Руслан Гринберг: Украина ментально в Европе, а материально с Россией

№13-14(735) 14-20 августа 2015 г. 13 Августа 2015 4.5

Руслан ГРИНБЕРГ— один из самых авторитетных экономистов России. С 2005 г. он возглавляет Институт экономики Российской академии наук. Доктор экономических наук, член-корреспондент РАН, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова, президент Новой экономической ассоциации, главный редактор журнала «Мир перемен», автор более чем 300 научных работ, посвященных экономической теории и проблемам постсоветского пространства, а также роли государства в современной экономике.Руслан Гринберг

Руслан Семенович остается сторонником важной роли государства в экономике и называет большой проблемой российской власти то, что она продолжает держаться за рыночную экономику «без берегов», от которой, по его словам, уже отказались на Западе после кризиса 2008—2009 гг.

«Одни по-прежнему преданы идеям централизованного планирования, другие исповедуют доктрину радикального либерализма. Как говорится, «оба уклона хуже», — отмечается в авторском предисловии к книге Руслана Гринберга и Александра Рубинштейна «Индивидуум Государство: экономическая дилемма» (М.: Весь мир, 2013).

Об этих уклонах, которые автор называет «теориями прошлого века», и о бурных событиях наших дней Руслан Гринберг рассказал в интервью «2000».


— Руслан Семенович, вы были одним из немногих представителей российской элиты, еще до присоединения Крыма публично заявивших, что это будет стоить России надолго испорченных отношений с Украиной. Хотя Украину руководство РФ рассматривало как стратегически важное дополнение к Евразийскому экономическому союзу.

Предупреждали вы и об экономических санкциях, которые Запад введет в отношении российского бизнеса и капитала. Два этих аспекта — российско-украинские отношения и влияние санкций на процесс модернизации РФ, а через нее и на Украину — будут ключевыми в нашем разговоре.

Но прежде хотел бы задать такой вопрос. В одном из интервью вы говорили, что вручили высшему руководству России свою концепцию построения социальной рыночной экономики. Однако и другие экономисты и политики преподносят Владимиру Путину свое видение будущего страны, отличное от вашего. Какие экономические теории и веяния сейчас наиболее популярны в России и имеют шансы овладеть массами в ближайшие годы?

— И в России, и на Украине, да и вообще на постсоветском пространстве мы очень склонны перенимать «прогрессивные» на данный момент на Западе теории — независимо от того, любим мы этот Запад или ненавидим, мы все равно именно там ищем философский камень «без учета места и времени».

Но если они после кризиса 2008—2009-го уже похоронили рыночный фундаментализм и начали поиски новой доктрины, то в России рыночный фундаментализм, к сожалению, все еще в очень большой моде. Поэтому разнообразные призывы к так называемым структурным реформам сводятся к тому, чтобы убрать все бесплатное, грубо говоря, заставить человека от роддома до могилы за все платить самому.

Но это огромный регресс, возвращение к первозданному капитализму XVIII—XIX веков под благородным кличем «назад к Смиту». И это очень важный момент. В России сумасшедший уровень неравенства, и поэтому многие люди мечтают о возврате в прошлое, а значит, о плановой экономике. Причина в том, что у нас дискредитированы сами понятия рынка и демократии.

— Не странно ли, что, с одной стороны, происходят усиление роли государства, централизация в политике, а с другой — в экономике роль государства не расширяется?

— Да, здесь есть парадокс. Многие меня спрашивают: «Как же так, ты за государственное регулирование, государственно-частное партнерство, но ведь ты видишь, что это и так огромный гнет». И это правда. Не знаю, как все будет складываться в случае с Украиной. Украина — это special case (особый случай, исключение. — Ред.), как говорится. Но у нас, если говорить попросту, государство не вмешивается туда, где оно должно быть, и вмешивается туда, где его быть не должно.

Наука, образование, культура, здравоохранение, структурная политика — всего этого не существует, одни ритуальные заклинания. Есть такой рейтинг Do It Business, а я свой придумал, российский: «Доить бизнес», от слова «доить». Наше государство занимается дойкой бизнеса, и это очень плохо. В этом смысле государство вездесуще, оно присутствует везде. Поэтому в споре с рыночными фундаменталистами, которые называют государство, мягко говоря, неэффективным, мой ответ таков: «Государственные капитализмы бывают хорошие и плохие. Вот у нас — плохой».

— Вы как раз затронули следующий вопрос. Стимулирование мериторных (опекаемых) благ, к которым относятся образование и наука, здравоохранение, культура, — явление далеко не новое в истории. Ушедший в прошлое СССР на пике своего развития был одним из ярких примеров такого стимулирования, равно как и подавления противоположных — демериторных (недостойных) благ, к которым можно отнести тунеядство, наркоманию, алкоголизм и т. д. В чем все-таки новизна для науки концепции экономической социодинамики, разработанной вами вместе с А. Я. Рубинштейном?

— Концепция экономической социодинамики является концепцией равновесия, которая примиряет индивидуализм и холизм (от греческого holos — целый, весь, всеобщий). Есть рыночная свобода, есть просто свобода, а есть справедливость. Это не одно и то же. Эти две великие ценности, если они обе реализуются и находятся в равновесии, — большое благо для любого государства.

В 1917 году наша страна выбрала справедливость, но пожертвовала свободой, отсюда диктатура пролетариата и диктатура одного человека. А в 1991-м русская интеллигенция прежде всего, хотя и украинская сюда включается, жаждала свободы после 70 лет ее отсутствия. Горбачев ее дал, но он хотел сохранить и справедливость.

Не получилось. Мы бросились в другую крайность: решили, что свобода превыше всего, а справедливость — это и есть свобода. Думали, образно говоря, что колбаса вырастает прямо из свободы. Просто нужно дать людям свободу — и все будет хорошо, будут 400 сортов сыра и 500 сортов колбасы.

Я пытался объяснить абсурдность подобных представлений своим собеседникам в 91-м году на пляже в Ялте. Они, однако, глядя на меня как на какого-то недоумка, говорили, что Россия просто такая ленивая страна, которая ничего не хочет делать, ест украинское сало — и нужно отползти от нее подальше. Мне это было смешно, но получилось так, как получилось.

Мы начали наши реформы, полностью проигнорировав предыдущий этап развития. Такие циклы инверсии — вообще наша «фишка». Если посмотреть на русскую историю, это легко увидеть. Сначала жутчайшая диктатура и тоска по свободе. Потом начинается свобода, рушится государство, народ вновь жаждет порядка. Возвращаемся к диктатуре. И опять пошло-поехало: «надоело», «позор», «ужас» — опять получаем свободу, игнорируя всякие законы, ничего не получается, и снова призываем «папу».

В экономике это слепая вера то в план, то в свободный рынок. Я вижу в этом большую проблему. Есть такие товары и услуги, которые рынок не создает или создает в малом количестве. Поэтому возникает некий коллективный интерес в их дополнительном производстве. В концепции говорится о том, что существуют общественные и частные интересы. Причем общественные не являются суммой частных. Главное — достичь равновесия между государственной активностью и частной инициативой.

Было бы хорошо, если бы одна частная инициатива со всем справлялась. Но она не справляется. В этом смысле рынок близорук, у него очень короткое видение.

С одной стороны, это незаменимая организация материальной жизни людей. Иными словами, «рыночный» и «нормальный» — это синонимы.

Но с другой стороны, нужно рынком управлять. И эту функцию может выполнить только государство. В то же время должны быть прописаны четкие демократические механизмы, чтобы не было вечно правящих партий, призванных реализовать общественные потребности.

— И Украина, и Россия остро нуждаются в модернизации. Но у вас об этом, по крайней мере, говорят (и что-то делают). У нас все реформы сведены к встраиванию в общеевропейский контекст — имплементации европейского законодательства, технических регламентов и т. д. Как вы полагаете, к чему приведет Украину копирование европейской жизни и пригоден ли такой путь для России?

— Копирование без учета места и времени — это, я считаю, самый большой упрек, который можно предъявить русским реформаторам, независимо от того, под Ельциным они, под Горбачевым или под новыми лидерами.

— Как мы понимаем сегодня, оценка итогов существования и деятельности СССР является водоразделом для сегодняшних России и Украины. Во всяком случае, при взгляде из Украины складывается впечатление, что в России большинство населения оценивает СССР как факт безусловно исторически положительный, а в Украине «контрольный пакет акций» получили пассионарные отрицатели советского строя. Можно ли и эту разницу оценить с точки зрения социодинамики?

— Я не думаю, что социодинамика имеет к этому прямое отношение. Но население смирилось со своей судьбой. Идет так называемая атомизация социума — мы становимся разобщенными. Несмотря на разговоры ряда историков о том, что у нас крепкие традиции дружбы, братства, — все это, к сожалению, разрушается.

— Казалось бы, санкции, введенные против России после присоединения Крыма, должны стимулировать импортозамещение. А как на практике? Оцените, пожалуйста, перспективы этого процесса в различных областях производства и технологий, в том числе банковских и финансовых.

— Кое-какие успехи есть. Что-то происходит в сельском хозяйстве, производстве сыра, животноводстве. Хотя в основном в импорте появились другие страны, заместившие государства, которые эти санкции инициировали. А ведь существует еще и контрабанда... Если не учитывать сельское хозяйство, дела обстоят не очень хорошо. Пока все больше ритуальные заклинания.

— Почему?

— Хороший вопрос, хороший... Ну, потому что инерция очень мощная. Если 25 лет ничего не делали, то как можно быстро наверстать упущенное? Во-первых, нужно целеполагание. Во-вторых — мощное финансирование отобранных приоритетов. В-третьих, надо существенно повысить качество человеческого потенциала.

Вот я, например, очень люблю футбол и приведу аналогию из этой сферы: если из десяти ударов у тебя только один в створ ворот (да и тот слабоват), то сколько ни плати — ничего не получится.

Такая же история с импортозамещением.

В любом случае это процесс медленный, и он не может идти по всему фронту экономики. Тут должны быть приоритеты, но у нас их нет. С одной стороны, мы выступаем за импортозамещение и говорим, что необязательно поддерживать все отрасли. А с другой — есть опасения и сомнения: нужно ли идти по пути узкой специализации.

— Уместно ли говорить о перспективах полноценной реиндустриализации РФ? Как и с кем она будет производиться?

— Реиндустриализация остро необходима, и ее нужно проводить с Европейским Союзом и Китаем, но так, чтобы, не теряя собственных интересов, производить товары, способные конкурировать на рынках ЕС и КНР.

Время не на нашей стороне, это нужно признать. Советские традиции в научно-технологической области умирают, молодые люди не идут в эти сферы. Эстафета разрушена, кому передавать палочку? Люди моего возраста и старше — можно назвать их советскими людьми — хорошо учились, имели много интересных навыков, но потом они перестали быть востребованными. А сейчас, когда востребованность повысилась, например в ВПК, человеческий потенциал очень сильно подводит. Это большая проблема.

— В какой срок она может быть решена, можно ли говорить об одном поколении?

— Да нет, я думаю, сейчас все будет происходить быстрее. Конечно, при условии, что государство станет об этом заботиться. Оно должно выстраивать приоритеты, но пока не делает этого. В «тучные годы» государство этим не занималось, потому что и без того все было хорошо. Когда доходы растут у всех, а у богатых особенно, — с этим можно мириться.

А вот когда наступают такие времена, когда по идее доходы должны понизиться у всех, но происходит совсем не так, — тогда начинаются распределительные войны. Это свойственно и Евросоюзу, и нам, и с этим нужно считаться.

— Одна из декларируемых задач сегодняшней России — создание полноценного валютного союза, т. е. вовлечение в ЕАЭС других стран, причем необязательно постсоветских. Кто из потенциальных кандидатов наиболее близок к этому? Вьетнам, Иран, Индия? Как конфронтация с Западом повлияла на этот процесс?

— Валютный союз — фантазия в чистом виде. У немцев есть выражение «шнапс-идея» — идея, возникающая, когда выпьешь шнапса и он ударит в голову. То есть ерунда, к сожалению. Хотя один работающий валютный союз существует реально — это Европейский валютный союз. Правда, и он, как вы знаете, испытывает сегодня огромные трудности.

Что же касается экономической интеграции в ЕАЭС, то ее углубление и расширение вполне возможно. Вот приняли туда Армению, Киргизию. Украину скоро примут (Шутка).

— Нельзя не затронуть тему общего постсоветского индустриального наследства, к которому можно отнести разработки в области ракето- и авиастроения, двигателестроения и энергетики. В некоторых сегментах производства украинские предприятия остаются флагманами на постсоветском пространстве и сумели сберечь больший потенциал, нежели их российские коллеги. Можно ли говорить об общем будущем этих технологий в контексте нынешних отношений между нашими странами — или это уже закрытая книга, о чем часто предупреждают украинцев российские политики?

— Я думаю, что книга не закрыта, все будет зависеть от скорости процесса политического урегулирования на Донбассе. Еще есть шансы на реанимацию нашего экономического и военно-технического сотрудничества с Украиной, если политического урегулирования удастся достичь. Если нет, то трудно говорить о каком-то сотрудничестве. Будет длинная прозябательная фаза сосуществования обеих бывших братских советских республик.

— За это время не утратим ли совместный потенциал?

— Многое будет утеряно, но не все. Все-таки ментально мы очень близки. Некоторые важные изделия, которые мы могли бы создавать в кооперации с Украиной, — уникальная вещь, которая интересует только нас.

Весь мир — от Китая до Америки — не очень-то скорбит по поводу примитивизации структуры наших экономик, которая произошла на постсоветском пространстве. Первыми жертвами, конечно, стали Украина и Россия. Если хотим иметь более или менее приличную экономику, мы должны исправлять эту ситуацию.

Сотрудничество возможно не только в сфере технологий. Можно много говорить о потенциальном зерновом союзе, потому что мир находится в таких условиях, когда продовольственный фактор будет играть очень важную роль. Здесь у нас есть большие резервы, но они так и останутся резервами, пока не будет всеобъемлющего договора между Киевом и Донбассом.

— В то же время действительно реальной частью импортозамещения, которое реализуется в России, стало замещение продукции украинских производителей в ВПК, николаевских турбин, двигателей и т. д. Можно ли будет к ним вернуться, если они уже будут замещены?

— Это ведь дело такое: исчезнут одни цепочки — появятся другие. Единая промышленная политика России, Украины, Белоруссии и Казахстана еще возможна. Конечно, без Украины она будет не такой полноценной, как хотелось бы. А в отношении Киева мы должны понимать, что Украина ментально уже в Европе, что бы там ни было. А материально она с нами. И это большая трагедия народа.

Должен к тому же заметить, что и мир в общем-то заинтересован в примитивной Украине, поставляющей в лучшем случае продовольствие. Я сам был свидетелем разговора Леха Валенсы с Михаилом Горбачевым во время обеда в Сопоте, когда Валенса говорил, что надо всю Украину отправить на поля. Потому что у европейцев плохое продовольствие, химия, а у них — прекрасная земля, навоз, вот пусть и ковыряются.

— Тот же Валенса говорил, что Украина должна производить для Европы зерно, а тракторы должны быть польскими.

— Да, это высказывание в том же духе.

— Евразийский союз вообще возможен без Украины?

— Возможен, он существует уже сейчас. И надо сказать, что многие элементы этого договора реально работают. Но без Украины этот союз хрупок.

Однако есть интересный момент: после — или в результате — украинского кризиса Европейский Союз вдруг признал де-юре Евразийский союз. Это осталось почти незамеченным для народа и мировой общественности, но это большая наша победа.

Дело в том, что до этого момента европейцы всегда отрицали необходимость каких бы то ни было интеграционных шагов на постсоветском пространстве. Распад Советского Союза был для них радостью, и они считали, что нечего его восстанавливать. Я всегда боролся против их абсурдных опасений, что будто бы любое интеграционное начинание, будь то России с Казахстаном, или Белоруссией, или Украиной, — это «восстановление русского империализма».

А сейчас идут разговоры, причем на уровне первых лиц — Франсуа Олланда и Ангелы Меркель, — что мир нуждается в интеграции двух образований, с тем чтобы возник «общеевропейский дом от Лиссабона до Владивостока». И, кстати говоря, это дает шанс и Украине быть не яблоком раздора, а мостом в этом пока еще только воображаемом мире.

— Об этом говорил и Виктор Янукович накануне Евромайдана — хотел быть мостом...

— Молодец, правильно говорил. Если бы еще не был таким недальновидным и подписал бы в Вильнюсе эту малозначащую бумагу.

А вообще-то Украина многое потеряла как до, так и после своего революционного порыва, как это ни прискорбно. При благородных намерениях получилась социально-экономическая катастрофа, выход из которой пока не просматривается.

— В ваших интервью до наступления российско-украинского кризиса ощущался оптимизм по поводу возможности вступления Украины в Таможенный союз и одновременно прогноз длительной мировой однополярности как неизбежности. После начала вооруженного конфликта на Донбассе есть понимание того, что «скорее всего, под влиянием событий на Украине строительство нового мирового порядка претерпит серьезную трансформацию.

В первую очередь это приведет к утверждению многополярности, с которой США и Запад должны будут смириться. Но это произойдет не сразу. Скорее всего, нам придется жить в условиях, по точному выражению академика Сергея Рогова, «многополярного хаоса»*.

Ваш прогноз: как этот «многополярный хаос» повлияет на сегодняшнюю Россию, удастся ли Украине стать частью Евросоюза и способны ли «тектонические разломы» трансформировать мировую экономику?

— Украинская драма или трагедия — это, с одной стороны, следствие очередной ссоры между Западом и Россией, а с другой — причина ее усугубления.

Если бы многополярный мир строился на принципах равноправия и на мирных принципах — как должно было бы быть в результате Парижской хартии, которую Горбачев подписал вместе с лидерами западных стран, когда мы приготовились жить в другом мире, — ничего подобного бы не случилось.

Сегодня же многополярный мир формируется стихийно и напоминает политику XIX века — баланс сил, когда каждый ищет себе ситуативно партнера в интересах собственной безопасности. Мы живем в мире, в котором вновь доминируют национальные эгоизмы. Намечается реальный откат от мультикультурализма и возвращение к националистическим установкам, а это, на мой взгляд, большой регресс.

И все-таки многополярный мир неизбежен, потому что Америка, будучи самым большим, сильным и богатым государством, похоже, уже не в состоянии управлять мировыми делами. Независимо от того, правильно они себя ведут или неправильно, они просто на это неспособны. Как любят говорить китайцы: «путь с вершины ведет только вниз».

Пока же неопределенность будущего растет, порождая множество вопросов. Продолжится ли интеграция Европы? С кем будет Россия — с Европой или с Китаем?..

Ясно лишь, что в обозримой перспективе в мире будут два лидера — нисходящая Америка и восходящий Китай. Но здесь важна скорость нисхождения. Многие ошибаются, думая, что США уже себя изжили. Это, конечно, не так, но ясно, что и Соединенные Штаты, и евроатлантическая цивилизация в целом уже не будут однозначно доминировать. Уже есть Китай вместе с другими преуспевающими азиатскими государствами, хотя между ними тоже существуют противоречия.

В целом же мой прогноз сводится к тому, что прогнозы давать нельзя. Сегодня США и Китай больше сотрудничают, чем соперничают. Но могут начать и соперничать, особенно если Китай станет военной державой. А он станет. И тогда возникнет совсем другая история.

Россия в этой ситуации имеет шансы стать серьезным мировым игроком только в кооперации с Европой, но для этого нужно снова с ней подружиться, восстановить утраченное взаимное доверие. Конструкция «нового общеевропейского дома от Лиссабона до Владивостока», в котором достойное место имела бы и Украина, могла бы способствовать формированию третьей мощной силы. Но это мои wishful thinking пока. Хотя когда-нибудь, возможно, это станет реальностью.

— Вы считаете, что отношения России и Запада еще не дошли до стадии «холодной войны»?

— Не дошли. Но вообще это ведь слова, все зависит от того, какое содержание в них вкладывать. Суть «холодной войны» в прошлом веке сводилась к противоборству двух систем с разными идеологиями. А сейчас идеологии у нас одинаковые, и смешно педалировать кое-какие различия в так называемых ценностях.

Я как-то спросил одного важного чиновника: какие на Западе ценности, которые мы не можем принять? Он назвал однополые браки. Ну, предположим (хотя мне, например, все равно). А что второе, третье? Он долго думал, потом сказал, что они эвтаназию пропагандируют. Третье не придумал. Я говорю: ну и что — из-за этого нам воевать?

В каком-то смысле сейчас хуже, чем во времена «холодной войны». Тогда у нас не было идиосинкразии против США — она была против собственного начальства или против каких-то жадных капиталистов, а «угнетаемое» население западных стран мы жалели и даже любили. В общем, мир, дружба, жвачка. Сейчас все по-другому, в народные толщи проникает антиамериканизм, и это вызывает очень серьезные опасения.

— Вы участвовали в Петербургском экономическом форуме. Как бы вы сформулировали свои впечатления от него в нынешней турбулентной обстановке?

— Это официальный главный форум для России, который проходит под патронатом президента, поэтому там активно выступали министры и их главные эксперты.

Лично для меня ничего нового там не было. Они констатировали всякие трудности, проблемы, с которыми сталкивается мир. С чем-то можно было согласиться, с чем-то нет, но не было никакой новизны. Я бы даже сказал, что чувствовалась некоторая растерянность, видно было, что правительство больше занято предсказаниями будущего, причем будущего более или менее светлого, и меньше думает о том, как они сами могут исправить положение дел.

Мне кажется, что в теперешней непростой ситуации полезно было бы разработать более-менее комплексный план восстановления устойчивого экономического развития. Но правительство, по-моему, еще находится в стадии дискуссии о том, какие инвестиции более эффективны — государственные или частные. А время не ждет, стагнация угрожает затянуться.

Нужно, наконец, выработать стратегию, целеполагание, то, чего нам всем не хватало все последние четверть века. В конце 80-х годов было ясно, что нужно побыстрее построить рыночную экономику. Построили, но плодами этого строительства пользуются не более 20% населения. А ведь надеялись, что в результате реформы наступит и благосостояние «для всех». Не получилось.

В правительстве любят прогнозы, любят их пересматривать, любят успокаивать. Это правильно, правительство должно излучать оптимизм, но оно должно еще что-то делать, а не просто говорить: «Не волнуйтесь, цена на нефть вырастет, и мы опять будем жить по-человечески».

На мой взгляд, мы еще вполне в состоянии не зависеть от капризов мирового нефтяного рынка, а реальность такова, что эта зависимость никак не уменьшается.

Главная проблема, повторяю, — отсутствие попыток как-то осмыслить цель и, как принято сейчас говорить, разработать дорожную карту пути к ней. Возвращаясь к вашему вопросу — это то, чего не было в ходе петербургского диалога.

— Все ругают экономический блок правительства — и оппозиция, и, скажем так, патриотическая часть общества. Почему же в его работе нет никаких изменений?

— Нельзя сказать, что совсем нет. Риторика уже хорошая. Министр экономики, например, сказал, что риски от государственных инвестиций намного ниже, чем риски от отсутствия инвестиций. Такое признание дорогого стоит. Но есть и другие точки зрения.

Если бы все было так просто — мы знаем, как нужно делать, а они почему-то не делают. «На самом деле» я убежден в том, что говорю, но это совсем не значит, что я во всем прав. Есть и другие школы мышления.

Дело в том, что общественного интереса в природе не существует. Это всегда интерес группы людей, пришедших к власти и управляющих страной. Но вероятность ошибки тем меньше, чем больше людей, групп, сегментов в структуре социума влияют на эти решения. Потому что (по известному афоризму) власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно — ничего умнее не сказано. Если вы правите уже 10—15 лет, чего можно ждать? Тем более что были светлые времена, были плохие — и вы их пережили. Вы и сейчас думаете, что их переживете, но это совсем не значит, что так оно и будет.

Проблема в том, что нет реально работающих мехнизмов, в результате которых к власти могут прийти другие люди. Когда мои сотрудники спрашивают: «Почему они нас не слушают?», я отвечаю: «А почему они должны вас слушать?» У них есть свои экономисты, они слушают их. А те экономисты говорят, что все делают правильно, а виноваты во всем то американцы, то санкции, то Украина и бандеровцы. Есть много разных врагов. А народу это нравится, то есть восьмидесяти девяти процентам.

Но важно, что остальные 11% — тоже нормальные люди, и они тоже должны иметь право голоса. Было бы хорошо, чтобы эти 11% через различные процедуры имели влияние на государственную политику постоянно, а не эпизодически — от выборов до выборов.

Есть много работ теоретиков о том, как добиться, чтобы меньшинство также могло реально участвовать в процессе принятия важных для страны решений. Мы в нашей теории говорим об индивидуальных бюджетных назначениях. Принимается закон (кстати, уже работающий в некоторых странах), который дает людям право решать, на что распределять 2% налогов, которые они платят, — на ВПК, на шахматы, на Олимпиаду. Это очень интересно; наверное, за этим будущее.

Можно продумать и другие механизмы. Например, чтобы принимать бюджет не простым большинством, которое всегда есть у «Единой России», а 75% голосов или даже 80%. В этом случае им придется встречаться с маргинальными партиями, уговаривать их, что-то обещать.

— Отслужив два пятилетних срока в должности директора Института экономики РАН, вы приняли решение об отставке, рассчитывая продолжить научную работу в стенах института. Какая тематика исследований интересует вас больше всего и какие направления вы считаете наиболее актуальными для России и Украины?

— Я считаю, что наш мир очень страдает от того, что мы все очень специализированы. Кто-то занимается экономикой, кто-то — политологией, кто-то — философией. А сейчас мир, по-моему, нуждается в неком целостном взгляде, чтобы ответить на вопрос: куда он (мир) идет. Тем более что степень неопределенности будущего очень велика.

Поэтому моя мечта — вместе с философами, историками, социологами обозначить контуры нового мира и способствовать тому, чтобы он соответствовал желаемому образу.

— При участии Института экономики 24—26 сентября состоится XI Международный симпозиум по эволюционной экономике «Эволюция капитала, экономические циклы, институциональная динамика. Базовые предпосылки экономической теории». Вы являетесь сопредседателем оргкомитета.

А 27 октября в рамках Международного научного конгресса «Глобалистика-2015 — «Глобальная дипломатия в нестабильном мире» состоится Международная конференция — XXIII Кондратьевские чтения «Тупики глобальной экономики: поиск новой теоретической парадигмы». Планируете ли выступить на этих мероприятиях и будете ли говорить об Украине и российско-украинских отношениях?

— Буду там выступать и говорить о российско-украинских отношениях. Я считаю, что это большой позор и для России, и для Украины, и для Америки, и для Европы, что мы впали в такую ссору и породили взаимное недоверие, да еще и на фоне реальных угроз, которые стоят перед человечеством. Первая среди них — «Исламское государство»; это очень большая опасность, сила, которая намерена устранить все достижения цивилизации за последние тысячелетия. Другая угроза — потепление климата как феномен, реально угрожающий человечеству. И в первом, и во втором случае нельзя обойтись без согласованных международных действий, но для этого должно быть восстановлено доверие.

Мы должны вернуться к горбачевской идее общеевропейского дома и нового мышления, которое вернет шанс не только на выживание планеты, но и на устойчивое развитие человеческого сообщества.

— Это ведь не только от нас зависит... Вот Барак Обама любит в числе угроз называть и Россию как реваншистское государство.

— Думаю, Обама понимает, что реальная угроза для США в случае нашей конфронтации есть. Право вето на жизнь Америки имеет только Россия. Больше никто, даже Китай, не в состоянии ее уничтожить, а Россия может. Поэтому логику Обамы можно понять. Мы же думаем противоположным образом, считаем, что во всех бедах виновата Америка, что главная угроза исходит от нее! На самом деле неверно ни то, ни другое.

Если Россия и Америка не восстановят нормальные отношения, это будет плохо для всех, в том числе и для самих этих стран.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Коломия оголосила суверенітет

«Гройсман, колишній досвідчений міський голова, вже починає забувати проблеми, які...

Владимир ХОЛОПОВ: «На Евро будем биться за медали»

То, что мы сильнее действующих чемпионок континента — было доказано дважды

Судьба телефонистов

Одесса занимает первое место в Украине по числу граждан, официально работающих за...

Украина станет жить лучше, когда власть начнет...

Если у вас нет средств на собственное воспроизводство, обеспечивающее определенную...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка