданского общества.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Валерий ОСТАЛЕП: Как коррупция поглотила молдавскую...

Из-за тотальной коррупции молдавское государство существует лишь формально

Перспективы повышения влияния Турции и Ирана на...

Ни Россия, ни Запад не будут доводить взаимное противостояние вокруг Украины до...

Нарушенное обещание? Что именно говорил Запад Москве...

12 млрд. марок на строительство жилья для выведенных из Германии советских солдат и еще...

О чем думают в Кремле? Концепция Путина для Евразии

Ни Россия, ни страны, стремящиеся в евразийскую систему, не желают восстановления СССР...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка