Моя война

№17v(745) 8 — 14 мая 2015 г. 08 Мая 2015 5

От редакции

«Баллада о солдате» — так назывался один из самых пронзительных фильмов о Великой Отечественной. Снял его Григорий Чухрай. Позднее режиссер признавался, что работая над картиной, выполнял свой долг — долг перед теми, кто не вернулся с войны. О ней Григорий Наумович знал не понаслышке: свой первый бой он принял летом 1941-го. На склоне лет классик нашего кино написал запредельно честную книгу воспоминаний. Он назвал ее — «Моя война».

Григорий Чухрай Моя война

СПРАВКА «2000». 
Григорий Наумович Чухрай (1921—2001) — народный артист СССР. Родился в Мелитополе. В 1939 г. был призван в Красную армию. Службу начал в 229-м отдельном батальоне связи 134-й стрелковой дивизии. В начале Великой Отечественной войны перешел в воздушно-десантные войска. За боевые заслуги был награжден орденами Отечественной войны I и II ст., орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Сталинграда», «За взятие Вены» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.».

В 1953 г. окончил Всесоюзный государственный институт кинематографии, работал на киностудии им. А. Довженко и на «Мосфильме». Лауреат премий различных кинофестивалей. Фильм «Баллада о солдате» был удостоен специального приза жюри Каннского кинофестиваля, а также номинировался на «Оскар» за лучший оригинальный сценарий.

_______________________________
*Фрагменты из книги: Чухрай Г. Н. Моя война. — М.: Aлгopитм, 2001. Тираж: 5000 экз.

Сообщение ТАСС

На одном из привалов нам прочитали сообщение ТАСС (от 13 июня 1941 г. — Ред.).

«Западная пресса распространяет ложные слухи о переброске советских войск к границе. Это не соответствует действительности. У нас проходят плановые железнодорожные учения».

И мы, прошагавшие пешком через всю Украину к польской границе, верили в железнодорожные учения и не верили буржуазной прессе.

Война

Ночевали в лесу. Утром меня разбудили офицеры штаба.

— Ты можешь на своей станции поймать Москву?

— Попробую.

Я набросил на дерево антенну и, включив приемник, поймал широковещательную станцию «Коминтерн».

— «... бомбили Киев и Минск!» — услышал я и отдал наушники офицеру, нетерпеливо тянувшему к ним руки.

Офицер дослушал сводку до конца и сказал:

— Да, братцы, война!..

Скоро весь лагерь уже знал, что на нас напали немцы. Сегодня, глядя на фильмы о начале войны, я вижу: узнают о нападении немцев — и сразу горькие слезы. В жизни было не так. И на гражданке, и в армии — никакого уныния. У всех приподнятое настроение, все были возбуждены, всем хотелось скорее наказать немцев за вероломство, все были уверены, что от немцев «через две недели ничего не останется».

В этот день мы никуда не пошли, очевидно, ждали распоряжения сверху. В полдень наш расчет вызвали в штаб дивизии, показали на карте небольшую поляну и велели на ней развернуть пост ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи). На карте к поляне вела дорога. Найдя эту дорогу на местности, мы скоро дошли до поляны и, отойдя от дороги на открытое место, развернули рацию. Нас было трое: Гриша Самко, Мухамбеджан Бекшинов (просто Мух) и я.

Пост ВНОС

Договорившись о времени дежурств, мы трое лежали на траве и смотрели в небо. По небу плыли белые облака, светило солнце. Не верилось, что где-то пылают пожары, рвутся снаряды и гибнут люди. Дорога была пустынной. Лишь к вечеру на ней показалась одинокая бричка. Остановив лошадь, кучер, молодой паренек с пышным белесым чубом, направился к нам.

— Хлопцы, — спросил он, подходя, — а то правда, шо кажуть — война?

— Правда.

— А шо вы слухаете?

— Это военная тайна. Но от тебя не скрою. — Мух перешел на таинственный шепот. — Как увидим немцев, сообщим в штаб.

Паренек постоял немного и, повернувшись, пошел к своей подводе.

— А ведь война имеет свои преимущества! — продолжал балагурить Мух. — По крайней мере можно вдоволь поспать!

Он развалился на траве, блаженно закрыв глаза.

Первое ранение

Первая военная ночь прошла спокойно. Я дежурил на рации. Утром, когда уже начинало сереть, я передал дежурство Грише Самко, а сам улегся на траву. Не спалось.

— Григорий! Смотри! — сказал Самко.

Я открыл глаза. На небе чернели тучи, и только край неба стал розоветь.

— Смотри на дорогу! — уточнил Мух. Он тоже проснулся,

От дороги к нам бежали знакомый паренек и женщина.

— На наш лес прыгнули парашютисты... Сообщите куда следует! — сказала женщина, отдышавшись.

— Сколько?

— Сторож казав пять або шесть, — отвечал паренек, — воны уже побигли до лису.

— Кто побиг?

— Сторож и милиционер.

— У сторожа двустволка, у милиционера наган! — торопясь, дополнила паренька женщина.

Гриша Самко уже вызывал штаб дивизии. Я и Бекшинов, схватив винтовки, побежали вместе с пареньком и женщиной к бричке, сели в нее и покатили ловить диверсантов. Честно говоря, я не знаю, что больше меня волновало: высадка диверсантов или тщеславная возможность поймать шпионов. До войны каждый третий герой наших фильмов задерживал шпиона. Даже в таких неординарных фильмах, как «Партбилет», «Комсомольск», «Светлый путь», «Девушка с характером», герои и героини успешно ловили шпионов. Теперь нам представилась возможность поймать настоящих шпионов. Это была большая удача!

Проехали через большое село и остановились на опушке леса. Сразу же нас окружила толпа колхозников, и все, перебивая друг друга, стали говорить, что слышали в лесу выстрелы. Не теряя времени, мы с Бекшиновым побежали в лес. Сперва бежали рядом, пока не устали. Никого не обнаружив, остановились, чтобы отдышаться. Потом решили отойти друг от друга на сто-двести шагов и таким образом «прочесывать лес». А если что — звать друг друга на помощь.

Мы долго блуждали по лесу, но ни диверсантов, ни даже следов перестрелки не обнаружили. Вокруг было тихо и жутковато. За каждым кустом мог притаиться враг. Охотничий пыл в нас поубавился. Мне стало скучно, и я начал подумывать о возвращении в лагерь.

Диверсант

Вдруг в нескольких шагах от себя за стволом дерева я увидел человека. От неожиданности я вздрогнул и выбросил вперед штык винтовки.

— Кто такой?

Вместо ответа человек приложил к губам палец и опасливо оглянулся в глубь леса. Он был небрит, одежда наша, колхозная, на правой ноге кровь. «Сторож», — подумал я и, устыдившись своего испуга, опустил винтовку и подошел к раненому.

— Я тутошный, с колгоспу, — сказал он шепотом по-украински и, указав на свою окровавленную ногу, добавил: — Нэ можу дойты до дому.

Я наклонился, чтобы посмотреть, что у него с ногой. Сильный удар в голову свалил меня с ног. А он навалился на меня и стал душить. Я был неслабый мальчишка и отчаянно боролся: отрывал руки от горла, бил его по лицу, пробовал кричать, но почему-то быстро слабел. А он железной хваткой вцепился мне в горло. Оторвать его руки не хватало сил. Я задыхался, в глазах темнело. И вдруг выстрел. «Все! — промелькнуло в моем мозгу. — Он меня пристрелил!».

Но нет. Руки его ослабели, и он повалился на бок. Я жадно хватал воздух, не понимая, что произошло. Потом я увидел лицо Бекшинова, он что-то говорил. Я не понимал, хотя слышал его. Он пытался поднять меня на ноги — ноги не слушались. Меня рвало. Мимо нас в глубь леса бежали красноармейцы. Оказалось, что Бекшинов услышал шум возни, прибежал и, приставив ствол винтовки к диверсанту, выстрелил.

Медсанбат. Прощание

В дивизионном медсанбате мне на левую руку наложили щитки: была переломана малая лучевая кость, голова гудела от удара. «Сотрясение», — сказал доктор. Перевязали ушибленную голову, обработали исцарапанное ногтями горло. В палатку ворвались мои друзья. Дивизия строилась на марш, и они прибежали проститься. Мы обнялись на прощание. Мухамбеджан был растроган и смущен. Дивизия построилась и ушла. Ушла навсегда...

А меня посадили в кабину грузовика и отправили в тыл. В Золотоноше, в нормальной больнице, на руку вместо временных щитков наложили гипс. Голова болела и гудела, левое ухо не слышало.

— Барабанная перепонка цела, — сказал доктор. — Видимо, травмирован нерв.

Первым «фирменным» эшелоном с красными крестами на зеленых вагонах меня отправили в Харьков.

Трибунал

Молодой организм побеждал ранения. Только со слухом были нелады. Слух в левом ухе не восстанавливался — когда я волновался, то терял слух совершенно. Моя правая рука была здорова, и я вызвался обучать легко раненых приему на слух сигналов азбуки Морзе. Связисты в то время были в дефиците.

Однажды во время занятий в класс вошел старшина и велел всем выйти во двор «для важного мероприятия». Во дворе стоял стол, покрытый красным кумачом, на котором были видны остатки какого-то лозунга. «Политинформация», — подумал я и устроился на траве недалеко от стола. За столом сидели два гражданских, между ними военный в очках. Они о чем-то оживленно разговаривали, иногда посмеивались.

Появился грузовик, крытый тентом. Проехав по газону и помяв траву, он остановился у стола. Из него выскочили два красноармейца с винтовками, а вслед за ними показались два человека в крестьянской одежде без поясов. Военный принял официальный вид и объявил заседание военного трибунала открытым.

Оба подсудимых оказались жителями Западной Украины, недавно присоединенной к Советскому Союзу. Они обвинялись в том, что отказались взять в руки оружие.

— Наша вера забороняе, — объяснял свой поступок старший из обвиняемых.

Младший, парнишка лет двадцати, был согласен.

Председательствующий предложил присутствующим высказываться по этому поводу.

Раненые молчали.

— Высказывайтесь, товарищи. Не стесняйтесь! — подбадривал нас председательствующий.

С ближней скамейки тяжело поднялся ампутант без одной ноги.

— Знаем мы этих святош! — прохрипел он. — Когда мы уходили из Прибалтики, они нам в спины стреляли!

— Так то ж воны, — возразил обвиняемый. — А нам вера не дозволяе.

Тройка посовещалась, и очкарик объявил:

— За отказ взять оружие трибунал постановил присудить обоих к высшей мере наказания.

— Правильно! — прохрипел ампутант. Остальные молчали.

Председатель спросил осужденных о их последнем желании. Старший попросил перед смертью борщика. Младший долго молчал, потом упал на колени и стал просить, чтобы его пощадили. Он готов взять оружие, он будет воевать.

— Поздно, — сказал председатель. — Решение окончательное и пересмотру не подлежит.

Затем все — и осужденные, и часовые, и заседатели — залезли под тент полуторки. Председатель сел в кабину рядом с водителем. Машина, дав задний ход, развернулась и укатила.

— Их и правда расстреляют? — спросил я своего соседа старшину.

— А ты как думал! — сказал он, почему-то зло.

Я понимал: надо защищать родину. Но в душе оставалось чувство непонятной тоски.

Скачок карьеры

События разворачивались стремительно и самым неожиданным образом. Утром у меня сняли гипс. Днем приняли кандидатом в партию. А через час я уже стоял в штабе 1-й запасной бригады Харьковского военного округа перед столом майора, который назначил меня, младшего сержанта, командиром пехотного взвода. Не скрою, я был польщен повышением (командир взвода — офицерская должность), но не мог не сказать, что я по специальности радист и пехотного боя не знаю. Майор, выслушав меня, сказал устало:

— Если бы у меня было, кого назначить, я бы тебя, сопляка, в упор не видел. Но у меня нет офицеров. Ты больше года прослужил в армии. И вообще, — вспылил майор, — приказы не обсуждаются!

Я молча козырнул, повернулся и вышел из кабинета.

Мой взвод

На улице перед зданием штаба меня уже ждал мой взвод. Это были только сегодня мобилизованные работники харьковского прилавка, на них еще была гражданская одежда. Их вид меня огорчил: все они по возрасту годились мне в отцы. Должно быть, и мой вид не произвел на них отрадного впечатления.

Нас отвели на какую-то гору и дали участок, который мы должны защищать. Участок располагался на гребне горы над станцией Харьков-Сортировочная. Окопы здесь были вырыты до нас, но были не в лучшем состоянии. Я взял велосипед и поехал к брошенным казармам. Там в опустевших комнатах среди разного хлама я разыскал книжечку «Боевой устав пехоты» и, возвратившись к своим подчиненным, вслух почитал, как следует оборудовать окопы.

Привезли ужин и обмундирование. Командир роты, пожилой человек с брюшком, по фамилии Куцый, воевавший еще в гражданскую войну, вывел меня, пока люди ели, в поле за нашими окопами и сказал:

— Значит, так, сынок, после ужина поведешь своих в баню. Пойдешь прямо так, через пустырь. — Он указал направление. — Увидишь две трубы — это и есть баня. Обмундируешь своих и вернешься в окопы. Ясно?

— Ясно!

Меня не задевало, что он ласково называл меня сынком. Он и в самом деле годился мне в папаши.

Ужин затянулся дотемна. Я построил своих «торгашей» и повел их через пустырь, стараясь во тьме не потерять направление. А тьма была кромешная, ничего не видать, хоть глаз выколи. Я шел, думая о чем-то своем. Позади себя я слышал шаги своих подчиненных. Потом, опомнившись, я понял, что уже давно не слышу этого звука. «Ушли торгаши!» — подумал я грешным делом, но на всякий случай позвал.

— Ребята! Где вы?

— Мы здесь!

Оказывается, они были совсем недалеко от меня. Я возвратился на голос.

— Чего же вы стали?

— Мы вас не видим...

«Вояки! — с презрением подумал я. — Темноты испугались!»

Вообще я относился к своим подчиненным со сдержанным пренебрежением.

Набросив себе на спину белое полотенце, я спросил:

— Теперь видите?

— Теперь что-то разбираем...

Я пошел впереди, гордясь своей придумкой и в душе называя своих подчиненных презрительными именами. В то время я считал себя смелым и опытным солдатом, а их — трусливыми стариками. Мы нашли баню, вымылись, надели новенькое обмундирование и уже на рассвете возвратились в свои окопы.

Прибыла полуторка с винтовками и патронами. Я раздал оружие и объявил отбой. Среди моих подчиненных был один, кого я не так презирал, как других. Фамилия его была Прятко. Он пришел на призывной пункт со своим баяном и оказался талантливым музыкантом. Да и по возрасту он был моложе других. Мои «торгаши», не привыкшие спать в окопах, никак не могли пристроиться. Некоторые стонали. А Прятко тихо играл на баяне мелодию грустной украинской песни «Из-за горы камьяной». Слушая эту мелодию, я забылся.

И вдруг крик:

— Танки! Немецкие танки!

Железный марш. Армия Паулюса идет на Сталинград // USITER.COM
Железный марш. Армия Паулюса идет на Сталинград // USITER.COM

Я воюю

Я открыл глаза и посмотрел вниз. На станции Харьков-Сортировочная к рельсам медленно двигались три танка.

— Нечего паниковать! Это наши танки! — спокойно объявил я. — Откуда здесь взяться немцам?

Но танки вздрогнули, и через наши головы, шелестя и шипя, полетели снаряды. Один... другой... третий...

— В ружье! — героически скомандовал я.

Но все мои вояки повалились на дно окопа и лежали не двигаясь. Я схватил свою винтовку и стал стрелять по танкам. Огонь со стороны немцев усилился. Снаряды летели через наши окопы, а мои солдаты бездействовали. Я отстреливался, бегал по окопу, матюгался и пинками сапог поднимал боевой дух своих «стариков». Они поднимались на ноги, но только я поворачивался к другим, эти снова оказывались на дне окопа.

Между тем с нашей стороны заработала артиллерия. Теперь и наши снаряды, шипя, летели через наши головы и рвались вокруг танков. Шум боя усиливался. В углу окопа, от страха надев противогаз вверх трубой, лежал толстый мужчина. Я подбежал к нему и сорвал противогаз. На меня смотрели глаза, от страха потерявшие радужную оболочку.

— Если бы все люди были честными, — простонал он, — то и войны бы не было...

Я плюнул от омерзения и, схватив винтовку, снова начал стрелять... Танки попятились, развернулись и начали уходить. Наступила долгая тишина и только толстый философ всхлипывал, обхватив лысеющую голову руками. Не скоро кто-то из моих торгашей осмелился выглянуть из-за бруствера окопа, и я услышал победный крик:

— Они ушли! Мы победили!!!

«Хороши победители», — подумал я.

Бунт

После обеда распространился слух: «Немцев прогнали аж за Полтаву!» Мои торгаши осмелели и стали сперва робко, потом громче и громче осуждать мое поведение.

— В Красной армии не положено ругать подчиненных матом.

— А лежать на дне окопа и не стрелять по врагу положено? — возражал я.

— А пинать подчиненных сапогами положено?

— А как же еще с вами поступать, если вы не хотите воевать?

И тут прорвало! Заговорили все разом, наседая на меня и отталкивая друг друга локтями.

— А вы нас научили воевать?!

— Я вам в отцы гожусь, а вы меня сапогами!

— Стрелять! А я знаю как? С какого бока заряжать винтовку, я знаю?

— И я понятия не имею, а вы меня матом.. Чтоб я так жил!

Возмущение росло. Они называли меня хулиганом, и антисемитом, и махновцем.

Я смотрел в их возмущенные лица и думал: «Если будет настоящий бой, они побегут, а меня будут судить. Суд не страшен, страшно бесчестье. Нужно решительно отказаться от должности». Я встал и направился к командиру роты. Штаб находился в небольшом здании из кирпичей серого цвета.

Выслушав мои доводы, Михаил Семенович Куцый вздохнул и сказал:

— Нет, сынок. Так не выйдет. Кого ты назначил бы вместо себя? Ты хоть что-нибудь знаешь, а другие — совсем ничего.

— Да ведь я ничего не умею!

— Научишься! Ты думаешь, я что-то умею? Я воевал в гражданскую, а сейчас все по-другому. Признаюсь честно: ничего не понимаю. А вот назначили — и деваться некуда! Иди, сынок, проводи занятия.

Я возвратился в свой окоп. И опять встретил недоброжелательные взгляды Я и сам смотрел на них как мышь на крупу. Но делать нечего, стал обучать их обращению с винтовкой.. Будущее представлялось мне черным и беспросветным.

Спасение

Десант. Последние инструкции // RETROVTAP.RU
Десант. Последние инструкции // RETROVTAP.RU

Но, как всегда, когда казалось, что выхода нет, судьба выручала меня. Вот и сейчас. Пока я рассуждал о своей несчастливой доле, на бруствере окопа появились сапоги на кривых ногах. Я поднял взгляд и увидел незнакомого майора.

— Товарищи бойцы, — громко сказал майор, обращаясь к нам, — ЦК ВЛКСМ объявляет набор добровольцев в воздушно-десантные войска. Кто из вас желает?

Я не дал ему закончить фразу и, подняв руку, закричал:

— Я! Я желаю!!!

Записав мои данные, майор спросил:

— Есть еще желающие?

Желающих больше не нашлось, и майор направился к другим окопам.

Мои подчиненные удивленно смотрели на меня.

— Молодой человек, — сказал один из них. — У вас есть мама? Это же... прыгать к немцам!..

— Хоть к черту на рога, только без вас! — ответил я грубо.

— А что мы вам такого сделали? Мы вас матюгали нехорошими словами? Мы вас пинали под ребра?

Я ничего не ответил, а только думал. «Трусы! Торгаши!» Я уже чувствовал себя десантником, и фантазия рисовала мне героические картины.

...Я опускаюсь на Синельниковскую селекционную станцию. Здесь мои мама и отчим. В руках у меня автомат. Я строчу, строчу длинными очередями, сею панику и смерть среди немцев.

На Украине про такое говорят «Дурень думкой богатие». Мне было всего двадцать лет.

Между небом и землей. Бойцы ВДВ грузятся в самолет // WARALBUM.RU
Между небом и землей. Бойцы ВДВ грузятся в самолет // WARALBUM.RU

Едем

Вагон забит до отказа. Люди сидят, лежат, примостившись кто на чемоданах, кто на полу, кто на третьих полках. Спертый воздух пахнет пеленками. Слышится детский плач и веселый смех. Это наши ребята развлекают красивую девушку — терскую казачку. Нас пять человек, пять будущих десантников. Я старший. Я веду себя солидно, и это нравится девушке. Мы едем в город Ейск, в 3-й воздушно-десантный корпус.

Бои

Осматриваются. Танкисты вермахта ведут наблюдение // NATIONAALARCHIEF.NL
Осматриваются. Танкисты вермахта ведут наблюдение // NATIONAALARCHIEF.NL

Весна 1942 года.

Остатки наших разбитых армий уходили на восток. Из прифронтовых районов в тыл страны перемещались сотни предприятий, имущество колхозов и совхозов, гражданское население. Ситуация напоминала разгром нашей армии в начале войны. Страна теряла обширные территории, миллионы людей, огромные материальные ценности. Весна была отмечена генеральным отступлением.

Дело в том, что поражение германской армии под Москвой сорвало планы на молниеносную войну. А для длительной войны у немцев не хватало ресурсов, в частности бензина. Разгневанный Гитлер отстранил от командования своих видных генералов и сам возглавил вооруженные силы Германии.

С помощью дезинформации ему удалось убедить наше командование, что весной 1942 года он нанесет удар на Центральном фронте, обойдет Москву с юга и, повернув на север, отрежет ее от Урала — нашего военно-промышленного комплекса. Такой план, если бы он осуществился, поставил бы нас в тяжелое положение.

Но фактический замысел Гитлера был куда более коварен. Для того чтобы победить в этой войне, не обязательно было уничтожить живую силу противника, достаточно лишить армию нефти, бензина. Лишенные горючего самолеты не поднимутся в воздух, станут тягачи, везущие артиллерию, остановятся танки и автомашины, подвозящие боеприпасы, и страна, лишенная горючего, будет побеждена.

Желая перехватить военную инициативу, мы первые нанесли удар на Центральном фронте. Но были разбиты в районе Харькова и потеряли большое количество живой силы, оружия и боеприпасов. А Гитлер огромными силами устремился на юг за кавказской нефтью и на Сталинград — узел коммуникаций, через который шла кавказская нефть.

На пути немцев не было наших войск. Главные наши силы и резервы были сосредоточены южнее Москвы. По всем канонам военной науки Советский Союз должен был пасть. Япония, готовясь к войне против нашей страны, увеличила численность Квантунской армии в Маньчжурии. У советских границ Турция сосредоточила 28 дивизий.

В это время наш корпус оказался на Тамани. Из Крыма через Керченский пролив уходили войска 47-й армии. Мы прикрывали их отход.

Переправа отступающих войск проходила под непрерывным огнем противника. Над проливом роем кружились вражеские самолеты, бросали бомбы. Взрывались и шли на дно утлые суденышки и большие корабли. С вражеского берега по отступающим била дальнобойная артиллерия. Немцы бросали воздушные десанты. Они надеялись захватить плацдарм на таманском берегу, запереть и уничтожить отступающую армию. Раньше это им удавалось. Так в первые месяцы войны они завершали разгром наших армий.

Но теперь мы умели воевать и, как ни велики были наши потери, успешно уничтожали десанты немцев. Бои были жестокие и кровавые. В одном из таких боев, в районе Темрюка, я был ранен. Рана была обширная, но не опасная: осколок распорол только мягкие ткани левой ноги. Уходить в госпиталь из части, где тебя знают, терять товарищей, которым обязан жизнью и которые тебе обязаны тем же, не хотелось. Мы знали, что наш корпус выводят из боя и перебрасывают на другой фронт. Я и еще два легко раненых добились, чтобы нас не отправляли в госпиталь, а оставили лечиться при дивизионном медсанбате...

Трое в дозоре. Главная битва войны в самом разгаре // PPSH-41.TUMBLR.COM
Трое в дозоре. Главная битва войны в самом разгаре // PPSH-41.TUMBLR.COM

Степь

Я в это время (июль 1942 г. — Ред.) идти в строю еще не мог. Ехал в машине с дивизионной радиостанцией. В облаке пыли, поднятой колонной, на пять шагов вперед не видно дороги. Пыль хрустит на зубах, слепит глаза, садится на потные лица. Мокрые гимнастерки прилипли к спинам. Наша машина то перегоняет, то отстает от колонны: глохнет перегревшийся от жары мотор. Воды взять неоткуда. Вокруг ровная, сухая, покрытая полынью степь, перерезанная глубокими оврагами; изредка попадаются несколько кустиков.

Мы ждем, пока остынет мотор, потом догоняем колонну. Миновали станицу Облинскую, развернулись, заняли оборону и сразу стали рыть окопы. Знали: противник где-то на подходе. Но где?

Набросили «кошку» на телеграфные провода, стали звать:

— Мы советская армия, кто-нибудь, отзовитесь!

В ответ тишина, только гудят провода. Когда иссякла надежда кого-нибудь услышать, вдруг тоненький голосок.

Телефонистка:

— Ой, слушаю!

— Кто ты?

— Телефонистка.

— Где ты находишься?

— В станице.

— Как называется станица?

— Чернышевская.

Станица Чернышевская в 30 километрах от нас.

— Что у вас делается?

— Наши ушли. Все попрятались. Я тоже ухожу.

— Ты комсомолка?

— Да.

— Ты нам поможешь, если будешь смотреть в окно и сообщать нам все, что увидишь

Ответила не сразу упавшим от страха голоском:

— Хорошо...

Через несколько минут мы запросили:

— Девушка, ты еще там?

— Да.

— Не уходи. Смотри в окно.

— Я смотрю.

— Что видишь?

— Ничего. Только шум моторов.

— Самолеты?

— Не знаю.

Проходит еще немного времени. Вызываем — нет ответа. Повторяем вызов еще и еще — результат тот же. Решаем, что девушка ушла. И вдруг опять ее голосок:

— Вы слушаете? — тяжело дышит в трубку.

— Да, слушаем. Почему не отвечала?

Говорит быстро, испуганно:

— Бегала смотреть... Немцы подходят к станице. Танки.

— Много?

— Да! Они вхо...

Связь прервалась на полуслове. Так мы узнали, что в Чернышевской уже немцы. Кто была эта девушка и что с ней стало потом — не знаю, но мне на всю жизнь запомнился ее испуганный голосок. Она нам очень помогла.

Подбитый «Клим Ворошилов» — громкое имя не спасло // FORUM.WARTHUNDER.COM
Подбитый «Клим Ворошилов» — громкое имя не спасло // FORUM.WARTHUNDER.COM

Нам читают приказ 227

Темнело. Мы понимали, что с ходу танки на нас не пойдут. Немцы ночью предпочитали не воевать.

В окопе при свете карманного фонарика нам прочитали знаменитый приказ 227 (приказ Верховного Главнокомандующего «Ни шагу назад!»).

Фашистские генералы, а вслед за ними и наши умники, объясняют этим приказом стойкость наших солдат и в конечном счете нашу победу. Они уверены, что наше упорное сопротивление — следствие организации отрядов против трусов и паникеров (заградотрядов). В их сознании возникает страшная картина: впереди немцы, сзади пулеметы заградительных отрядов. Солдату некуда деться, и он с испугу побеждает.

Они судят о нас по себе. Они думают, что победить можно от страха. Битые немецкие генералы забыли, что в их армии заградительные отряды были введены раньше нас (после поражения под Москвой), но это не помешало им отступать от Сталинграда до Берлина. А мы, видите ли, «испугались заградительных отрядов» и с испугу победили! Глупость и ложь!

Приказ 227 действительно сыграл в истории Отечественной войны важную роль. Но не организация заградотрядов была этому причиной. В приказе говорилось:

«После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало меньше людей, хлеба, металла, заводов фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас уже нет теперь преобладания перед немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит, загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину».

Больше полувека прошло с тех пор, а я все еще помню эти слова. Помню, как они потрясли всех нас. До этого наша пропаганда «берегла наше спокойствие». Мы уже неделю назад оставили город, а радио, чтобы не волновать слушателей, сообщает, что в городе идут тяжелые бои. Мы привыкли к успокоительной неправде. А в этом приказе от нас не скрывали горькую правду. Значит, дело действительно очень плохо и настал час либо уступить врагу, либо умереть. Так думал не только я, так думали почти все.

А заградительные отряды... Мы о них и не думали. Мы знали, что от паники наши потери были большими, чем в боях. Мы были заинтересованы в заградотрядах. Сегодня, думая о приказе 227, я понимаю, какова сила правды. Когда нам утешительно врали, мы отступали и дошли до Волги; когда нам сказали правду, мы начали наступать и дошли до Берлина. Я ненавижу философию трусов. Побеждают не трусы, а люди, победившие в себе страх.

С трофеем. Гвардеец-бронебойщик у итальянского танка // TOPWAR.RU
С трофеем. Гвардеец-бронебойщик у итальянского танка // TOPWAR.RU

Инструктаж

На рассвете к нам прибыл офицер из штаба 62-й армии. Командир дивизии (летом 1942-го 3-й воздушно-десантный корпус был переформирован в 33-ю гвардейскую стрелковую дивизию. — Ред.) Ф. А. Афанасьев представил его как инструктора по борьбе с танками.

— Братцы! — обратился к нам инструктор. — Родина не может дать вам достаточно противотанковых средств. Тех, что у вас есть, недостаточно. Танков будет много. Очень много! Я привез вам грозное оружие в борьбе против танков — обыкновенные бутылки с горючей смесью. Я объясню вам, как надо ими пользоваться.

— Главное — не волноваться, — начал свое объяснение инструктор. — На тебя идет танк. Он ведет по тебе огонь из орудия. Но главное — не волноваться и ждать.

Мы на фронте не новички, мы знали, что значит «не волноваться», когда на тебя идет танк и ведет по тебе огонь из пушки. Не то что душа — земля вздрагивает от взрывов снарядов. На сердце тоскливый холод. Если тебя еще не задело осколком, тебя обсыпают комья земли, а рядом с тобой уже обливаются кровью и стонут раненые... «Не волноваться»?.. Хорошо. Слушаем дальше.

— Танк подходит ближе. Теперь он уже не может вести огонь из орудия, — увлеченно продолжает инструктор. — Мертвое пространство! Дальше ствол не наклоняется... Стреляет из пулемета... Многие не выдерживают, выскакивают из окопа. Этого делать не стоит: скосит первой же очередью... Это понятно?

— Понятно!

— Как не понять!

— Танк совсем близко, — продолжает инструктор, — он может раздавить тебя гусеницами. Многие от страха бросают бутылку ему в лоб. Это опасно: горючее сгорит, а ему хоть бы хны. Ты только себя обнаружишь, он станет утюжить окоп, а это известно, что значит?..

Мы хорошо знаем, что значит «утюжить окоп». Танк разворачивается на окопе, земля обрушивается и погребает людей заживо, а танк утрамбовывает землю, «утюжит» ее. Страшная смерть!

— Надо не волноваться, — продолжает инструктор с расстановкой, — а пропустить танк над собой и бросить бутылку в радиатор — радиатор у него сзади. Вот тогда ему конец! Сгорит, проклятый, как свечка! Все очень просто!

Кто-то рядом со мной вздыхает:

— Просто-то просто...

А инструктор продолжает, как о чем-то уже не очень важном:

— Правда, нужно иметь в виду, что за танком идут автоматчики в количестве от семи до двадцати одного человека...

Раздался дружный хохот.

— Просто!..

— Проще не придумаешь!

— А автоматчики зачем? Просто так? Чтобы только наблюдать?

— Выходит, просто, но практически невозможно И все-таки перед фронтом нашей дивизии изо дня в день горели десятки немецких танков. Однажды солдаты 88-го полка подбили и подожгли около сотни танков. Конечно, и мы несли большие потери. В этих боях мы проигрывали немцам во многом: у нас были десятки танков — у немцев тысячи. И все-таки наши танки внезапно врывались в бой и наводили на немцев ужас.

Время стерло из моей памяти многие фамилии, но я не могу забыть главного, что среди нас были ребята разных национальностей, что все мы считали себя солдатами одной великой Родины и за нее дрались, за нее отдавали свои жизни. Сегодня наши бывшие союзники всячески стараются принизить нашу армию и героизм наших бойцов. Посмотришь иные передачи по телевидению, почитаешь газеты, а в них неназойливо, но упорно принижают нашу победу. Создают впечатление, что мы не так воевали и не то защищали, и вообще-то не мы победили фашизм, а наши союзники.

И каждый раз мне это больно читать. Говорят: мы шли в бой за Сталина, и уже это должно быть для нас позором. Глупость! У нас были причины поважнее идти на смерть. Немцы не скрывали, что хотят отнять у нас нашу землю, а нас превратить в своих рабов. Это не только слова, не пропаганда, этим желанием было проникнуто их поведение на нашей земле. Мы не хотели, чтобы наш народ, наши родители, наши любимые девушки, да и мы сами стали чьими-то рабами. Разве этого недостаточно, чтобы идти на смерть и побеждать?

Бой в Чернышевской

Мы спешно окапывались. Времени до соприкосновения с противником оставалось мало. Создать надежный рубеж обороны (вырыть окопы в полный рост, создать ходы сообщения, боевые позиции для артиллерии и т. д.) за несколько часов невозможно. Наше командование решило не ожидать, когда противник нападет на нас, а самим атаковать его. Это позволяло нам выиграть время.

Был сформирован передовой отряд, который выдвинулся навстречу противнику и нанес удар по станице Чернышевская. Бой начался ночью, неожиданно для немцев. Сначала они решили, что на них напали партизаны, но скоро поняли, что против них воюют регулярные войска. Такой дерзости они не ожидали. В то время они были уверены в своих силах и ждали скорой победы над нами.

Они шли на Кавказ и Сталинград, не встречая никакого сопротивления. Они были хозяевами положения, а тут не они атакуют, а их атакуют.

Лебедев

Люди по-разному ведут себя в бою. Были большие герои — о них благодаря журналистам знала вся страна. Были безвестные герои — их было значительно больше. Настоящий героизм скромен, он не выставляется напоказ. Были такие, что хотели прославиться, — эти геройствовали.

Командир взвода автоматчиков Лебедев был с ними строг, даже жесток. Заметив такого героя, он остужал его: «Это тебе не цирк! Воевать надо, а не геройствовать!» Но вот танкиста Сурена Мирзояна он любил. «Этот не геройствует, этот настоящий!» Я много слыхал о Сурене, но как-то не приходилось видеть его в бою. Лишь однажды, когда мы залегли и ждали подкрепления, я увидел, как с подошедшего танка соскочил молоденький парень и бесстрашно бросился вперед, увлекая за собой других. «Это Сурен», — сказал Лебедев, обычно скупой на похвалу.

Сурен стал моим кумиром. Я восхищался им и старался ему подражать. Мне тоже хотелось быть смелым и удачливым: Заметив это, И. С. Лебедев меня отругал.

Это было ночью в перерыве между боями. Мы лежали рядом в воронке от снаряда.

— Мне от тебя нужно не удальство, а бесперебойная связь, — устало сказал он, — а ты суетишься, как молодой щенок...

Я до сих пор помню его слова и благодарен ему за них. Сам Лебедев воевал бесстрашно, но осмысленно. Он не лез на рожон, умел выждать благоприятный момент — воевал красиво и смело. К сожалению, после войны я потерял его из вида.

В этих боях я не подбил ни одного танка, не захватил ни одного пленного. У меня в бою были другие функции: обеспечить бесперебойную связь. Я помнил, что от моей работы зависит и ход боя, и жизнь многих людей. Эта война была войной взаимодействия огромных человеческих масс и техники: танков, самолетов, артиллерии.

Отсутствие связи приводило к хаосу. В бою могло случиться всякое: рацию могли разбомбить, уничтожить ее расчет, повредить аппаратуру, но связь не должна была прерываться. Я должен был маневрировать техникой и расчетами радистов, под обстрелом уметь восстановить аппаратуру, заменить убитого радиста, а то и весь уничтоженный расчет.

Противник всеми силами стремился подавить связь, лишить командиров возможности управлять боем. Против нас работали снайперы, артиллерия, воздушная разведка. На связистов шла постоянная охота. Связисты гибли, но связь была. Конечно, для многих солдат-несвязистов бой был и опаснее, и труднее, но связист не был просто «технической обслугой» воюющих. Когда нужно, он действовал винтовкой, автоматом, гранатой и даже штыком. В боях у Чернышевской до этого не дошло.

Шесть суток длился этот неравный бой. За это время наша дивизия успела подготовиться к оборонительным боям. Понеся большие потери, мы отступили и присоединились к основным силам дивизии.

Дни и ночи

Немцы обрушили на нас удар сокрушительной силы, но наши войска устояли. Немцам пришлось отойти на исходные позиции. На поле перед нашими окопами остались горящие танки и много трупов, наших и немецких. Потом немцы еще дважды повторили свои атаки — и опять с тем же результатом. Так закончился для нашей дивизии первый день оборонительных боев.

Наступила ночь. Умолк грохот боя, осела пыль от взрывов бомб и снарядов, но по-прежнему в воздухе стоял запах гари от сгоревших немецких танков. Только изредка тишину нарушали автоматная очередь или разрыв шального снаряда. Время от времени в небо взлетали ракеты, освещая холодным светом поле боя.

Утомленные боями, солдаты уснули, но фронт не спал: старшины подвозили на передовую продовольствие, пополнялись запасы снарядов и патронов, трудились над картами офицеры штабов, бодрствовали у своих аппаратов связисты, санитары вывозили в тыл раненых, похоронные команды хоронили убитых, разведка добывала сведения о противнике.

Утром, едва рассветало, в небе появлялся немецкий разведывательный самолет «фокке-вульф-88». У него от крыльев к хвосту — два тонких, разнесенных друг от друга фюзеляжа. В небе он напоминал летящую раму. Мы его так и называли: «рама». Нашей авиации в небе не было. Зенитки тоже молчали: не хотели себя обнаруживать.

«Рама» летала медленно и довольно низко, она отчетливо видела наши боевые порядки, выслеживала, высматривала и сообщала в свой штаб. Заметив что-то подозрительное, машину на дороге или замаскированную рацию, она бросала бомбы. Мы теряли технику и людей. Опасаться ей было некого. Мы стреляли по ней из винтовок, но безрезультатно — она была хорошо бронирована. Однажды вместо бомбы немецкий летчик бросил вымпел с издевательской запиской: «Не стреляйт, не царапайт мой фарбен». Безнаказанность и неуязвимость «рамы» вызывала в нас тоскливое чувство досады.

Бой начинался с артиллерийского налета. Снаряды рвались у наших окопов, разнося в щепы блиндажи, сея смерть и увечья. Затем появлялись танки, за которыми шла пехота. Они вели огонь по нашим окопам, пытаясь прорвать нашу оборону. Наша артиллерия открывала ответный огонь — старалась расстроить немецкие боевые порядки. Грохот рвущихся снарядов, треск автоматных очередей заглушали стоны раненых. Воздух наполнялся дымом, пылью, запахом пороха.

Наши солдаты ружейно-пулеметным огнем отсекали от танков пехоту, другие метали в танки гранаты, бутылки с горючей смесью. Рвались и лязгали железом танковые гусеницы. Пылали танки, из них выбрасывались объятые огнем танкисты. Тошнотворный, острый запах горящего человеческого мяса сводил с ума. Гул боя смешивался со стонами раненых. Изрытая воронками, вспаханная гусеницами земля покрывалась трупами.

И опять немцы откатывались от наших окопов, чтобы привести свои войска в порядок и снова повторить атаку. И так каждый день по нескольку раз. Были случаи, когда нам пришлось отбивать по шесть-семь атак в день. Так проходили недели, сливаясь в сплошной кошмар.

Сдается. Немецкий истребитель приземлился прямо в плен // WARALBUM.RU
Сдается. Немецкий истребитель приземлился прямо в плен // WARALBUM.RU

Листовки

Немцы были обескуражены. Мы знали это от пленных, у которых заметно поубавилось чувство превосходства. Они по-прежнему были уверены в нашем неминуемом крахе, но уже признавали, что такого упорного сопротивления они еще не встречали.

Однажды они бросили листовки. Пехоте запрещалось читать вражескую пропаганду, а в наших частях на это смотрели спокойно. Подобрав такую листовку, я прочитал: «Солдаты 33-й дивизии! Вы деретесь, как львы. Вам удавалось сдерживать натиск наших войск потому, что против вас действовали наполовину не ненемецкие дивизии. Сейчас на ваш фронт пришла немецкая дивизия «Волчья пасть». Вы будете уничтожены. Сопротивление бессмысленно. Ваше бездарное командование предало вас. Война проиграна. Еще не поздно сдаться в плен. Пароль — «Штык в землю»!»

А внизу листовки приписка: «Не забудьте захватить с собой котелок и ложку» — намек на то, что нас будут сытно кормить.

Я до сих пор помню текст этой листовки. И горжусь тем, что немцы вынуждены были признать — мы деремся, «как львы».

Краснодарцы

Немцы свежими силами обрушили на дивизию огонь из орудий и минометов. Сверху на нас посыпались бомбы; одна за другой следовали танковые атаки. Силами танковой дивизии немцы атаковали наш 84-й полк. Атаки повторялись одна за другой. К вечеру линия обороны полка была прорвана, и бронированные танковые колонны образовали своеобразный коридор.

В образовавшуюся брешь немцы пытались ввести свою свежую 113-ю пехотную дивизию. Она должна была захватить переправы через Дон. Связь между штабом дивизии и 84-м полком была прервана: погибли все радисты. Командир дивизии приказал любыми путями восстановить радиосвязь с отрезанным от дивизии полком.

Мы с моим другом Павлом Кирмасом через танковый коридор пробрались в отрезанный полк и были свидетелями, когда на помощь полку пришло Краснодарское военное училище. Командир бригады (кажется, это был Корида) воспрянул духом. Он посадил у топографической карты начальника училища и стал объяснять задачу.

— А как насчет вооружения? — спросил начальник училища.

— Какого вооружения? — не понял Корида.

— У нас совсем нет патронов, да и винтовки далеко не у всех...

Я видел, как Корида побледнел и заиграл желваками. Бросил на карту карандаш и сказал жестко:

— Патроны дам. Оружие достанете в бою!

Утром курсанты пошли в атаку. У многих не было винтовок. И тем не менее немцев погнали. Да так, что заняли населенные пункты, не указанные в плане.

— Выдохся немец! — говорили бойцы. — Нет в нем прежней стойкости!

Окончание, пожалуйста, читайте в следующем номере

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Поляки бомбят Варшаву*

Ясно, что война в Польше практически завершена. Большинство корреспондентов в...

Операция «Валькирия»

Кучки солдат хватило бы, чтобы ворваться в кабинет Геббельса и арестовать министра,...

Риббентроп, вы пьяны?

Даже в имперской канцелярии кое-кто начинает сомневаться, стоило...

Булганин! Принеси пулемет!

Стоя один перед лицом России, Сталин видел ее загадочной, более сильной и более вечной,...

Правда о втором фронте

Союзники прорвали немецкую оборону в Нормандии с такой же легкостью, с какой...

Самый длинный день

Азбукой Морзе медленными вспышками была написана латинская буква «V» —...

Трудный путь к Лапландской войне

Сообщение о визите Гитлера привело меня в изумление, обеспокоило и заставило...

С Гитлером на Бродвее

Мне было ясно, что нацисты, если бы они вторглись в Англию, прикончили бы меня одним из...

Моя война

Представил себе, как немцы обнаружат меня, беспомощного, запутавшегося в стропах, и...

Фюрер: Будущее принадлежит более сильному народу...

Восточный фронт рухнул. Красная Армия ввела в прорывы свои танковые соединения и...

Я помню свой первый бой...

Видел, как седели за одну ночь. Раньше я думал, что это просто литературный прием,...

Рейх Гитлера: Фаза первая

Фактами стали желания и слова, а мерилом успеха — сила

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка