Леся Литвинова: По ночам снятся не те, кого спас, а кому не смог помочь

№33(783) 19 — 25 августа 2016 г. 18 Августа 2016 4.2

Леся Литвинова

Знаменитый — без этого эпитета обойтись просто невозможно — киевский волонтерский Центр помощи вынужденным переселенцам на Фроловской за два года с начала войны успел претерпеть столько метаморфоз и сменить столько форматов работы, что хватило бы на вековую историю становления какой-нибудь официальной социальной службы. Здесь решали проблемы десятков тысяч беженцев с востока — в самые тяжелые времена тут можно было застать настоящие, тысячные толпы испуганных, потерянных, вырванных бомбежками и обстрелами из мирной жизни людей.

Теперь на Фроловской тихо — здесь прекратили массово собирать и выдавать гуманитарную помощь. Но это не сворачивание деятельности — а как всегда переход в новую фазу. Леся ЛИТВИНОВА, легендарный координатор центра, уверена — из благотворительной работы она больше никуда не уйдет.

Экономическая агрессивность

— Леся, у вас на Фроловской чего только не было — я помню работающую полевую кухню, выдачу стирального порошка и мыла, медицинские консультации... Сейчас у вас больше людей собирается не в очередях за бесплатной посудой, а на концертах. Какой стратегии подчиняется смена форматов работы?

— С самого начала мы подстраивались под ситуацию, делали то, чего требовал момент. Откуда, например, взялась в свое время кухня? Ее пришлось поставить тогда, когда в 2014-м шел поток голодных людей, отсидевших в подвалах по две недели без пищи. И кормили здесь, и давали еду с собой. Затем поток таких нуждающихся иссяк, необходимость в кухне пропала.

Здесь работал медпункт — когда не были нормально сформированы правила для больниц и поликлиник, люди не знали, куда им обращаться. Первичную медпомощь оказывали тут и перенаправляли затем в медучреждения. Сейчас в этом необходимости нет.

Были психологи: шел очень большой поток людей, бежавших из-под бомбежек. Малейший шум у них мог вызвать истерику, которая в толпе тут же перерастала в массовую. Это было жутко — стоило заплакать одному, и тут же рыдать начинали все вокруг. Сейчас психологи работают индивидуально, системно, в рамках отдельных проектов.

Иногда сюда — порой прямо с вокзала — попадало больше тысячи человек в день. Им было нужно одеться, обуться, умыться, получить поддержку на самое первое время. Сейчас такого потока нет. Напротив, часть беженцев была вынуждена вернуться домой, потому что до сих пор нет никаких госпрограмм, помогающих переселенцам адаптироваться.

Те, кто остались, уже более-менее обустроены и трудоустроены.

Поэтому сейчас мы помогаем в первую очередь семьям с системными проблемами, которые за счет государства решить нереально. Это семьи с лежачими больными, с тяжелыми детьми, со взрослыми, которые по объективным причинам не могут выйти на работу.

Например, у нас есть мама-одиночка с двумя детьми, один из которых — инвалид, второй — слишком маленький, чтобы ходить в садик. Пока младший хоть немного не подрастет, семье нужно помогать.

Или женщина с лежачей, умирающей матерью, от которой нельзя отойти больше чем на два часа. Да, тут нужно поддержать и, скорее всего, потом помочь похоронить близкого человека. Это, кстати, отдельная проблема. Места на кладбище у нас все еще выделяются по месту прописки, и у людей есть, как правило, лишь два выхода. Искать крошечное село и просить, чтобы там на кладбище выделили место. Или возвращаться с гробом на место прописки.

Конечно, занимаемся проблемой закупки медикаментов, расходников для операций — тем, что государство на себя не берет.

— То есть вы приблизились к формату более-менее стандартной благотворительной организации.

— Мы приблизились к формату социальной службы, такой, какой она должна быть.

Если у семьи есть определенный набор проблем, некоторые из них можно закрыть сразу. Но есть проблемы, которые нужно тянуть на протяжении какого-то времени. Это работа социальной, патронажной службы.

В идеале всем тем, чем занимаемся мы, должно заниматься государство.

— Нет ли желания масштабироваться, перемещаться в регионы?

— Мы бы очень этого хотели, и периодически ставим перед собой такую задачу. Но у нас пока не хватает ни времени, ни человеческого ресурса.

Причем двигаться, как ни странно, мы хотели бы не на восток. Там хватает активных ребят. А вот в Центральной и Западной Украине людей, которые занимаются переселенцами, практически нет.

Но с регионами мы и сегодня работаем. В том числе и в рамках наших детских проектов. Мы проводим интеграционные поездки, когда сюда приезжают школьники с востока с экскурсиями; программы для переселенцев; совместные проекты — очень важно, чтобы дети научились жить друг с другом, чтобы ребята из Киева адекватно воспринимали сверстников с востока.

— Разве на уровне детей существует противостояние?

— Все было бы прекрасно, если б не вмешивались взрослые. У всех детей есть родители, а у родителей — собственное мнение.

Если в начале войны беженцев из-под бомбежек встречали, спасали, сопереживали, то сейчас ситуация изменилась. Государство не пожелало взять на себя ответственность за переселенцев. И в итоге оно занялось формированием общественного мнения — если вы слышали, что говорит с экранов телевизора, например, нынешний вице-премьер, а ранее министр соцполитики Розенко... «Мы не будем кормить террористов» — это о пенсионерах на неподконтрольных территориях!

— Вы считаете, что это не просто глупые перегибы отдельных чиновников, а осознанная информационная государственная кампания?

— Тот же г-н Розенко негодяй, но ни в коем случае не дурак.

В основе проблемы лежит дефицит бюджета.

«Мы не будем платить — но не потому, что мы не справились, не потому, что мы допустили все мыслимые и немыслимые ошибки. Мы не будем платить, потому что они — плохие».

До прошлого года такой агрессивной политики со стороны государства не было. И агрессивной она стала только на экономической почве.

Улица бесполезна

— Те формальные условия, которые государство поставило перед переселенцами для доступа к социальной помощи, многие считают дискриминационными: чего стоит только система мобильных бригад, которые должны проверять фактическое наличие переселенцев в местах временной регистрации. К пенсионеру из Полтавы мы ведь таких требований не предъявляем! Но готовы ли переселенцы отстаивать свои права в юридическом и политическом поле, готовы ли к международным искам против государства, к информационному давлению?

— Некоторые готовы отстаивать свои права, и ряд организаций, например «Донбасс SOS», помогают им оформлять иски, в том числе в международные суды. Конечно, процент таких людей все же недостаточен, чтобы переломить ситуацию.

Но нужно понять и пассивных — люди боятся. Боятся остаться даже без той мелочи, которая у них есть. Они оказались между двух огней: выехали сюда, хотя в Россию уехать было проще. Банально звучит, но ногами они проголосовали за Украину. И дома их не очень-то и ждут. Здесь же им объясняют, что все проблемы в стране — из-за них.

Туда возвращаться очень не хочется. А здесь идет отторжение. Конечно, в такой ситуации очень немногие рискнут делать громкие заявления.

— Есть ли вероятность того, что переселенцы самоорганизуются в некую мощную структуру для отстаивания своих общих интересов?

— Единственный общий признак, который их всех объединяет, — что они переселенцы. А этого откровенно недостаточно, люди ведь очень разные.

Вот почему не объединяются волонтерские организации?

— Да, кстати, почему? Ведь по сути у вас имеется масса общих интересов и проблем — например, формирование комфортного юридического поля.

— Есть волонтеры, которые занимаются помощью военным, переселенцам, детям, помощью материальной, технической, юридической и т. д. И это принципиально разные люди, разные сектора работы.

У переселенцев та же проблема. 1,5 млн. человек не могут объединиться, да и зачем? Как такой толпой можно решить, например, проблему со злополучной справкой переселенца, которую требуют для оформления пенсии и других социальных выплат?

Очень малое количество компетентных людей способны вычитывать законы, предлагать поправки, работать в группах при министерствах и т. д. В этом и так участвуют все, кто хотел и мог.

— Но чтобы поправки были приняты, необходимо давление. Вы же сами выходите под Кабмин — разве ваша борьба за изменение нынешней системы социальных выплат не стала бы более эффективной, если бы акции были более массовыми?

— Это не совсем правильное слово — борьба! Не борьба! Я не хочу еще одной революции, я хочу, чтобы научились работать эти. Пусть и с помощью наших пинков.

Поэтому мы и не выводим много людей на улицы. Наоборот, когда из регионов предлагают привезти несколько тысяч человек на акцию, мы говорим: «Не надо». Чего мы этим добьемся? От того, что миллион человек выйдет на демонстрацию, ситуация не поменяется.

— Удается ли наладить взаимодействие с Минсоцполитики, есть ли обратная связь?

— На самом деле от Минсоцполитики ничего не зависит. Его в принципе нужно расформировать — это слишком большая структура для тех задач, которые оно решает.

Сейчас создано отдельное Министерство по вопросам временно оккупированных территорий и внутренне перемещенных лиц, его возглавляет Вадим Черныш. Посмотрим, как оно будет работать. Финансирование ему было выделено всего 1,5 месяца назад, а до этого вся структура представляла из себя три человека в комнатке в ЦИКе, эдакое «министерство на коленке». Оно только рождается.

Еще до того, как оно заработало, мы встречались достаточно широким кругом, и положение о министерстве писали в том числе и волонтеры.

Я не могу сказать за всех волонтеров, но мне озвученная позиция Черныша близка. Хотя она очень непопулярна. У меня такое ощущение, что министерству развернуться не дадут, его сожрут до того, как оно успеет сделать хотя бы пару шагов.

— Возможен ли резкий отказ от нынешней критикуемой системы работы с переселенцами или для реформы нужен некий переходный период?

— Система только теоретически выстроена, а практически она не работает и работать не может. Те же мобильные группы не ходят по квартирам — ресурса нет. Они существуют лишь на бумаге. По домам ходят только работники собесов, социальные инспекторы. И их не хватает и не будет хватать.

Мы пару недель назад ездили на восток. В Константиновке, например, 48 тыс. зарегистрированных переселенцев и 4 социальных инспектора. В Краматорске 78 тыс. переселенцев и 8 инспекторов. В Северодонецке почти 57 тыс. переселенцев и 5 социальных инспекторов. Мы подсчитали: чтобы выполнить норму закона и раз в полгода проверить каждого, социальный инспектор должен — без выходных, праздников, не отвлекаясь на другую работу — в день обходить минимум 68 человек.

— А сами районные собесы порождают сигналы паники, посылают их наверх? Нервная система государства работает?

— Абсолютное большинство начальников собесов, с которыми мы разговаривали, признаются, что не готовы устраивать шум. Ну, уволят их. А на их место придут те, кто вообще некомпетентен, и ситуация станет только хуже.

— Но послушайте, если даже сигналы снизу не порождаются, то у официального Киева есть все основания притворяться, что формально все в порядке, и избегать реакции на кризис.

— В Киеве, конечно, все знают и все понимают.

Да и реакции от властей ждут очень простой. Главное требование общественников — отвяжите справку переселенца от всех остальных выплат, кроме самих «переселенческих». Этим решится огромное количество проблем.

Люди, которые получают пенсии, пособия по инвалидности и прочие социальные выплаты, — это одна группа. Те, кто претендует на «переселенческие» 400—800 грн., — другая группа. Да, есть семьи, которые без последних выплат не выживут.

Например, у нас есть подопечные — мама с пятью детьми. Папа их бросил. Младший ребенок еще не ходит в садик. И хотя мы перевезли семью в маленький город, где низкие цены на аренду жилья, хотя мама, уложив детей спать, бежит мыть подъезды — она не заработает достаточно, и без «переселенческих» выплат им не выжить. Старший сын поступает в военное училище, собирается еще свой город освобождать — им куда, возвращаться на оккупированные территории?

Но есть семьи, которым эти выплаты не нужны! Однако государство привязало все социальные пособия к справке, более того — привязало таким образом людей к месту регистрации.

Чем чиновники аргументируют необходимость справки переселенца? Тем, что это мера по борьбе с «пенсионным туризмом». Тут у меня большой вопрос — мы больше не считаем жителей оккупированных территорий своими гражданами? У нас нет официальных оснований ущемлять конституционные права граждан по территориальному признаку! Они имеют те же права на пенсии и детские пособия, что и все остальные — даже если приезжают с оккупированных территорий.

Если бы государство смогло принять и осуществить программу, по которой переселенцы обеспечиваются хотя бы жильем, — тогда еще можно было бы предъявлять претензии.

— Проблема жилья выглядит откровенно неподъемной. Встречали ли вы неординарные предложения, которые бы могли привести к ее решению?

— В жилищном вопросе я государству страшно не завидую. Когда ему придется решать эту проблему, оно столкнется еще с одной — реакцией огромного количества местных льготников, стоящих в безнадежной очереди на жилье десятилетиями. Почему решили их обойти?

Что же касается перспективных моделей, то интересные идеи предлагали датчане: строительство с нуля поселков с инфраструктурой и производством — с помощью дотаций из-за рубежа. Вопрос тогда уперся в сложности с землеотводом.

Главная проблема в том, что нельзя строить жилье в чистом поле. Если нет в шаговой доступности работы, садика, школы, больницы, люди будут вариться в собственных проблемах. Так, возле Харькова получился совершенно чудовищный городок. Он очень неудачно спроектирован и построен.

Активно муссируется тема — давайте всех поселим в наши брошенные, вымершие города. Это абсурд! И дело даже не в том, что там негде работать. Вложить в восстановление инфраструктуры такого города нужно намного больше, чем обошлось бы строительство нового!

— Может ли отсутствие прогресса в решении жилищной проблемы подтолкнуть вынужденных переселенцев к тому, что они станут бежать за рубеж?

— Скорее это подтолкнет — и уже подталкивает — людей к тому, чтобы возвращаться обратно. Если не будет крупномасштабных военных действий.

Главная проблема переселенцев: они нуждаются в жилье и земле. Это делает их в глазах любой власти лютыми врагами // sq.com.ua

Искусство выталкивания

— Вы не раз объясняли, что помощь проблемным семьям должна быть творческой — не всегда правильно давать людям то, о чем они просят. Можно ли выстроить эту работу в понятный алгоритм?

— Не бывает в таких вещах алгоритмов. Здесь помогает только близкий, в том числе эмоциональный, контакт с семьями. И порой даже двух-трех месяцев недостаточно для того, чтобы в полной мере оценить ситуацию и потребности.

Цепляешься за человека и начинаешь погружаться в его проблемы. И понимаешь, что он пришел попросить медикаменты, а нужно ему найти жилье или восстановить документы. Чем больше человека знаешь, тем легче ему помочь и тем проще его вытолкнуть на самостоятельные рельсы. А многих нужно действительно просто вытолкнуть, и все у них дальше будет хорошо. Если помощь оказываешь разумно, если умеешь вовремя сказать «нет», не обидев человека, то люди достаточно быстро адаптируются.

Что касается верного определения потребностей, попробую объяснить на примере. Дружественный фонд «31 июня», который занимается помощью недоношенным детям, передал нам семью, где третий ребенок родился весом 750 г, с массой медицинских проблем. Папа со старшими дочками остался на востоке на украинской территории, маме с младшим приходится быть в Киеве — они постоянно перемещаются по кругу между больницами.

Первоначально семья обратилась к нам за помощью в приобретении медикаментов. Мы помогли оплатить расходные материалы для операции. Но почти сразу стало понятно, что маме с ребенком нужно жилье в Киеве — ездить через полстраны нет никакой возможности. Помогли снять квартиру. Но теперь ясно, что нужно помочь папе найти работу в столице, чтобы семья могла сюда переехать — к сожалению, младший ребенок будет нуждаться в медпомощи еще очень долго, а мы не можем долго снимать для них квартиру, семья должна стать самостоятельной.

Чтобы вести такую работу, нужен постоянный контакт. Многие люди не способны сформулировать, что им нужно. Да я сама-то не знаю, чем мне можно помочь!

— Одним из ключевых аспектов социальной адаптации является трудоустройство. Как можно выстроить механизм решения этой проблемы для переселенцев, если рынок труда фактически обвалился для всей страны?

— Тут не может быть одного механизма для всех. Я знаю высококлассных специалистов, которые не могут найти работу, — они неспособны опустить планку своих ожиданий. Есть люди, которые, напротив, готовы хвататься за что угодно.

Сейчас я с большим восторгом наблюдаю, как одна из наших подопечных семей осваивает сельское хозяйство — абсолютно городские люди, которые никогда не жили в селе. Кролики, гусята, помидоры — и все с таким восхищением! Другие же в такой же ситуации не могут сменить модель поведения.

— Ваша деятельность предполагает, увы, и неизбежные неудачи. Часто приходится признавать поражение, сталкиваться с суицидом, сломавшимися людьми?

— Я про эти случаи очень не люблю говорить — когда понимаешь, что бьешься, но все равно ничем не поможешь.

Была семья, где у мужа обнаружили онкологию. 9 курсов они оплатили самостоятельно и нигде не просили помощи. Потом закончились все возможности, и тут выяснилось, что у человека был неправильный диагноз, неверно определили тип опухоли. Мы оплатили пару курсов химиотерапии, но было поздно. Осталась вдова с двумя детьми. Она хорошая, заботливая мама, борется — но стержень из нее вынули, она сломалась. Это страшно. Особый ужас заключался в том, что семья целый год даже не могла забрать урну с прахом близкого человека — некуда было.

Был еще кошмарный случай, когда обратилась семья с просьбой помочь похоронить мужчину. Он три месяца проработал в одном крупном магазине, и ему не выплатили зарплату. Человек повесился — сломался.

По ночам снятся не те, кого спас, а кому не смог помочь. Они остаются с тобой навсегда. Маленькое внутреннее кладбище носить с собой очень тяжело.

— Вы когда-то говорили, что желали бы построить детский хоспис. Как это согласуется с вашим тяжелым восприятием «собственного кладбища»?

— Не все кладбища равноценны. Есть люди, которые понимают, что умрут, и все вокруг знают, что они умрут. Мы говорим о паллиативных больных, которых невозможно вылечить. Но есть еще качество смерти.

Я очень хочу детский хоспис, безумно хочу. Это мое. Как ни странно, смерть ребенка не настолько большая трагедия — по сравнению с тем, как он умирает.

Пока что я вынашиваю эту мечту.

Теплые связи

— В июне вы показали в Киеве свой фильм «Билет до Амстердама» — про детей с синдромом Дауна. Хотел поблагодарить вас за то, что представили в ленте Виталия Люботу — режиссера и создателя первого в Украине театра для особенных актеров, людей с разными функциональными нарушениями. Мне приходилось писать о нем — это просто потрясающий фанатик своей идеи, очень светлый человек. Фильм вы вместе с супругом, оператором Сергеем Тахмазовым, снимали еще до событий 2014-го. Нет ли желания вернуться к режиссерской работе с новым, потрясающим материалом из вашей нынешней жизни? Ведь у вас что ни история — то готовая драма.

— Это не надо снимать! Снимать нужно извне, то, во что сам не погружен. Если ты полноценный участник событий — неизбежно соврешь, и сам будешь знать, что врешь.

— Как волонтер определяет для себя ту группу людей, с которой желает работать, кому надеется помогать? Почему одни помогают переселенцам, а другие военным, одни бродячим собакам, другие детям?

— Это зависит от того, кто в какую исходную ситуацию попал. У меня муж что, с детства мечтал помогать танкистам? Просто однажды волонтеры спросили меня, не могу ли я порекомендовать оператора, который бы помог снять их работу и жизнь подразделения. Так муж поехал поснимать — и те танкисты стали его подшефными, потому что его эмоционально зацепило.

Точно так же я эмоционально зацепилась за очень небольшую историю с переселенцами — а она переросла в очень большую.

— И теперь вы счастливы на своем месте?

— Ну, когда удается выспаться. (Смеется.)

Нет, постоянно чувствовать себя счастливым, конечно, невозможно. Обязательно кто-то позвонит с бедой и поставит новую задачу.

— Чем может помочь вам потенциальный донор? Раз вы перестали принимать вещи, вам нужны теперь только деньги?

— Учитывая, что в основном мы сейчас занимаемся медицинскими проблемами, действительно, нужны живые деньги. Но также взрослые памперсы, урологические прокладки, одноразовые пеленки для маленьких и для взрослых...

— Но наверняка вы можете приобрести эти предметы по более низкой цене, чем обыватель в аптеке. Следовательно, перечислить деньги — эффективнее, чем самому покупать памперсы?

— Эффективнее перевести деньги. А правильнее — купить пачку памперсов и лично отнести тем, кому они нужны, бабушке или дедушке. Это тоже то, что пытаемся делать и пропагандировать. Очень хороший формат, когда люди устанавливают живой контакт, без посредника.

Во-первых, благотворители видят отдачу. Во-вторых, многие нуждающиеся сюда обращаются просто потому, что им не с кем общаться. Людям чрезвычайно нужны теплые связи — не меньше материальной помощи.

Волонтерский центр по-прежнему работает на Фроловской, 9/11 (тел. 063-233-09-91).

Помочь ему можно, перечислив средства на счет благотворительного фонда «Свои» (код ЄДРПОУ: 39293651, р/с 26007052620401 в ПАО КБ «ПРИВАТБАНК» , МФО 320649).

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Сергей КУЛИШ: Охочусь только на медали

Никогда не смогу ногой дверь открыть и сказать: «Вот, я олимпийский призер, давайте...

Коломия оголосила суверенітет

«Гройсман, колишній досвідчений міський голова, вже починає забувати проблеми, які...

Владимир ХОЛОПОВ: «На Евро будем биться за медали»

То, что мы сильнее действующих чемпионок континента — было доказано дважды

Судьба телефонистов

Одесса занимает первое место в Украине по числу граждан, официально работающих за...

Украина станет жить лучше, когда власть начнет...

Если у вас нет средств на собственное воспроизводство, обеспечивающее определенную...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка