Булганин! Принеси пулемет!

№22v(750) 12 — 18 июня 2015 г. 12 Июня 2015 1 4.9

От редакции

Весной 1916 г. в одном из приказов по французской армии было сказано о героической гибели капитана Шарля де Голля. Но офицер оказался жив. Раненным он попал в плен, из которого пытался бежать шесть раз. Окончание Первой мировой войны вернуло свободу упрямому капитану. Свой упорный характер он продемонстрировал и в годы Второй мировой войны: несмотря на разгром Франции де Голль продолжил борьбу с гитлеровской Германией. Летом 1944 г. генерал вернулся на освобожденную родину. В конце того же года глава временного правительства республики отправился с визитом в Советский Союз.

Справка «2000»

Шарль де Голль родился в 1890 г. в Лилле. Окончил военную школу в Сен-Сире и продолжил службу в пехоте. Участвовал в Первой мировой войне, был трижды ранен, попал в плен. В послевоенное время занимался преподавательской деятельностью, также стал известен как автор ряда военно-теоретических работ.

В начале Второй мировой войны командовал танковой дивизией, затем стал заместителем военного министра. После капитуляции Франции вылетел в Лондон и 18 июня 1940 г. обратился по радио с призывом продолжить борьбу. Организовал и возглавил движение «Свободная Франция». В 1943-м стал одним из руководителей Французского комитета национального освобождения. В 1944—1946 гг. занимал пост председателя Временного правительства республики.

К власти вернулся в конце 50-х, когда занимал посты военного министра и премьер-министра. В 1959 г. был избран президентом Франции. Занимал этот пост более десяти лет, пока добровольно не ушел в отставку.

***

В субботу 2 декабря, в полдень, мы прибыли в Москву.

На перроне вокзала нас встречал г-н Молотов в окружении народных комиссаров, чиновников и генералов. Присутствовал в полном составе и дипломатический корпус. Оркестр сыграл государственные гимны. Перед нами с прекрасной выправкой прошел батальон курсантов.

Выйдя из здания вокзала, я увидел собравшуюся на площади большую толпу, откуда неслись в мой адрес приветственные возгласы. Затем я поехал в посольство Франции, где хотел устроить личную резиденцию, чтобы быть вдали от суеты, связанной с ведением переговоров. Бидо1, Жуэн2 и Дежан3 разместились в здании, предоставленном им советским правительством.

Мы провели в Москве восемь дней. За все это время мы обменялись с русскими множеством идей, информацией и различными предложениями.

Но, естественно, все основные решения зависели от нашей встречи со Сталиным. Беседуя с ним на различные темы, я вынес впечатление, что передо мной необычайно хитрый и беспощадный руководитель страны, обескровленной страданием и тиранией, но в то же время человек, готовый на все ради интересов своей родины.

Сталина обуревала жажда власти. Жизнь, наполненная подпольной политической деятельностью, а потом интригами и заговорами, научила его прятать свое подлинное лицо и душу, отбросить иллюзии, жалость, искренность, видеть в каждом человеке препятствие или угрозу, он сочетал в своем характере расчетливость, недоверие и настойчивость.

Революция, работа в партии и на государственной службе, а также война дали ему возможности и средства подчинять себе или ликвидировать мешающих ему людей. Он добился всего, что имел, используя все уловки марксистской доктрины и рычаги давления тоталитарного режима, выказывая сверхчеловеческую дерзость и коварство.

С тех пор, стоя один перед лицом России, Сталин видел ее загадочной, более сильной и более вечной, чем ее рисовали все теории и политические доктрины. По-своему он любил ее. Она же приняла его как царя и подчинилась большевизму, используя его как средство борьбы с агрессором в войне, которой прежде не было равных.

Собрать воедино славянские народы, раздавить германскую агрессию, подчинить своему влиянию Азию, выйти к морским просторам — вот каковы были мечты русской нации, ставшие целью деспота, вставшего во главе государства. Для их достижения необходимы были два условия: сделать страну мощной, современной, а значит, индустриальной державой и, когда наступит время, вовлечь ее в мировую войну.

Первое условие было выполнено ценой неслыханных человеческих жертв, лишений и страданий. Сталин, когда я его увидел, завершал выполнение второго условия, стоя посреди могил и развалин. На его счастье, он имел дело с народом до такой степени живучим и терпеливым, что даже страшное порабощение не парализовало до конца его способности и волю. Он располагал землями, настолько богатыми природными ресурсами, что самый разнузданный грабеж не смог их истощить. Он имел союзников, без которых не смог бы победить своего противника, но и они без него не имели на это шансов.

В течение приблизительно пятнадцати часов, что длились в общей сложности мои переговоры со Сталиным, я понял суть его своеобразной политики, крупномасштабной и скрытной одновременно. Коммунист, одетый в маршальский мундир, диктатор, укрывшийся как щитом своим коварством, завоеватель с добродушным видом, он все время пытался ввести в заблуждение. Но сила обуревавших его чувств была так велика, что они часто прорывались наружу, не без особого мрачного очарования.

***

Наша первая беседа состоялась в Кремле, вечером 2 декабря. Лифт доставил французскую делегацию ко входу в длинный коридор, вдоль которого была выставлена многочисленная охрана. В конце коридора располагалась большая комната, в которой находились стол и несколько стульев. Молотов ввел нас в нее, и тут появился маршал. После обмена обычными любезностями все уселись вокруг стола. Сталин, говорил ли он или молчал, опустив глаза, все время чертил какие-то каракули.

Мы сразу приступили к вопросу о будущем Германии. Никто из присутствующих в комнате не сомневался, что рейх скоро падет под ударами союзнических армий; Сталин подчеркнул, что самые тяжелые из этих ударов были нанесены русскими. Мы быстро пришли к принципиальному согласию о том, что Германию необходимо обезвредить на будущее.

Но когда я заметил, что сам факт отдаления друг от друга России и Франции повлиял на разжигание германских амбиций, последующий разгром Франции и, следовательно, вторжение врага на советскую территорию, когда я обрисовал перспективу прямого соглашения между правительствами в Москве и Париже для определения принципов урегулирования, которые они могли бы вместе представить союзникам, Сталин проявил сдержанность. Более того, он стал настаивать на необходимости изучить каждый пункт соглашений с США и Великобританией, из чего я сделал вывод, что у него были все основания рассчитывать на согласие Рузвельта и Черчилля по интересующим его вопросам.

Его триумф, Черчилль рядом

Тем не менее он спросил меня о гарантиях, которые Франция планировала получить на Западе. Но, когда я заговорил о Рейнской области, Сааре и Руре, он заявил, что по этим пунктам решение может быть принято только на четырехсторонних переговорах. При этом на мой вопрос по поводу восточной границы Германии он ответил категорично: «Исконно польские земли в Восточной Пруссии, Померании и Силезии должны быть возвращены Польше». — «То есть, — спросил я, — граница пройдет по Одеру?». — «По Одеру и Нейсе», — уточнил он, — кроме того, граница должна быть исправлена в пользу Чехословакии».

Я заметил, что мы не имели принципиальных возражений по поводу этих территориальных изменений, которые, помимо всего, должны были, в порядке компенсации, позволить уладить вопрос с восточной границей Польши. Но при этом я добавил: «Позвольте мне заметить, если, по-вашему, вопрос с Рейнской областью сейчас решать преждевременно, то получается, что вопрос с границей по Одеру уже решен».

Сталин помолчал, по-прежнему рисуя палочки и кружки, потом, подняв голову, сделал мне следующее предложение: «Давайте вместе обсудим франко-русский договор с тем, чтобы обе наши страны могли обезопасить себя от новой немецкой агрессии».

«Мы готовы к этому, — ответил я, — по тем же причинам, что способствовали заключению старого франко-русского альянса и даже, — добавил я не без лукавства, — к подписанию пакта 1935 года». Сталин и Молотов, задетые за живое, воскликнули, что пакт 1935 года, подписанный ими и Лавалем4, по вине последнего не был выполнен ни по духу, ни по букве.

Тогда я указал, что, упоминая договор 1935-го и альянс 1892-го, я хотел подчеркнуть, что перед лицом германской опасности совместное выступление России и Франции соответствовало естественному порядку вещей. Что же до того, каким образом мог быть реализован новый пакт, то я считал, что тяжелый опыт прошлого мог бы послужить уроком руководителям обеих стран. «Что касается меня, — добавил я, — то я не Пьер Лаваль». После чего была достигнута договоренность, что Бидо и Молотов займутся выработкой текста договора.

***

Наши хозяева предоставили нам возможность восхищаться балетным спектаклем в Большом театре. Также в нашу честь был устроен прием с широким размахом, на котором собралось много народных комиссаров, чиновников высокого ранга, генералов, их жен и все представленные в Москве иностранные дипломаты и офицеры союзников.

Нас также привезли в Дом Красной армии на впечатляющий концерт народных песен и танцев. Во время всех этих мероприятий Молотов не покидал нас, он всегда был точен в своих выражениях и крайне осторожен в том, что касалось сущности вопросов.

Иногда он оставлял нас на других сопровождающих, например, когда мы присутствовали на службе в церкви Святого Людовика, единственном католическом храме, открытом в столице, или поехали на Воробьевы горы, откуда Наполеон созерцал Москву, посещали выставку трофейного оружия, спускались в метро, ездили на различные заводы, были в военном госпитале и школе радистов.

По холодным улицам, скользя по снегу, шли молчаливые и погруженные в себя прохожие. У нас сложилось впечатление, что те русские, люди из толпы или представители элиты, с кем нам удалось пообщаться, горели желанием выказать нам свою симпатию, но при этом их сдерживали запреты, подавлявшие непосредственное проявление чувств.

Честь Франции спасали ее колонии. На снимке марокканский солдат

Мы, французы, старались проявить по отношению к этому великому народу наше дружеское восхищение, используя возможности, предоставляемые на различных встречах и протокольных мероприятиях. В посольстве я устроил обед для целой когорты представителей интеллигенции и писателей, официально признанных советскими властями как «друзья Франции».

В их числе, в частности, были Виктор Финк и Илья Эренбург, оба талантливые люди, но использующие свой талант только в заданном направлении и тоне. Среди приглашенных находился также граф Игнатьев, генерал, который в царское время был в Париже военным атташе, а потом долгое время одним из предводителей эмиграции. Годы не сказались на нем, форма сидела на нем удивительно, он блистал великосветскими манерами, но, похоже, стеснялся своей роли.

Жан-Ришар Блок5, «укрывшийся» в России, представлял мне гостей одного за другим с натянутой любезностью. Все гости, проявлявшие легкое нетерпение и имевшие стесненный вид, походили на чистокровных лошадей в путах. В один из вечеров мы собрали в посольстве всю официальную Москву. Во всех разговорах, казалось, сквозила сердечность, однако чувствовалось, что публика была охвачена каким-то смутным беспокойством, как будто люди нарочно прятали свое «я» за серой посредственностью, которая была всеобщим убежищем.

***

Тем временем подготовка договора шла с осложнениями. По правде говоря, все мелкие разногласия между проектами Бидо и Молотова могли быть улажены в одну минуту. Но понемногу советская сторона раскрывала свои намерения поторговаться. Сначала они попытались получить над нами перевес, подняв вопрос о ратификации договора. «Учитывая, что Ваше правительство имеет статус временного, кто же у Вас имеет право ратифицировать пакт?», — спросил Молотов у Дежана, а затем у Бидо.

В конце концов советский комиссар иностранных дел повернулся ко мне, тогда я положил конец его сомнениям. «Вы подписали, — сказал я, — договор с Бенешем6. Его правительство, насколько мне известно, является временным. Кроме того, оно находится в Лондоне». С этого момента речь о проблеме ратификации больше не заходила.

После этого наступил день настоящих споров. Как мы и ожидали, речь шла о Польше. Желая знать точно, что русские намереваются делать в Варшаве, когда их войска войдут туда, я задал прямой вопрос об этом Сталину во время встречи в Кремле 6 декабря. Вместе со мной там находились Бидо, Гарро7 и Дежан, со Сталиным были Молотов, Богомолов8 и прекрасный переводчик Подзеров.

Я напомнил, что во все времена Франция желала независимости Польши и поддерживала ее. После Первой мировой войны мы в значительной степени способствовали ее возрождению. Вне всякого сомнения, политика, проводимая впоследствии Варшавой, в частности, правительства Бека, нас не удовлетворяла и в итоге поставила под угрозу наши отношения, влияя на отдаление от нас СССР.

Французские танкисты позируют у своей боевой машины. Ее имя — «Москва»

Однако мы считали необходимым, чтобы Польша вновь стала хозяйкой своей судьбы, оставаясь при этом дружественной и к Франции, и к России. Мы были готовы действовать в этом направлении, используя все имеющееся у нас влияние на поляков, как я подчеркнул: «На всех поляков». Я добавил, что решение проблемы границ, в том виде, как ее изложил Сталин, то есть по «линии Керзона»9 на востоке и по «Одер — Нейсе» на западе, казалось нам приемлемым.

Но я повторил, что с нашей точки зрения Польша должна была стать действительно независимой. Право выбора будущего правительства принадлежало польскому народу. Он мог сделать это только после освобождения и путем свободных выборов. На тот момент французское правительство поддерживало отношения с польским правительством в Лондоне, которое не прекращало борьбу с немцами. Если когда-либо Франции придется изменить свою политику в этом плане, она сделает это только с согласия всех трех союзников.

Взяв слово в свою очередь, маршал Сталин разгорячился. По его речи, громовой, жалящей, красноречивой, чувствовалось, что «польский вопрос» был центральным в его политике и что он принимал его близко к сердцу.

Он заявил, что Россия «резко изменила свое отношение» к Польше, которая веками была ее врагом и в которой отныне она хотела видеть друга. Но для этого необходимо было выполнить некоторые условия. «Польша, — сказал он, — всегда служила немцам коридором для нападений на Россию. Этот коридор нужно перекрыть, и перекрыть его должна сама Польша». Для достижения этих целей перемещение границ на реки Одер и Нейсе могло стать решающим, с этого момента польское государство становилось сильным и «демократическим». Поскольку, как заявил маршал, «государство не может быть сильным не будучи демократическим».

Сталин вначале коснулся вопроса о правительстве, которое должно быть установлено в Варшаве. Он говорил об этом резко, слова его были полны ненависти и презрения к «людям в Лондоне», при этом он возносил хвалу Люблинскому комитету10, сформированному под эгидой СССР, и утверждал, что в Польше ждут и желают только его.

Он обосновывал этот выбор, который, если ему верить, сделал бы польский народ, причинами, явно демонстрировавшими его собственную предвзятость. «В битве, которая освободит их страну, — заявил он, — поляки не видят места для реакционного правительства в Лондоне и армии Андерса11. Напротив, они одобряют присутствие и действия Комитета национального освобождения и армии генерала Берлинга12.

Они знают, что именно по вине агентов лондонского правительства потерпело поражение Варшавское восстание, потому что они начали его с преступным легкомыслием, не проконсультировавшись с советским командованием и в тот момент, когда русские войска не могли вмешаться.

Кроме того, Польский комитет национального освобождения приступил к осуществлению аграрной реформы на освобожденной территории, что вызвало горячее одобрение населения. Земли, принадлежавшие эмигрировавшим реакционерам, раздаются крестьянам. Именно отсюда завтрашняя Польша будет черпать свои силы, как это делала Франция во время Великой французской революции».

Сталин затем обратился ко мне: «Вы сказали, что Франция имеет влияние на польский народ. Это действительно так! Но почему Вы не воспользуетесь им, чтобы посоветовать ему правильное решение? Почему вы придерживаетесь той же отстраненной позиции, на которой стояли до сегодняшнего дня Америка и Англия? Я должен заметить, что мы ждем от Вас действий с реалистических позиций и в одном направлении с нами». И затем он добавил, как бы про себя: «Тем более, что Лондон и Вашингтон еще не сказали свое последнее слово».

На излете 1944-го. Сенегальские стрелки в заснеженном окопе

Я ответил: «Я приму к сведению Ваше мнение. Я вижу, что такая позиция может иметь широкие последствия. Но я должен повторить еще раз, что выбор будущего правительства Польши — это дело польского народа, который, по нашему мнению, должен иметь право выразить свою волю через всеобщие выборы». Я ожидал сколько-нибудь бурной реакции маршала, но он, наоборот, улыбнулся и мягко и тихо проговорил: «Ну, мы как-нибудь договоримся».

Желая узнать до конца его намерения, я спросил у Сталина, какую судьбу он предусматривал для балканских государств. Он ответил, что Болгария, если она примет условия союзников по перемирию, сохранит свою независимость, но «получит заслуженное наказание», и что она тоже должна будет стать «демократической». То же будет и с Румынией. Венгрия была уже готова сдаться союзникам, но немцы, узнав об этом, «я уж не знаю как, — сказал Сталин, — арестовали венгерского диктатора Хорти». «Если в Венгрии, — добавил маршал, — будет сформировано демократическое правительство, мы поможем ей повернуться против Германии».

С Югославией в этом плане проблем не было, «поскольку она объединилась и восстала против фашизма». Сталин с бешенством говорил о Михайловиче13, которого, как он думал, англичане прятали в Каире. Что касалось Греции, то «русские туда не вошли, дав место британским войскам и кораблям. Чтобы знать, что происходит в Греции, следует обращаться к британцам».

***

Как стало ясно на этом совещании, представители СССР были полны решимости поступать по своему усмотрению и действовать своими методами в отношении государств и территорий, которые они уже оккупировали или собирались это сделать. Таким образом, следовало ожидать с их стороны жестокого политического гнета в Центральной Европе и балканских странах. Было понятно, что в этих вопросах Москва не ждала решительного противодействия Вашингтона и Лондона. И, наконец, можно было догадаться, что Сталин постарается совершить с нами сделку: выторговать наше публичное признание его политики в Польше.

Как в хорошо поставленной драме, где интрига держит зрителя в напряжении, пока все перипетии завязываются в клубок и множатся до момента развязки, так и проблема договора предстала вдруг с неожиданной стороны.

Внезапно проявился г-н Черчилль. «Я полагаю, — кратко телеграфировал он маршалу Сталину, — что в связи с визитом генерала де Голля Вы рассчитываете подписать с ним договор о безопасности, аналогичный тому, что Ваше и мое правительства заключили в 1942 году. В этом случае почему бы нам не подписать трехсторонний договор России, Великобритании и Франции? Я, со своей стороны, к этому готов». Советские представители сообщили нам о предложении англичан, которое они находили удовлетворительным. Но я был с этим не согласен.

Во-первых, мы не могли принять форму обращения, выбранную Черчиллем. Почему он адресовался исключительно к Сталину в вопросе, касающемся Франции в той же мере, что Лондона и Москвы? Тем более, как я полагал, перед лицом немецкой угрозы Россия и Франция должны были заключить между собой отдельный договор, так как именно для них опасность была прямой. История предоставила этому страшное подтверждение!

В случае возникновения германской угрозы британское вмешательство могло не произойти в нужное время и в нужном масштабе. Кроме того, Англия не смогла бы ничего предпринять, не получив согласия других государств Британского Содружества, что было бы довольно сложно и заняло бы массу времени. Должны ли в военной ситуации Париж и Москва ждать согласия Лондона, чтобы начать действовать?

Наконец, если бы я захотел возобновить и уточнить когда-нибудь существующий договор между французами и англичанами, я бы не начал это, не урегулировав сначала с Лондоном основные пункты послевоенного устройства, по которым соглашения не было: судьбу Германии, Рейнской области, Рура, территориальные вопросы на востоке и т.д. Короче, мы не одобрили проект трехстороннего договора. С другой стороны, мы полагали, что наступил момент подвести итог переговорам с русскими.

***

Вместе с Бидо, Гарро и Дежаном 8 декабря я отправился в Кремль на последнюю рабочую встречу со Сталиным, Молотовым и Богомоловым.

Я начал с того, что напомнил, каким Франция видела урегулирование судьбы Германии: на левый берег Рейна не должен больше распространяться суверенитет германского государства, отделенные таким образом территории, оставаясь в принципе немецкими, получают автономию и присоединяются к Западной зоне; над Рурским бассейном устанавливается международный контроль; восточная немецкая граница переносится на линию Одер — Нейсе.

Мы сожалели, что Россия не соглашалась незамедлительно заключить с Францией договор, включающий эти условия, который затем был бы представлен Англии и США. Но наша позиция, независимо от этого, не менялась.

Касательно альянсов, мы полагали, что они должны строиться «в три этажа»: франко-советский договор, обеспечивающий первую степень безопасности; англо-советский договор и договор между Францией и Великобританией на второй ступени; будущий пакт Организации Объединенных Наций, в котором главную роль будут играть США и который явится венцом всех соглашений и последней инстанцией.

«Да здравствует франко-советский альянс!» — газета «Юманите» действия де Голля одобряет

Я еще раз перечислил причины, по которым мы не согласились принять предложение Черчилля о трехстороннем англо-франко-русском договоре. В конце своей речи я подтвердил наше намерение покинуть Москву утром 10 декабря, как это и было предусмотрено.

Сталин снова не сказал ничего определенного по поводу моих предложений о будущих немецких границах. Он подчеркнул преимущества, которые, по его мнению, мог дать трехсторонний договор, но внезапно его мысль сменила направление.

«В конце концов, — воскликнул он, — Вы правы! Я не вижу, почему бы нам не подписать договор вдвоем. Но нужно, чтобы Вы поняли, что Россия крайне заинтересована в «польском вопросе». Мы хотим видеть Польшу дружественной союзникам и абсолютно антигерманской. А это невозможно при правительстве, которое находится в Лондоне и крайне отрицательно относится к русским. И, напротив, мы могли бы договориться с другой Польшей — великой, сильной, демократической. Если Вы разделяете нашу точку зрения, то признайте публично Люблинский комитет и установите с ним официальные отношения. Тогда мы сможем заключить с Вами договор. Кроме того, обратите внимание на то, что мы, русские, признали Польский комитет национального освобождения, что он устанавливает порядок в Польше по мере изгнания оттуда врага нашими войсками, и поэтому Вы должны обращаться именно в этот Комитет по всем вопросам, представляющим для Вас интерес в этой стране, в частности, о судьбе военнопленных и депортированных французов, оставленных там при отступлении немцами. Что касается Черчилля, то я телеграфирую ему о том, что его проект не был принят. Он, конечно, будет обижен, но ничего страшного, он сам задевал меня довольно часто».

С этого момента все стало ясно. Я недвусмысленно заявил Сталину, что Франция была готова заключить с Россией договор о безопасности, что она относилась к Люблинскому комитету вполне доброжелательно, но не могла ни признать его в качестве правительства Польши, ни поддерживать с ним официальные отношения. Практические вопросы, касающиеся французских военнопленных, могут быть постепенно решены через обычного представителя, которого мы пошлем в Люблин и у которого не будет дипломатического статуса.

Я добавил: «Франция и Россия имеют общий интерес в появлении независимой Польши — единого, сильного и имеющего реальный вес на мировой арене государства, а не искусственного образования, к которому Франция, со своей стороны, не испытывала бы доверия. По нашему мнению, вопрос о будущем польском правительстве должен решаться самими поляками после освобождения страны и с согласия всех четырех союзников».

Сталин не сделал по этому поводу никакого нового замечания. Он только любезно сказал, что будет рад снова встретиться с нами на следующий день на обеде, который он даст в нашу честь.

***

Весь день 9 декабря царила довольно тяжелая атмосфера. Молотов подтвердил Бидо, что для заключения договора необходимо выполнить условие, поставленное Сталиным. И даже больше! Он дошел до того, что передал ему текст проекта договора между французским правительством и Люблинским комитетом, по которому Париж официально признавал Польский комитет национального освобождения.

Русские даже предложили свои услуги в составлении текста коммюнике с сообщением этой новости по всему миру. Министр иностранных дел Франции, естественно, довел до сведения советского народного комиссара, что это предложение было неприемлемо. Что касается меня, то я объяснял такие действия наших партнеров не только желанием видеть Францию на своей стороне в «польском вопросе», но и тем мнением, которое у них сложилось о наших намерениях.

Они твердо были уверены, что, несмотря на мои слова, мы более всего жаждали подписать в итоге договор, без которого генерал де Голль рисковал по возвращении в Париж попасть в неловкое положение. Но в этом заключалась их ошибка, и я был решительно настроен показать им это.

Тем временем представители Люблинского комитета, прибывшие за несколько дней до этого из Галиции, все чаще обращались в посольство Франции с просьбой быть принятыми генералом де Голлем «для ознакомления». Два месяца назад они были приняты гг. Черчиллем и Иденом во время визита последних в Москву, а также встретились с г-ном Миколайчиком, главой польского правительства в Лондоне, и многими из его министров, приехавших в СССР по просьбе англичан и советской стороны. У меня не было оснований отказать им в визите. Их пригласили в посольство и провели ко мне 9 декабря во второй половине дня.

Там, в частности, были: г-н Берут, их президент, г-н Осубка-Моравский, представитель по «иностранным делам», и генерал Роля-Жимерский (маршал Польши, главнокомандующий Войска Польского), ответственный за «национальную оборону».

В ходе беседы у меня создалось об их группе довольно посредственное впечатление. Я выразил глубокую симпатию, которую Франция испытывает к их стране, перенесшей столько испытаний и не переставшей бороться против Германии, высказал пожелание французского правительства видеть возрожденную Польшу, независимую, дружественную Франции и ее союзникам, надежду на установление согласия между поляками для восстановления государственной власти.

По тому, как они отвечали мне, было видно, что они полностью поглощены своими распрями и амбициями, подчиняются требованиям коммунистической партии, к которой явно принадлежат сами, и нацелены повторять приготовленные для них речи.

Г-н Берут ничего не сказал о войне. Он говорил об аграрной реформе, что он ожидал от нее с политической точки зрения, и рассыпался в горьких упреках в адрес «эмигрантского» правительства в Лондоне. Г-н Осубка-Моравский любезно заявил, что Польша, бывшая во все времена другом Франции, остается им сейчас более чем когда бы то ни было. Также он высказал пожелание в тех же выражениях, что употребляли Сталин и Молотов на эту тему, чтобы был подписан договор между Польским комитетом и французским правительством, чтобы был осуществлен обмен дипломатическими представителями и опубликовано совместное коммюнике с этим сообщением. Генерал Роля-Жимерский сообщил, что Комитет освобождения имел под своим началом 10 хорошо вооруженных дивизий, и выразил полное доверие советскому командованию.

Несмотря на мои попытки подтолкнуть его к этому, он не сделал ни единого намека на действия польской армии в Польше в 1939-м, во Франции в 1940-м, в Италии, Франции, Нидерландах в 1944-м, ни на бои, которые вело польское национальное Сопротивление. Между стереотипными речами моих собеседников и тем, как «Правда» ежедневно трактовала «польский вопрос», было слишком много общего, чтобы я был расположен признать независимую Польшу в Люблинском комитете.

Я сказал гг. Беруту, Моравскому и Жимерскому, что французское правительство было готово направить офицера Кристиана Фуше для урегулирования на контролируемой ими территории практических вопросов, интересующих французскую сторону, в частности, по нашим военнопленным. Мы не были против присутствия в Париже члена их организации, который мог бы заниматься аналогичными делами, если бы в этом была необходимость.

Но мы имели официальные отношения, как и почти все союзники, с польским правительством, находящимся в Лондоне, и мы не предусматривали подписания ни соглашения, ни протокола, ни обмена дипломатическими представителями с Комитетом освобождения. Я должен сказать, что г-н Осубка-Моравский после этого заявил, не без достоинства, что в таком случае лучше было бы отложить поездку Фуше в Люблин. «Как вам будет угодно!», — ответил я. После чего посетители отбыли.

***

Между тем, по моему приглашению, ко мне прибыли гг. Аверелл Гарриман, посол Соединенных Штатов, и Джон Бальфур, поверенный в делах Великобритании. Я считал необходимым поставить их в известность обо всем, происходящем между нами и советской стороной, и информировать их о том, что мы не признали Люблинский комитет.

Казалось, они были удовлетворены этим. Гарриман, тем не менее, сказал мне: «Что касается нас, американцев, то мы приняли решение доверять Москве». С одной стороны, услышав об этом, а с другой стороны, зная, что дал мне понять Сталин относительно изменения позиции США и Британии в «польском вопросе», я предложил обоим дипломатам сообщить от моего имени гг. Рузвельту и Черчиллю, что если когда-либо они изменят свое отношение к этой проблеме, то я ожидаю, что они предупредят меня об этом так же незамедлительно, как я всегда поступаю по отношению к ним.

В течение этого дня, посвященного дипломатическому фехтованию, был один волнующий час, когда я произвел смотр летчиков полка «Нормандия-Неман». Сначала мы договорились с русскими, что я проинспектирую полк в районе Инстербурга, где он действовал. Но, как и во время путешествия Баку — Москва, наши союзники попросили меня отказаться от полета в связи с плохой погодой. С другой стороны, поездка туда и обратно по железной дороге заняла бы три дня и три ночи.

Он вернулся. Генерал де Голль во время высадки в Нормандии

Тогда Сталин, узнав об этом, дал приказ привезти в Москву на поезде весь полк. Так я смог поприветствовать этот прекрасный полк — единственные вооруженные силы Запада, сражавшиеся на русском фронте, — и познакомиться с каждым из них, столь доблестно служившим делу победы. Я воспользовался их личным присутствием, чтобы наградить многих из полка, а также русских генералов и офицеров, приехавших с фронта по этому случаю.

***

Когда нам нужно было отправляться на обед, который давал Сталин, переговоры по-прежнему находились на мертвой точке. До последнего момента русские настойчиво пытались получить от нас по меньшей мере коммюнике об установлении официальных отношений между французским правительством и Люблинским комитетом, которое было бы опубликовано одновременно с сообщением о заключении франко-русского договора. Мы не пошли на это.

Если я был полон решимости не возлагать на Францию ответственность за порабощение польского народа, то не потому, что питал иллюзии насчет практических последствий этого отказа. Совершенно ясно, что у нас не было средств помешать СССР выполнить свой план, чему будут попустительствовать Америка и Великобритания. Однако, хотя Франция в настоящее время имела мало политического веса, в будущем позиция, которую она заняла сейчас, могла стать решающей.

Будущее длится долго. Однажды может произойти все что угодно, и акт во имя сохранения чести и достоинства может в итоге обернуться хорошим размещением политического капитала.

Сорок человек русских — народные комиссары, дипломаты, генералы, чиновники высокого ранга, все в блестящей военной форме — собрались в зале Кремля, куда вошла и французская делегация. Присутствовали также посол Соединенных Штатов и британский поверенный в делах. Мы поднялись по монументальной лестнице, вдоль которой висели те же картины, что и при царе. На них были изображены ужасающие сюжеты: битва на Иртыше, Иван Грозный, убивающий своего сына, и т. д. Маршал пожал всем руки и провел гостей в обеденный зал. Стол ослеплял немыслимой роскошью, был подан потрясающий обед.

Сталин и я сидели рядом и урывками переговаривались. Г-н Подзеров и г-н Лалуа дословно переводили реплики по мере ведения разговора. Наш разговор касался военных действий на настоящий момент, жизни, которую мы оба вели при исполнении наших обязанностей, нашей оценки врагов или союзников. О договоре речь не шла. Правда, маршал равнодушным тоном спросил, какое впечатление произвели на меня люди из Люблинского комитета, на что я ответил, что они показались мне действенной организацией, но никак не выразителем надежд и чаяний свободной Польши.

Сталин вел прямые и простые разговоры. Он старался казаться простым человеком с зачатками культуры, произнося по поводу сложнейших проблем суждения, полные нарочито примитивного здравомыслия. Он ел все подряд и много и наливал себе по полному бокалу крымского вина, перед ним ставили все время новые бутылки. Сквозь маску добродушия в Сталине был виден беспощадный боец.

Впрочем, русские, сидевшие вокруг стола, были напряжены и внимательно за ним наблюдали. С их стороны в отношении Сталина читались явные подчинение и страх, с его — молчаливая и бдительная властность, такими виделись со стороны отношения главного советского политического и военного штаба с этим руководителем, по-человечески одиноким.

Вдруг картина изменилась. Настал час тостов. Сталин стал разыгрывать потрясающую сцену. Во-первых, он произнес теплые слова в честь Франции и любезные — в мой адрес. Я ответил в том же духе в адрес его и России. Затем он поприветствовал Соединенные Штаты и президента Рузвельта, потом Англию и г-на Черчилля и выслушал с серьезным видом ответы Гарримана и Бальфура. Он выказал уважение Бидо, Жуэну, каждому из присутствующих французов, французской армии, полку «Нормандия-Неман». Выполнив все эти формальности, он приступил к главному театрализованному действу.

Летчики полка «Нормандия — Неман». Их фронт был на востоке

Тридцать раз Сталин поднимался, чтобы выпить за здоровье присутствующих русских. Каждый раз он поднимал тост за одного из них. Молотов, Берия, Булганин14, Ворошилов15, Микоян16, Каганович17 и т. д., народные комиссары были первыми, к кому обратился маршал, которого здесь называли Хозяин.

Затем он перешел к генералам и чиновникам. Говоря о каждом из них, Сталин с пафосом указывал на его заслуги и его должность. При этом он постоянно превозносил величие России. Например, он восклицал в адрес командующего артиллерией: «Воронов! За твое здоровье! Ведь ты отвечаешь за развертывание на полях сражений наших артиллерийских установок. Благодаря этим установкам мы крушим врага вдоль и поперек по всей линии фронта. Давай! Смелей со своими пушками!».

Обращаясь к начальнику штаба военно-морского флота: «Адмирал Кузнецов! Не все знают, на что способен наш флот. Потерпи! Однажды мы покорим все моря!». Окликнув авиаконструктора Яковлева, разработавшего прекрасный истребитель «Як»: «Приветствую тебя! Твои самолеты прочесывают небо. Но нам нужно еще больше самолетов и еще лучше! Тебе их делать!».

Иногда Сталин смешивал похвалу с угрозой. Он взялся за Новикова, начальника штаба военно-воздушных сил: «Ты применяешь в деле наши самолеты. Если ты их применяешь плохо, ты знаешь, что тебя ждет!». Указывая пальцем на одного из своих помощников, он сказал: «Вот он! Начальник тыла. Его задача доставлять на фронт технику и людей. Пусть постарается как надо! А то повесим, как это у нас в стране принято».

В конце каждого тоста Сталин кричал «Иди сюда!» каждому, к кому он обращался. Тот, встав с места, подбегал, чтобы чокнуться своим бокалом с бокалом маршала, под взглядами других русских, напряженных и молчаливых.

Эта трагикомичная сцена была разыграна с целью произвести впечатление на французов, выставить напоказ советскую мощь и власть того, кто всем здесь управлял. Присутствуя при этом, я менее чем когда-либо был склонен участвовать в жертвоприношении Польши.

***

После обеда в салоне я холодно рассматривал целый сонм настойчивых дипломатов, сидящих вокруг Сталина и меня: Молотов, Деканозов18 и Богомолов — с одной стороны, Бидо, Гарро и Дежан — с другой. Русские опять начали обсуждать вопрос о признании Люблинского комитета.

Но, поскольку для меня он уже был решен и я дал это понять, очередная дискуссия по этой проблеме казалась мне бессмысленной. Более того, зная склонность мастеров дипломатии вести переговоры несмотря ни на что, даже в ущерб политическим целям, я опасался, что в пылу этого затянувшегося совещания наша команда сделает пагубные уступки по условиям желанного для русских договора. Конечно, исход дела был необратим, поскольку я принял решение, но было бы досадно, если бы французская делегация продемонстрировала недостаточную сплоченность.

Поэтому я подчеркнуто делал вид, что не заинтересован в обсуждении, проводимом этим ареопагом19. Видя это, Сталин поднял ставку. «Ах, эти дипломаты, — воскликнул он, — такие болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета. Булганин! Принеси один!».

Затем, оставив переговаривающихся, окруженный многочисленными помощниками, он повел меня в соседний зал посмотреть советский пропагандистский фильм, снятый в 1938 году. Фильм довольно наивный, в нем показывали, как немцы предательски напали на Россию. Но вскоре подъем русского народа, храбрость его армии и доблесть его генералов заставили их отступить. Затем немцы в свою очередь были захвачены. После этого по всей Германии началась революция. Она победила в Берлине, где на развалинах фашизма и благодаря помощи Советов началась эпоха мира и процветания.

Сталин смеялся, хлопал в ладоши. «Я боюсь, — сказал он, — что конец этой истории не нравится господину де Голлю». Я возразил, немного раздраженный: «Ваша победа в любом случае мне нравится. Кроме того, между вами и немцами в начале настоящей войны все происходило не так, как в фильме».

Между тем я подозвал к себе Жоржа Бидо и спросил его, готовы ли Советы подписать договор. Министр иностранных дел ответил мне, что все зависело от нашего согласия на подписание совместного заявления французского правительства и Польского комитета, заявления, которое должно было быть опубликовано одновременно с коммюнике по поводу франко-русского договора.

«В таком случае, — заявил я Бидо, — бесполезно и неприлично бесконечно затягивать переговоры. Я должен прекратить их». В полночь фильм закончился и зажегся свет, я встал и сказал Сталину: «Я оставляю Вас. Я уезжаю тотчас же поездом. Не знаю, как благодарить Вас и советское правительство за то, какой прием Вы оказали нам в Вашей мужественной стране. Мы обменялись информацией о наших точках зрения, мы достигли согласия в основном: Франция и Россия будут вместе продолжать войну до полной победы. До свидания, господин маршал!».

Сталин сначала, казалось, не понял. «Оставайтесь, — прошептал он, — сейчас будет другой фильм». Но я уже протянул ему руку, он пожал ее и дал мне уйти. Я пошел к двери, прощаясь с присутствующими, у которых был ошеломленный вид.

Прибежал бледный г-н Молотов и проводил меня до машины. Ему я тоже выразил удовлетворение моим пребыванием в России. Он что-то невнятно проговорил, не пытаясь скрыть свое замешательство. Вне всякого сомнения, советский нарком был глубоко огорчен провалом замысла, который так упорно пытался осуществить. Теперь же для смены тактики у него оставалось слишком мало времени до отъезда французов. Признание Люблинского комитета Парижем явно не удалось. Да и помимо этого, при сложившемся положении вещей, была большая вероятность того, что де Голль вернется во Францию, не заключив договора. Каковы будут последствия такого завершения дела? И не его ли Сталин обвинит в неудаче?

Я же, приняв твердое решение взять над ним верх, спокойно возвращался в посольство Франции. Видя, что Бидо не последовал за мной, я послал за ним с приглашением вернуться. Мы оставили Гарро и Дежана, они могли вести разговор о возможных контактах, полезных, но ни к чему нас не обязывающих.

***

В глубине души я не сомневался в исходе дела. Действительно, к 2 часам ночи прибыл Морис Дежан с отчетом о новых условиях. После длительной беседы Сталина с Молотовым русские объявили, что касательно отношений Парижа с Люблинским комитетом они готовы удовлетвориться подписанием более нейтрального текста заявления. Тогда Гарро и Дежан предложили такую редакцию текста: «По соглашению между французским правительством и Польским комитетом национального освобождения, г-н Кристиан Фуше направляется в Люблин, г-н X... направляется в Париж». На это г-н Молотов заметил, что «если генерал де Голль примет такое решение по «польскому вопросу», франко-русский договор будет подписан немедленно».

Парижанки ликуют — их город освобожден

Я, разумеется, отказался от любого упоминания о «соглашении» между нами и Люблинским комитетом. Единственная новость, соответствующая действительности и политике Франции, будет заключаться в следующем: «Майор Фуше прибыл в Люблин». Дежан сообщил это Молотову, который, снова переговорив со Сталиным, дал нам знать, что он удовлетворен нашим предложением.

Однако он упорствовал касательно даты публикации сообщения о приезде Фуше в Люблин. Советский министр настаивал, что это должно быть сделано одновременно с объявлением о подписании франко-русского договора, то есть через двадцать четыре часа. Но именно этого совпадения по времени я как раз стремился избежать, о чем категорически ему заявил. Наступило уже 10 декабря, день подписания договора, а приезд Фуше в Галицию будет объявлен самое раннее 28 числа. На этом мы и договорились.

Тем временем Бидо отправился в Кремль для подготовки с нашими партнерами окончательного текста договора. Когда мне передали текст, я полностью его одобрил. В нем было оговорено, что обе стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии. Было также указано, что обе страны будут участвовать в создании Организации Объединенных Наций. Срок действия договора составлял двадцать лет.

Мне сообщили, что последние приготовления к подписанию договора проходили в комнате соседней с теми, где продолжали находиться приглашенные на званый вечер.

В эти тяжелые часы Сталин постоянно был в курсе переговоров и решал вопросы по мере их возникновения. Но это не мешало ему обходить залы, беседовать, говорить тосты и выпивать со всеми. В частности, его вниманием был отмечен полковник Пуйад, командующий полком «Нормандия-Неман». В конце концов мне сообщили, что все готово для подписания договора, которое должно было состояться в кабинете г-на Молотова. Я прибыл туда в 4 часа утра.

В Кремле. Нарком Молотов подписывает договор о союзе и взаимопомощи между СССР и Францией

***

Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы. Министры иностранных дел обеих стран, окруженные двумя делегациями, подписали экземпляры договора, составленные на французском и русском языках. Сталин и я держались позади них. «Таким образом, — сказал я ему, — вот договор и ратифицирован. В этом плане, я надеюсь, Вы можете больше не беспокоиться». Затем мы пожали друг другу руки. «Это нужно отметить!», — воскликнул маршал. Мгновенно были накрыты столы, и начался ужин.

Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент: «Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими».

По контрасту с неприятной сценой, которую он разыграл за несколько часов до этого, поднимая нарочито пышные тосты за своих соратников, теперь Сталин говорил обо всем отстраненно и равнодушно, как будто рассматривал всех прочих, войну, историю и себя самого с безмятежных высот. «В конце концов, — говорил он, — победителем оказывается только смерть». Он жалел Гитлера: «Несчастный человек, ему не выпутаться». На мое приглашение: «Приедете ли Вы к нам в Париж?», — он ответил: «Как это сделать? Ведь я уже стар. Я скоро умру».

Он поднял бокал в честь Франции, «которая теперь имела решительных, несговорчивых руководителей и которой он желал быть великой и сильной, потому что России нужен великий и сильный союзник». Наконец, он выпил за Польшу, хотя в зале не было ни одного поляка, как будто хотел показать мне свои намерения.

«Цари, — сказал он, — вели плохую политику, когда хотели властвовать над другими славянскими народами. У нас же новая политика. Пусть славяне везде будут свободны и независимы! Так они станут нашими друзьями. Да здравствует Польша — сильная, независимая, демократическая! Да здравствует дружба Франции, Польши и России!». Он посмотрел на меня: «Что Вы об этом думаете, г-н де Голль?». Слушая Сталина, я мысленно измерял пропасть, которая в СССР разделяла слова и дела. Я ответил: «Я согласен с тем, что г-н Сталин сказал о Польше», и подчеркнул еще раз: «Да, я согласен с тем, что он сказал».

Прощание вылилось, как это любил Сталин, в излияния. «Рассчитывайте на меня», — заявил он. «Если у Вас или у Франции возникнет в нас нужда, мы разделим с Вами все вплоть до последнего куска хлеба».

Внезапно, увидев рядом с собой Подзерова, русского переводчика, который присутствовал на всех переговорах и переводил все речи, маршал резко сказал ему с мрачным видом: «А ты слишком много знаешь! Очень хочется отправить тебя в Сибирь».

Я вышел из комнаты со своими сотрудниками. Обернувшись на пороге, я увидел Сталина, сидящего в одиночестве за столом. Он опять принялся за еду.

Наш отъезд из Москвы состоялся в то же утро.

________________________________________
*Фрагменты из книги: Голль Ш. де. Военные мемуары: Спасение 1944—1946. — М., 2004. Тираж: 3000 экз.


1 Жорж Бидо — в 1944—1946 гг. министр иностранных дел Франции.

2 Альфонс Жуэн — в 1944—1947 гг. начальник штаба Национальной обороны Франции.

3 Морис Дежан — французский дипломат.

4 Пьер Лаваль — в 1935—1936 гг. премьер-министр Французской Республики, впоследствии возглавлял коллаборационистское правительство Французского государства (более известно под названием режима Виши).

5 Жан-Ришар Блок — писатель, драматург и антифашист. В 1941—1944 гг. жил в СССР.

6 Эдвард Бенеш — в 1935—1938 гг. президент Чехословакии, в 1940-м создал и возглавил правительство республики в изгнании.

7 Роже Гарро — представитель временного правительства Французской Республики в СССР.

8 Александр Богомолов — в 1943—1944 гг. полномочный представитель СССР при Французском комитете национального освобождения, затем посол во Франции.

9 «Линия Керзона» — условное название линии, которая была рекомендована в 1919 г. Верховным советом Антанты в качестве восточной границы Польши. Получила название по имени британского министра иностранных дел Джорджа Керзона.

10 Речь идет о Польском комитете национального освобождения — временном правительстве страны, образованном в июле 1944 г. в Люблине. Комитет был признан как дружественный Советскому Союзу, хотя в Лондоне находилось правительство Польши в изгнании.

11 Имеется в виду 2-й польский корпус, воевавший на итальянском фронте. Начал формироваться в 1941 г. как Польские вооруженные силы в СССР, затем был переведен в Ирак и Палестину и переименован в Польскую армию на Востоке, впоследствии переформирован в корпус. Командующий — генерал дивизии Владислав Андерс.

12 Речь идет о 1-й армии Войска Польского, сформированной в СССР в 1944 г. Первым командующим армии был генерал дивизии Зигмунт Берлинг. На момент описываемых событий Берлинг являлся начальником польской военной миссии в Москве.

13 Драголюб (Дража) Михайлович — генерал, командующий Югославской армией в Отечестве, более известной под общим названием «четники». Был убежденным монархистом и антикоммунистом.

14 Николай Булганин — во время описываемых событий заместитель наркома обороны, член Государственного комитета обороны и председатель правления Госбанка СССР.

15 В конце 1944 г. маршал Ворошилов являлся заместителем председателя Совнаркома СССР и занимал пост председателя комиссии по вопросам перемирия с Финляндией, Венгрией и Румынией.

16 Анастас Микоян занимал должность наркома внешней торговли СССР и был членом Государственного комитета обороны.

17 В то время Лазарь Каганович являлся наркомом путей сообщения, был членом Государственного комитета обороны и заместителем председателя Совнаркома.

18 Владимир Деканозов — заместитель наркома иностранных дел, член ЦК ВКП(б).

19 Ареопаг — орган власти в Древних Афинах, осуществлявший государственный контроль, судебные и другие функции. В переносном смысле — собрание авторитетных лиц для решения каких-либо вопросов.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Поляки бомбят Варшаву*

Ясно, что война в Польше практически завершена. Большинство корреспондентов в...

Операция «Валькирия»

Кучки солдат хватило бы, чтобы ворваться в кабинет Геббельса и арестовать министра,...

Риббентроп, вы пьяны?

Даже в имперской канцелярии кое-кто начинает сомневаться, стоило...

Правда о втором фронте

Союзники прорвали немецкую оборону в Нормандии с такой же легкостью, с какой...

Самый длинный день

Азбукой Морзе медленными вспышками была написана латинская буква «V» —...

Трудный путь к Лапландской войне

Сообщение о визите Гитлера привело меня в изумление, обеспокоило и заставило...

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
antiar

Вроде бы аристократ, а хамство прёт из всех дырок. Если тебя угощают, то не трепи всякий бред.

- 0 +
Ошибка