С Гитлером на Бродвее

№19v(747) 22 — 28 мая 2015 г. 20 Мая 2015 1 5

ОТ РЕДАКЦИИ

На родине, в Германии, автора этих воспоминаний считали предателем. В Англии, стране, давшей ему приют, смотрели с подозрением. После разгрома британских войск он покинул Европу и отправился за океан. В небольшом нью-йоркском ресторанчике его ждала неожиданная встреча — он познакомился с человеком, носившим фамилию Гитлер.

Справка «2000»

Вольфганг Ганс барон цу ПутлицВольфганг Ганс барон цу Путлиц — представитель старинного дворянского рода. Родился в 1899 г. Участник Первой мировой войны. С 1925 г. в МИД Германской Республики. Служил в диппредставительствах в Польше, США, Великобритании и др. После прихода к власти нацистов начал сотрудничать с британской разведкой. В 1939 г. работал в посольстве Германии в Нидерландах и вынужден был бежать в Великобританию. Затем несколько лет провел на Ямайке, в Гаити и США. В 1944 г. вернулся в Англию. Выступал в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе. В 1948-м стал подданным Великобритании, но через несколько лет покинул королевство и переехал в Германскую Демократическую Республику. Умер в 1975 г.

________________________
*Фрагменты из книги: Путлиц В
.-Г. По пути в Германию (воспоминания бывшего дипломата). — М.: Издательство иностранной литературы, 1957.

Странная зимняя война

«Странная война». Союзные войска бездельничают // IWM.ORG.UK
«Странная война». Союзные войска бездельничают // IWM.ORG.UK

Почти каждую неделю происходили события, с ужасающей ясностью доказывавшие, что правительство Чемберлена относится к войне несерьезно или же воображает, что может выиграть ее левой ногой. На фронтах вообще ничего не происходило. Не было даже и речи о том, что союзники начнут наступление. Это бездействие повсюду характеризовали как фальшивую, ненастоящую войну.

Жизнь в стране шла так же, как до сих пор. Рационирование не было введено, и кто имел деньги, мог купить все, что хотел. Газетный король лорд Бивербрук, которому я иногда давал журналистские сообщения, построил себе новый дом за городом, потому что его дворец, расположенный против Букингемского дворца, мог подвергнуться налетам фашистской авиации. Дамы высшего общества покупали восхитительные сумочки и сетки, в которых они кокетливо носили свои противогазы, разгуливая по улицам. Театральная и ночная жизнь в Лондоне стала даже более блестящей и непринужденной, чем в мирное время.

Ежедневно над городом висели серебристые баллоны, а вечером блестели звезды, красотой которых жители столицы могли любоваться лишь теперь, когда было введено затемнение. Не было заметно никаких ужасов войны. Напротив, жизнь благодаря войне, казалось, стала более пикантной и привлекательной.

Ненависти к немцам не наблюдалось. В любом автобусе я мог свободно и громко говорить с Вилли1 по-немецки, и на нас никто не обращал внимания. Часто можно было слышать:

— Как жаль, что сумасшедший Гитлер ведет войну против нас, вместо того чтобы немцы и англичане объединились и выбросили бы проклятых большевиков из Финляндии.

Многие высокопоставленные люди даже считали, что сейчас самое главное — разбомбить Баку с его нефтяными промыслами.

Напрасно я старался вызвать у влиятельных кругов Англии сочувствие к тому отчаянному положению, в котором из-за такой политики Англии поневоле оказались все противники гитлеровского режима. Через Ванситтарта2 мне удалось даже проникнуть к членам кабинета Чемберлена и высказать им свое мнение.

Как заклинатель духов, сидел я в старинном кабинете лорда-хранителя печати в здании парламента на берегу Темзы и пытался убедить влиятельного сэра Сэмюэля Хора в том, что необходимо создать Немецкий комитет борьбы за свободу и изложить хотя бы в общих чертах условия мира. Ничто не могло тронуть старого консерватора. Он внимательно слушал меня, но из него ничего нельзя было вытянуть, кроме редких восклицаний: — Очень интересно! Это нужно обдумать!

Постепенно я убедился в том, что не в моих силах побудить Англию к действиям. Англичане будут колебаться до тех пор, пока Гитлер не научит их чему-нибудь лучшему.

Я содрогнулся, когда услышал по радио слова упоенного победой «фюрера», произнесенные в берлинском Дворце спорта в январе:

— Я дам им такую войну, что они не опомнятся!

Еще больше я был потрясен, когда вскоре Чемберлен заявил:

— Hitler has missed the bus — Гитлер пропустил автобус.

Как бы дальше ни развивалась война, я должен был позаботиться о своем собственном существовании. Мне не хватило бы и на год денег, которые я имел на текущем счету в банке. Я должен был что-то зарабатывать.

Сразу же за парком Ванситтарта в Денхэме находились известные студии британской кинопромышленности, выпускавшие столь необходимые актуальные антигитлеровские фильмы. Вскоре я даже начал писать сценарии для Александра Корда, а через некоторое время компания «Ту ситиз филм» пригласила меня для консультации при постановке фильма, снимавшегося на берегу Темзы, в студии Шеппертона.

Темой этого фильма было якобы существующее подпольное движение в Германии, которое вело пропаганду при помощи передвижного радиопередатчика. Все это была чистая фантазия. Я пытался сделать так, чтобы по крайней мере внешне все выглядело реалистически. Было нелегко добиться того, чтобы даже такой вдумчивый и впечатлительный актер, как Клайв Брук, достаточно убедительно представил тупого группенфюрера СС, а элегантная Диана Вайнерт сыграла роль немецкой пенсионерки.

Постановщиком был известный кинорежиссер Антони Асквит, сын премьер-министра Англии во время Первой мировой войны и знаменитой леди Оксфорд. Это вызывало улыбки, когда я старался показать моим юным исполнителям «поворот кругом» или официальное «немецкое приветствие». Большую помощь оказал мне Вилли, хорошо знавший нацистскую иерархическую лестницу и соответствующие ранги. Во всяком случае во время этих киносъемок я зарабатывал гораздо больше, чем в период своей дипломатической деятельности.

Зимой 1939/40 года, которую я провел в Англии, внешне все было бы хорошо, если бы не постоянно терзавшее меня сознание, что рано или поздно все это кончится и вслед за «странной войной» наступит страшное пробуждение.

Война становится серьезной

Французские зенитчики на позиции. Немцы прилетать не хотят // HISTOMIL.COM
Французские зенитчики на позиции. Немцы прилетать не хотят // HISTOMIL.COM

Англичане ахнули от изумления, когда Гитлер весной 1940 года внезапно напал на Данию и Норвегию. Никто не ожидал этого нападения: англичане всегда считали эти страны своей естественной сферой влияния. Однако скоро они пришли в себя, и газеты широковещательно объявили, что раз чудовище неосторожно высунуло голову из своей берлоги, британские морские и воздушные силы перережут ему глотку.

Понадобилось всего три недели, чтобы Гитлер стал неограниченным хозяином всего пространства от северного побережья Скандинавии у Полярного круга до пролива Скагеррак. Британскому флоту не удалось даже полностью вызволить небольшой экспедиционный корпус, который спешно был послан в Норвегию.

Этот корпус по иронии судьбы состоял в основном из частей, которые зимой тайно готовились для посылки в Финляндию на помощь генералу Маннергейму. Преступная безответственность правительства Чемберлена была наказана.

Население Англии внезапно охватил панический страх перед гитлеровской «пятой колонной». Немцы, живущие в Англии, оказались в тяжелом положении. В каждом немце начали подозревать скрытого агента Гиммлера или Канариса. Я не мог пройти по Пикадилли без того, чтобы меня не задержали и не потребовали предъявить документы. Немцев вытаскивали даже из кино и театров. Так как в Лондоне я был небезызвестным человеком, мне то и дело приходилось наталкиваться на такие неприятности.

Паника, вызванная боязнью «пятой колонны», превратилась в истерию, когда началось немецкое наступление на Западе и нацисты захватили Голландию и Бельгию. Немцев стали арестовывать без разбора. Даже безобидные еврейские эмигранты и широко известные антифашистские борцы были арестованы, заключены в лагеря для интернированных или отправлены за океан. Некоторые из них нашли смерть в океане от торпед немецких подводных лодок.

Я все еще по-прежнему каждое утро ездил в свою студию в Шеппертоне. Но в один прекрасный день Антони Асквит заявил мне:

— Пожалуйста, возвращайтесь домой. Мои электрики только что заявили, что если этот гунн3 снова появится здесь, они прожекторами проломят ему голову. Я сожалею, но будет гораздо лучше, если временно вы не будете здесь появляться.

Возвращаясь из Шеппертона, на лондонской станции Ватерлоо я увидел первый поезд, доставивший эвакуированных английских солдат из разгромленной при Дюнкерке британской армии. Солдаты старались выглядеть равнодушными или даже сверхмужественными. Но, боже, какими бледными, усталыми, грязными и небритыми были они! Кроме изодранной формы, у них ничего не было. Они вынуждены были бросить не только свое оружие, но даже личные вещи.

Мое положение было затруднительным. Что мог и что должен был я делать дальше? Я находился в безнадежном положении между двух огней. Англичане — это было ясно — будут сражаться до конца. Но для них я был лишь гунном, который в лучшем случае мог рассчитывать на сострадание. Мне было также ясно, что нацисты, если бы они вторглись в Англию, прикончили бы меня одним из первых.

В тот же вечер вместе с Вилли я поехал к своему другу д-ру Г., чтобы посоветоваться с ним. Он не был арестован, так как своевременно позаботился о визе на въезд в США и уже на следующей неделе собирался отплыть туда со своей семьей.

Мы пришли к выводу, что как для Вилли, так и для меня было бы самым лучшим как можно скорее покинуть Англию. На всякий случай

д-р Г. прописал нам достаточную дозу цианистого калия, чтобы в случае необходимости быстро и безболезненно отправиться на тот свет. С ядом в кармане мы чувствовали себя гораздо спокойнее.

В американском посольстве советником был мой старый друг Уолтон Баттеруорт, которого я знал еще в двадцатых годах, во время пребывания в Вашингтоне. Около трех лет назад, находясь в Лондоне, я обратил его внимание на то, что здесь, в его бюро, работает фашистский шпик. Уолтон обезвредил этого человека и благодаря этому стал пользоваться особым расположением своего правительства. Тогда он был мне очень благодарен и сказал:

— Вольфганг, если у тебя будут какие-либо затруднения из-за твоих нацистов и ты захочешь скрыться, я нарушу все американские законы об иммиграции и дам тебе визу.

Теперь, когда я напомнил ему об этом, он реагировал очень кисло:

— Конечно, если бы ты еще имел немецкий дипломатический паспорт, вопрос можно было бы решить сразу же, но для простых смертных иммиграционная квота исчерпана на многие годы.

Ждать помощи от этого человека было нельзя.

Ванситтарт предложил мне переехать к нему в Денхэм, где я мог бы жить спокойно и никто не угрожал бы мне. Это было любезно с его стороны, но какую жизнь мог я там вести? Я жил бы бесцельно, бездеятельно, а через некоторое время, возможно, стал бы бременем для самого Ванситтарта. Я пошел бы на это, если бы не было никакого другого выхода.

Я просил Ванситтарта поразмыслить, нет ли других возможностей спрятать меня от разгневанных англичан. Вблизи американского побережья есть много английских островов, где немец не будет так мозолить глаза, как в Англии. Ванситтарт нашел этот план неплохим. Через своего друга министра колоний лорда Ллойда он запросил губернаторов карибских владений, кто из них мог бы принять меня. Ответ пришел от губернатора Ямайки сэра Артура Ричардса.

Ссылаясь на его заверение, Баттеруорт согласился предоставить мне десятидневную визу на проезд через США, так как я не мог проехать на Ямайку, минуя Нью-Йорк. Ванситтарт распорядился, чтобы мне разрешили взять с моего текущего счета в банке достаточно крупную сумму, чтобы оплатить поездку из Нью-Йорка на Ямайку и, кроме того, иметь несколько сотен долларов в кармане.

В последний момент мне удалось получить два места для себя и Вилли на пароходе «Британик», который в середине июня отплыл из Ливерпуля в Нью-Йорк.

Мы покинули Англию в дни, когда после долгожданного падения правительства Чемберлена британский лев при правительстве Черчилля пробудился и начал воевать. Теперь англичане всеми силами старались подготовить страну к обороне. То, что было упущено за последние месяцы, пытались наверстать за несколько дней. С исключительным патриотизмом все население страны включилось в подготовку отпора ожидавшемуся вторжению нацистских орд.

Но для тех, кто был знаком с техническим оснащением гитлеровских армий, осуществлявшиеся оборонительные мероприятия казались детскими. Против наступающих танков выставляли «испанские рогатки» на перекрестках и устраивали для партизан амбразуры в полуразвалившихся стенах. В парках Лондона вырыли окопы. На всех сельских дорогах страны исчезли указатели, чтобы немцы не могли ориентироваться.

Домашние хозяйки заготовили ведра для кипятка, чтобы обливать немецких солдат; дети запаслись кинжалами и извлекли из шкафов музейные ружья. В стране господствовало боевое настроение, которого всего несколько недель назад нельзя было и ожидать. Если бы Гитлер вторгся в Англию, началась бы такая партизанская война и резня, какой еще не знала вся мировая история.

Когда полгода назад я сошел с самолета на английскую землю, у меня как бы свалился камень с сердца. Теперь я вздохнул свободно, когда увидел на станции Кингс-Кросс поезд, который должен был увезти меня отсюда. На вокзал провожать меня пришел мой старый друг, бывший командующий социал-демократическими отрядами «Рейхсбаннер» Карл Хельтерман.

У него не было такой возможности, как у нас, выехать за границу, и поэтому он с тревогой смотрел в будущее. Я вручил ему ампулы с ядом, подаренные мне д-ром Г., в которых больше не нуждался. Их было достаточно для него и его жены. Его лицо прояснилось, и, глубоко тронутый, он поблагодарил меня:

— Никто еще никогда не делал мне более дорогого подарка. Теперь по крайней мере я знаю, что сам смогу распорядиться своей судьбой.

С большим любопытством наблюдали за отъезжающими сновавшие взад и вперед носильщики и железнодорожные служащие. Никто из них не высказывал желания уехать вместе с нами, напротив, с разных сторон отчетливо раздавались реплики: — The Yellow Train! — Желтый поезд! — Желтый цвет слывет в Англии символом трусости. Даже мне было немного стыдно, а англичане поспешили незаметно скрыться в своих купе. Только их элегантные чемоданы свидетельствовали о том, что это очень богатые люди, решившие теперь, в час смертельной опасности для родины, покинуть ее.

Но именно они сделали для меня и Вилли переезд через океан очень мучительным. Мы были единственными немцами на борту парохода, и нас бойкотировали так, словно мы были прокаженными. Никто не хотел садиться с нами за один стол. Нас старались избегать и едва удостаивали взглядом. Когда мы проходили мимо той или иной группы, то могли услышать такие замечания:

— Лучше всего было бы выбросить обоих гуннов за борт. Кто знает, не являются ли они нацистскими агентами, поддерживающими связь с какой-нибудь немецкой подводной лодкой, которая может внезапно вынырнуть и торпедировать нас!

Очень предупредительно держался с нами министр иностранных дел чехословацкого эмигрантского правительства Ян Масарик. Он знал меня раньше и слышал обо мне от Ванситтарта. Ежедневно по нескольку раз он брал меня под руку, и мы гуляли по палубе. Однако враждебность других пассажиров не прошла, и мы с Вилли чувствовали себя отверженными.

Переезд через океан занял десять дней. Это были дни завершающих боев во Франции. Накануне высадки в Нью-Йорке мы услышали по радио сообщение о капитуляции в Компьене. Не удивительно, что отношение к нам нисколько не улучшилось.

На следующее утро появились представители иммиграционных властей. Я предъявил свой смехотворный документ, свидетельствовавший о том, что я не имею гражданства, документ, снабженный десятидневной проездной визой Баттеруорта. Чиновник взглянул на меня:

— Не приходилось ли мне уже заниматься вами?

— Это вполне возможно, — ответил я.

— Да, теперь я вспоминаю. В свое время вы служили в немецком посольстве в Вашингтоне.

— Вы правы. Тогда с моим дипломатическим паспортом я не был бы через десять дней выброшен из вашей страны.

Было видно, что чиновник сочувствует мне:

— Я понимаю, что все это тяжело для вас. Я знаю, что вы джентльмен и не злоупотребите своим пребыванием у нас. Поэтому я на свой страх и риск продлю ваше пребывание в Соединенных Штатах на четыре недели.

Чиновник поставил соответствующий штамп на моем документе. Теперь у меня было достаточно времени, чтобы навестить некоторых своих друзей в Вашингтоне, которые, возможно, сумеют мне помочь в получении постоянной визы. В приподнятом настроении мы с Вилли сошли на берег.

Нью-Йорк выглядел вполне мирно. В блеске сверкающих реклам лучился Бродвей, и движение было столь же оживленным, как и всегда. Контраст с затемненным Лондоном был разительным. Война в далекой Европе затрагивала повседневную жизнь американцев лишь в той мере, что они теперь не могли провести свой летний отпуск в Европе. Распевали сентиментальные песенки о парижских кафе и хвалебные гимны по адресу стойкой Англии, которая находилась теперь лицом к лицу с атакующими могучими нацистскими армиями.

В то же время принимали меры и на тот случай, если бы эти злые нацисты, одержав окончательную победу, стали господами в Европе и с ними пришлось бы и дальше торговать. Может быть, Гитлер проглотил слишком большой кусок и испортит себе желудок. Нужно терпеливо ждать. Между тем в Америке можно было и впредь жить уютно.

Они приехали защищать Францию. Индийский вспомогательный корпус в Европе // CWGC.ORG
Они приехали защищать Францию. Индийский вспомогательный корпус в Европе // CWGC.ORG

Гестапо на Пятой авеню и Гитлер на Бродвее

В эти первые месяцы (речь идет о 1941 г. — Ред.) пребывания в Нью-Йорке у меня было сколько угодно свободного времени. Если в голову не приходило ничего лучшего, я часами гулял по Пятой авеню. Поскольку другим эмигрантам жилось так же, как и мне, я часто встречался со своими европейскими знакомыми, и у нас завязывались приятные и интересные беседы.

Однажды после обеда ко мне подошел какой-то господин и приветствовал меня; говорил он с ярко выраженным австрийским акцентом. Как я ни силился, но не мог вспомнить его имени. И только когда он упомянул о Герхарде Гауптмане и озере Хидден, я вспомнил, что это венский актер и я встречал его в гостинице «Дорнбуш» при монастыре на озере Хидден, где в 1926 году провел несколько дней у Бенвенуто Гауптмана, сына писателя, служившего тогда, как и я, атташе в министерстве иностранных дел.

Поскольку мы не виделись много лет, у нас было о чем рассказать друг другу, и мы укрылись от ветра за углом у Рокфеллер-центр. Через некоторое время мой знакомый забеспокоился, стал поглядывать на другую сторону улицы и сказал:

— Лучше уйдем отсюда. Мне кажется, за нами следят.

Я обернулся и примерно в десяти метрах от нас увидел человека, показавшегося мне знакомым. Это был немец, изучавший в 1930 году в Вашингтоне химию, когда я по поручению посольства занимался делами немецких студентов. Звали его Куль. Он сразу же подошел ко мне и казался очень обрадованным неожиданной встречей. Но так как я не хотел оставлять моего актера в одиночестве, то просто спросил у Куля номер его телефона и обещал при случае ему позвонить.

Меня интересовал тогда всякий, кто, чего доброго, мог помочь мне найти работу. Через несколько дней я позвонил г-ну Кулю и был приглашен на ужин.

Большая красивая квартира у Централ-парк, в которой он жил, принадлежала одной американке. Ни в телефонной книге, ни в списке жильцов дома имя Куля не упоминалось. Дама была весьма элегантна и вела себя как хозяйка.

Втроем мы ужинали на свежем воздухе, в утопающем в цветах саду, расположенном на крыше, откуда открывался чудесный вид на Централ-парк и западную часть Манхэттена. Дом производил впечатление не только в высшей степени богатого, но даже роскошного. Господин Куль сказал мне, что в настоящее время он занимает очень хорошую должность в химическом тресте «Дюпон де Немур».

К моему удивлению, оказалось, что он прекрасно осведомлен обо мне и моей истории. Поэтому я спросил у него:

— Откуда вы, собственно, так много обо мне знаете?

Он благожелательно улыбнулся:

— Скажу вам честно. На прошлой неделе я был в посольстве в Вашингтоне и рассказал там господину фон Гинандту, что встретил вас. Верите вы или нет, но господин фон Гинандт даже просил меня передать вам привет.

— Но, Куль, господин фон Гинандт ни разу в жизни не видел меня!

— Вероятно, он слышал о вас от других; он сказал: «Этот Путлиц — старый коллега и порядочный человек, хотя, пожалуй, и наделал глупостей. Мы не можем допустить, чтобы он бедствовал в Нью-Йорке, и должны попытаться поставить его на ноги. Спросите его, не согласится ли он пока принять из моих собственных денег тысячу долларов».

Гинандт якобы тоже ломал себе голову над тем, как устроить меня на работу. Прежде всего он подумал об одной компании, владевшей большими золотыми рудниками в Эквадоре. Куль изо всех сил и в самых трогательных красках расписывал мне готовность г-на фон Гинандта помочь мне и был очень разочарован, когда я не принял с места в карьер протянутую мне руку помощи.

Видимо, гестапо все еще считало меня глупее, чем я был на самом деле. Вот уже несколько лет как я знал, что Гинандт — уполномоченный Гиммлера, шпионящий за сотрудниками вашингтонского посольства, и что в его распоряжении находятся значительные секретные фонды. Имя Гинандта не могло служить для меня приманкой. Я заявил Кулю, что обдумаю все это и позднее позвоню. Своего адреса я ему предусмотрительно не дал.

К несчастью, через несколько недель я снова случайно наткнулся на улице на г-на Куля.

— Куда же вы пропали? Я каждый день ждал вашего звонка.

— Господин Куль, к сожалению, я был болен и только вчера встал с постели.

— Замечательно, что мы сегодня встретились. У меня есть для вас важные новости. Пойдемте сейчас ко мне и оставайтесь ужинать.

Волей-неволей я снова сидел с ним в красивом саду на крыше. Ужин опять был первоклассным. Американка казалась еще любезнее, чем прошлый раз.

Важное сообщение состояло в том, что г-н фон Гинандт в следующее воскресенье приедет в Нью-Йорк и намерен вместе с г-ном и г-жей Куль совершить увеселительную морскую прогулку на парусной яхте у Лонг-Айленда. Он неоднократно просил Куля пригласить и меня, чтобы мы могли познакомиться и все обсудить.

Может быть, Куль и Гинандт не бросили бы меня на съедение акулам, однако ждать от них хорошего было нельзя. Я отклонил это вежливое приглашение, сославшись на то, что в моем положении немыслимо появиться на глазах у американцев в обществе чиновника нацистского посольства, так как после этого меня обязательно сочтут немецким шпионом. В конце концов Куль отказался от намерения уговорить меня и на прощанье сказал только:

— Боюсь, что в один прекрасный день вы горько раскаетесь в своем упрямстве, так как окончательная победа останется все-таки за Германией.

Я был рад-радехонек, что вернулся к Энгелям невредимым. Мистер Энгель, муж Бетти, информировавший об этом случае американскую тайную полицию, спустя несколько недель рассказал мне, что через Куля удалось напасть на след разветвленной агентурной сети, которая была обезврежена сразу же после начала войны. Однако одна из самых важных шпионок этой сети вышла замуж за фон Гинандта как раз накануне объявления Гитлером войны Америке и, получив таким образом дипломатический паспорт, смогла улизнуть в Германию.

1940-й. Разгром... // WW2TALK.COM
1940-й. Разгром... // WW2TALK.COM

Пикантнее было другое приключение, в которое я попал благодаря моему венскому актеру. Однажды, встретив меня на Пятой авеню, он спросил:

— Хотите сегодня вечером повидать господина Гитлера?

Сперва я принял это за шутку. Однако выяснилось, что актер действительно условился о встрече с Гитлером в ресторанчике на Бродвее — правда, не с Адольфом, а с его племянником Патриком Гитлером, недавно переехавшим со своей матерью Бригиттой в Америку из Англии.

Мужем Бригитты и отцом Патрика был Алоиз Гитлер, старший брат нацистского главаря. Алоиз еще в молодости переехал из Австрии в Англию и женился там на ирландской крестьянской девушке Бриджит Доулинг.

До 1933 года, когда его брат Адольф стал «фюрером» Германии, Алоиз скромно жил с женой и ребенком, работая простым официантом в Манчестере. Теперь и он почувствовал, что создан для более высокого назначения. Недолго думая, он покинул жену и сына и отправился в Берлин.

Но Адольф не был Наполеоном, который дарил братьям королевства. Алоиз купил ресторанчик на Виттенбергплац, который придворный архитектор Адольфа Шпеер перестроил в ресторан современного стиля.

Так как мне доставляло удовольствие бросить пальто на руки брата «великого Адольфа», я однажды вместе со своим братом посетил этот ресторан. Венский шницель был неплох, а Алоиз изо всех сил старался угодить гостям. Совсем в австрийском духе он для каждого находил вежливые слова от «имею честь» до «желаю приятно откушать». Он тоже носил небольшие усики, и его сходство с братом из имперской канцелярии было разительным.

Его жена Бригитта Гитлер, брошенная в Англии, несколько раз приходила ко мне в посольство в Лондоне, причем всегда по одному и тому же поводу. Пенсия в размере 30 фунтов — примерно 325 марок — в месяц, которую она должна была получать от Адольфа или Алоиза, всякий раз не поступала вовремя, так что она была вынуждена обращаться за помощью в посольство.

Впервые г-жа Гитлер появилась у меня в 1935 году. Сначала я немного напугался, когда мне доложили о даме с таким именем, но с первого же взгляда понял, что имею дело с весьма разумной особой, обеими ногами стоящей на земле. Она ничего не скрывала от меня и открыто говорила о несчастных семейных обстоятельствах.

Не только Алоиз, но и сын Патрик сбежали от нее в Германию. Ему, говорила она, вскружил голову партайгеноссе Бене, который заманил семнадцатилетнего парня в Лондон, одел его с иголочки в лучшем на Риджент-стрит ателье Остина Рида и послал к дяде Адольфу в Берхтесгаден.

Адольф, видимо, не знал, куда девать племянника, который даже не говорил по-немецки. Он отдал его в ученье к садовнику при своем замке и больше не беспокоился о нем. Только через год Патрик смог вырваться из Берхтесгадена и уехать в Берлин, где поступил на службу в фирму автомобильного короля Винтера — придворного поставщика «фюрера» — на Курфюрстендамм.

Еще в то время я спросил г-жу Гитлер, почему она сама не поедет в Германию, где, несомненно, сможет лучше устроиться, чем здесь, в Англии.

— Господь сохрани и помилуй, — отвечала богобоязненная ирландская крестьянка. — Слава богу, что между мной и Адольфом лежит море. Даже эти тридцать фунтов в месяц я беру только потому, что иначе мне не на что жить. Вы сами знаете, что невестка Адольфа Гитлера не может здесь устроиться даже поломойкой.

— Все это я прекрасно понимаю, госпожа Гитлер, но почему вы по крайней мере не потребуете большей суммы, чем скромные тридцать фунтов?

— Сударь, мне много не нужно. На жизнь хватает. Если я потребую больше, то Адольф, чего доброго, не станет совсем ничего посылать. Мне живется все же лучше, чем его собственной сестре, моей невестке Пауле Раубаль, которая много лет вела его хозяйство, а теперь сидит в Вене без гроша. Она бросила Адольфа, потому что он так мучил ее семнадцатилетнюю дочку Гели, что та покончила жизнь самоубийством у него в доме. Я еще рада, что с моим Патриком пока ничего не стряслось.

Года через три Патрик тайком уехал из Германии и возвратился к матери. Теперь они переехали в Нью-Йорк, и Патрик жил тем, что разъезжал по Соединенным Штатам и выступал с лекциями, в которых рассказывал про пикантные интимные детали из жизни своего дядюшки. Мой приятель-актер познакомился с ним во время одного из таких докладов.

Конечно, было занятно увидеть сына Алоиза и племянника Адольфа. В назначенный час я пришел в ресторанчик на Бродвее. В заведении, как, впрочем, и во всех подобных местах Нью-Йорка, стульев не было и посетители должны были стоять, держа в руках пивные кружки.

Патрик был поразительно похож на Адольфа. Молодой человек, которому теперь исполнилось двадцать три года, был несколько выше и стройнее. Кроме того, черты его лица не искажались гримасами, столь характерными для его дяди. В остальном он был вылитый Гитлер. Прядь волос тоже свисала ему на лоб, и по непонятной причине он тоже отрастил себе черные усики, как и его дядя. Казалось даже странным, почему другие посетители ресторана не обращают на него внимания.

Так как Патрик плохо говорил

по-немецки, мы большей частью говорили по-английски. Он сказал, что он и его мать снова приняли ирландское имя Доулинг и официально их больше не зовут Гитлерами. Я просил передать привет его матери Бригитте и вскоре распрощался, так как Патрик не казался мне интересным человеком.

Когда мы пили последнюю кружку пива, актер предложил тост: — За то, чтобы Гитлер подох! — Патрик выпил с удовольствием. Так мы — прусский юнкер, актер-еврей из Вены и некий г-н Гитлер, плоть от плоти и кровь от крови «фюрера» — пили в нью-йоркском ресторанчике, поминая проклятого палача из Берлина.

«Странная война». Союзные войска бездельничают // IWM.ORG.UK
«Странная война». Союзные войска бездельничают // IWM.ORG.UK

В дебрях политики

Я приехал из Соединенных Штатов в Англию (в начале 1944 г. — Ред.), имея в кармане всего несколько долларов. У меня был счет в Лондонском банке, так что я мог существовать некоторое время, но я хотел сохранить эти деньги на крайний случай, поэтому моей первой заботой было найти работу, чтобы прокормиться.

Дик предложил мне отправиться в то место, откуда велись радиопередачи на Германию. Я был немало удивлен, когда он назвал имя руководителя этих передач. Это был не кто иной, как бывший берлинский корреспондент газеты «Дейли экспресс» г-н Сефтон Делмер.

Ввиду его близких отношений с Адольфом Гитлером я всегда считал его другом нацистов. Может быть, я ошибался? Иные немецкие эмигранты в Лондоне могли в довоенные годы считать и меня агентом гестапо. Почему же Делмер не мог разыграть роль друга нацистов, чтобы ввести в заблуждение Адольфа Гитлера?

Во всяком случае, Делмер знал Германию и немцев и говорил по-немецки, как на родном языке. Я мог наверняка рассчитывать, что он поймет меня гораздо лучше, чем господа из «Голоса Америки» в Нью-Йорке. Почему бы мне не попытаться вместе с ним продолжить мои передачи «немецкого патриота»?

У Дика была и другая причина, побудившая его послать меня к Делмеру. Как он мне рассказал, несколько недель назад из Швеции в Англию прибыл двадцатисемилетний эсэсовский офицер, состоявший в штабе группенфюрера Фегеляйна4, ставшего впоследствии свояком Гитлера.

Этот офицер участвовал в немецком движении сопротивления. Рассказывали, что он будто бы был связан с польским подпольем, был схвачен и приговорен к смерти, но за несколько часов до расстрела был спасен товарищами и бежал через Балтийское море, пережив невероятнейшие приключения. Он был теперь у Делмера и называл себя Иоахимом Нансеном. Из конспиративных соображений его настоящего имени никому не сообщали.

Нансен ни слова не говорил по-английски. Так как было совершенно невозможно держать его вместе с обычными эмигрантами, в большинстве своем евреями, то хотели поместить его в одной квартире с человеком, который кое-что знал о характере мышления эсэсовцев. По мнению Дика, я как раз был подходящим человеком для этого.

История с Нансеном не вызывала у меня доверия. Однако все это было интересно, и я принял предложение Дика, тем более что сам не мог придумать ничего лучшего. Было обусловлено, что я тоже возьму псевдоним. Я принял имя своего брата, а фамилию нашего предка, жившего в XII столетии, и стал величаться Гебхардом Мансфельдом.

Я мог свободно передвигаться, и мне ежемесячно выплачивалось на карманные расходы 30 фунтов стерлингов, то есть столько же, сколько Адольф Гитлер платил в свое время своей невестке Бригитте. Поэтому я не трогал собственных денег.

Несколько дней я пробыл в Лондоне. Потом за мной приехала машина, чтобы доставить к новому месту жительства. Это было поместье герцога Бедфордского, вблизи Вобурна, в Бедфордшире, примерно в ста километрах севернее столицы.

Через ворота готического стиля мы въехали в парк, обнесенный каменной стеной. Здесь были на редкость красивые деревья, под которыми резвились разные зверьки. Аллея вела прямо к расположенному за искусственным озером герцогскому замку. Однако сразу же у озера мы повернули направо и остановились перед огромным зданием, построенным в отвратительном стиле девяностых годов.

Здесь жил г-н Нансен, и здесь же должен был жить я. Сквозь голые деревья можно было видеть на расстоянии примерно в полкилометра барачный поселок, над которым возвышалась радиомачта. Здесь располагалось таинственное царство Сефтона Делмера.

Я начал сознавать, что попал в святая святых английской секретной службы. Однако сообразил я это, к сожалению, слишком поздно. Нужно было каким-нибудь путем выбираться отсюда, чтобы не стать агентом или бесчестным человеком.

За небольшим исключением, у всех здесь были фальшивые имена. На решающих постах находились англичане. Остальной штат — примерно пятьдесят человек — составляли немцы и австрийцы. Конспирация была довольно бессмысленной, потому что через некоторое время нетрудно было установить, кто такой тот или иной человек.

В общем же все эти подобранные Делмером сотрудники были кем угодно, но только не настоящими антифашистскими борцами. Иной раз меня одолевало неудержимое желание громко крикнуть тому или иному из них: «Хайль Гитлер!».

Не напрасно Делмер прошел школу Гитлера и Геббельса. Его пропаганда как две капли воды походила на нацистскую. Непрерывно поступали сообщения, собранные Интеллидженс сервис5 на континенте. Из этой информации отбирали самую подходящую и соответствующим образом ее обрабатывали. В эфир не передавали никаких сообщений, которые не содержали бы хотя бы зернышка истины, с тем чтобы в них мог поверить средний человек. А в целом все было настолько извращено и приглажено, что неизбежно вызывало сумятицу в мозгах.

Кроме плюшевого друга у него не осталось ничего // ASISBIZ.COM
Кроме плюшевого друга у него не осталось ничего // ASISBIZ.COM

Делмер сам признавал, что в этом и состоит цель его пропаганды. Он сознательно проводил такую циничную политику, чтобы уничтожить остатки нравственности в Германии и внести разложение. Самым утонченным и произвольным образом злоупотребляли сообщениями об убитых и использовали сведения о личных страданиях людей, чтобы ввести их в заблуждение, запугать и обмануть.

В одном отношении Делмер, несомненно, превосходил своих нацистских учителей. Его передачи под названием «Густав Зигфрид I», «Солдатский передатчик Кале», а также «Коротковолновый передатчик Атлантик», направленные на Германию, были забавны. Многие остроты, которые шепотом передавали друг другу в Третьей империи, исходили из кухни Делмера.

Целыми днями он забавлялся по поводу своей выдумки начать передачи о так называемом новом архитектурном стиле, который будет неизбежен для Германии из-за разрушений, причиненных бомбежками. Он называл этот стиль «Барак». Большинство его острот не подымалось над уровнем острот рейнской трактирной хозяйки и Бонифациуса Кизеветтера6 или даже было ниже этого уровня.

Многие из непристойных анекдотов сочинял бородатый австрийский священник, произносивший каждое воскресенье торжественные проповеди по «Солдатскому радиопередатчику». Большую же часть недели он был занят тем, что волочился за секретаршами. Этого благочестивого представителя господа бога называли не иначе, как «святой отец».

Делмер управлял своим аппаратом, как настоящий диктатор, и обращался с людьми, как с рабами. С первого же дня он хотел навязать мне свою волю. Он вовсе не думал об организации патриотических передач, а требовал от меня, чтобы я был просто диктором и передавал в эфир изделия его творчества. Естественно, что я не желал этому подчиняться. С другой стороны, я не хотел навлечь на себя подозрение в саботаже.

Из этой петли я сумел выбраться, пустившись на хитрость: когда я стал учиться дикторскому чтению, то при записи на пластинку читал настолько плохо, что Делмер наконец признал, что из меня ничего путного не выйдет.

Внешне Делмер тоже приспособился к своему окружению. Когда-то холеный и опрятно одетый светский человек теперь походил на лешего. Он отпустил себе большую растрепанную бороду, носил грязные короткие штаны и рваную рубашку с открытым воротом, один конец которого свисал, так что из-под него выглядывала волосатая грудь.

Так как я не мог придумать ничего лучшего, то с ослиным упрямством и воловьей тупостью сидел в лавочке Делмера и с первого до последнего дня не пошевелил и пальцем.

Мой сосед по квартире эсэсовский офицер Нансен был наряду с Рудольфом Гессом7 самым загадочным нацистом в Англии. Его краснощекое невыразительное лицо с колючими глазами, облысевшая, несмотря на молодость, голова и вся его неуклюжая фигура со слишком широкими бедрами придавали ему вид неотесанного прусского служаки. Огромное значение он придавал тому, чтобы быть подстриженным согласно предписанию и тщательно выбритым и чтобы ботинки блестели, как зеркало.

Ему, воспитаннику гитлеровской юнкерской школы и Орденсбурга8, культура и образование были совершенно чужды. Он не прочел в своей жизни ни одной хорошей книги и не знал немецких классиков даже по имени.

Два раза в месяц по воскресеньям я мог ездить в Лондон, где обычно останавливался у приемного сына Ванситтарта сэра Колвила Барклея; в его библиотеке было немало хороших немецких книг, и он давал их мне читать. Однажды Нансен заметил на моем ночном столике «Фауста» Гете и сказал пренебрежительно:

— Это теперь не годится. Есть дела поважнее.

Если по радио передавали музыку Бетховена, Брамса или Шуберта, он переключал приемник и искал в эфире грохочущий джаз.

Город зажигает огни: Бродвей в 40-х гг. // ALOPYJOURNAL.COM
Город зажигает огни: Бродвей в 40-х гг. // ALOPYJOURNAL.COM

Пока Гитлер одерживал победы, Нансен бодро и весело маршировал со своими эсэсовцами на восток. С удовольствием рассказывал он о том, как однажды привязал солдата, якобы уличенного в насилии над женщиной, к доске и избил его уздечкой до смерти или как по его приказу в Кельцах привязали раввина к спине осла, головой к хвосту, и прогнали через весь город. После Сталинграда Нансен, будучи неглупым человеком, начал сознавать, что грядет катастрофа, и счел за благо перебежать на другую сторону.

Какую роль он играл в движении сопротивления в действительности, я так и не узнал. Истории, которые он сам рассказывал, были противоречивы, а англичане держали в строжайшем секрете все, что с ним было связано. Насколько я понимаю, Нансен по поручению английской разведки продавал из арсенала войск СС оружие реакционным повстанцам полковника Бур-Коморовского9 в Польше, и за это англичане, поддерживавшие Бур-Коморовского, предоставили ему убежище и защиту. Кроме того, мне казалось, что у англичан существовали тайные связи с немецкими заговорщиками, придерживавшимися западной ориентации. Когда начался путч 20 июля 1944 года10, Нансен был очень возбужден и то и дело куда-то уезжал. Каждый вечер он выступал по радио. Его речи обычно начинались командой:

— Слушать меня, ребята! — И кончались какими-то непонятными словами-шифрами:

— Василек вызывает Морскую птицу, Железный Зуб ищет Альпийскую Розу...

Ежедневно над герцогским парком с грохотом проносились бесконечные эскадры серебристых бомбардировщиков, несшие смерть и разрушения в Германию. Часами можно было видеть в воздухе оставленные ими белые следы. Иногда по ночам в небе проносились немецкие самолеты-снаряды «Фау-I» с их огненными хвостами и взрывались где-то вдалеке.

После того как Гитлер оккупировал Южную Францию11, я перестал получать через Швейцарию почту от своих родных из Германии. Трудно было представить себе, что там что-либо еще осталось целым. Несмотря на это, обезумевшие идиоты продолжали войну, и она казалась бесконечной.

Дик Уайт12, единственный человек, который мог бы вызволить меня из положения, в которое я попал, вскоре же после моего прибытия был переведен в штаб-квартиру генерала Эйзенхауэра и находился где-то во Франции.

Я не рисковал говорить о положении в Вобурне даже с Ванситтартом, так как подвергался опасности быть обвиненным Интеллидженс сервис в разглашении военной тайны. Мне не оставалось ничего другого, как скрывать свое бешенство и отчаяние и стискивать зубы. Никогда еще мир и жизнь не казались мне столь безрадостными, как в этот последний год Второй мировой войны, проведенный в Англии.

Но и это кончилось. За несколько недель до капитуляции Германии организация Делмера была распущена.

8 мая 1945 г. Британцы ликуют // THEGUARDIAN.COM
8 мая 1945 г. Британцы ликуют // THEGUARDIAN.COM

Война закончилась

В день Победы, так называемый Victory Day, я снова был в Лондоне. Несмотря на радость по поводу конца «тысячелетних ужасов» и перспективу скорого возвращения на родину, мое сердце не билось учащенно, когда я ходил по украшенным флагами улицам, где толпы народа праздновали победу. Надо мной тяготела мысль: что теперь будет с Германией?

В городе было полно американских военных. Рядом с этими упитанными солдатами в хорошо выглаженной форме коричнево-зеленые «томми»13 выглядели исхудавшими и оборванными. Когда я проходил по Трокадеро, где размещался центральный американский солдатский клуб, мне бросилось в глаза, что Шафтсбери-авеню, заплеванная жевательной резинкой, выглядела такой же неопрятной, как и Таймс-сквер в Нью-Йорке.

Пробраться отсюда до Сохо из-за толкотни было вряд ли возможно. Вот уже несколько недель как на этих боковых улицах процветал черный рынок, на котором прибывшие из Германии вояки оживленно торговали вещами, «освобожденными» в Германии.

Американцы в Лондоне — у них тоже праздник // FLASHBAK.COM
Американцы в Лондоне — у них тоже праздник // FLASHBAK.COM

Было достаточно одной облавы, чтобы собрать здесь столько вещей, что можно было заполнить целый музей истории и культуры немецкого обывателя.

Здесь продавались часы и всевозможные драгоценности, бинокли и фотоаппараты (в том числе и весьма дорогие), ключи для откупоривания пивных бутылок, пепельницы, украшенные изображениями Бисмарка14 или Гинденбурга15, фашистские кинжалы, флажки со свастикой, а также национальные немецкие вещички всех периодов, начиная от старого Фрица16 и Вильгельмов17 и кончая Адольфом Гитлером.

Бедная Германия! Неужели для избавления от всего этого барахла ты должна была столько выстрадать?

ПРИМЕЧАНИЯ

______________________________________
Вилли Шнейдер — помощник и связной Путлица, вместе с ним бежал из Голландии в Англию.

Роберт Ванситтарт — британский дипломат, лорд, в 1930—1938 гг. — заместитель министра иностранных дел, в 1938—1941 гг. — главный дипломатический советник правительства Его Величества, покровитель Путлица.

Гунны — презрительная кличка немцев, обозначающая варваров и дикарей.

Герман Фегеляйн — группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС, офицер связи рейхсфюрера СС со ставкой Гитлера, зять Евы Браун. В апреле 1945 г. расстрелян за дезертирство.

Интеллидженс сервис — собирательное название разведывательных и контрразведывательных служб Великобритании.

Бонифациус (Бонифаций) Кизеветтер — персонаж немецкого фольклора, пошляк, сыплющий непристойностями.

Рудольф Гесс — заместитель фюрера по партии. В мае 1941 г. совершил перелет в Великобританию, где был взят под арест. Причины, побудившие высокопоставленного нациста отправиться через Ла-Манш, до сих пор остаются невыясненными. Согласно одной из версий Гесс собирался предложить британскому правительству заключить мир в обмен на свободу действий против СССР.

Орденсбург — учебный лагерь для молодых членов НСДАП. Задачей орденсбургов являлась подготовка будущих лидеров нацистской партии.

Тадеуш Коморовский — генерал дивизии, с июля 1943 г. — командующий Армией Крайовой, носил псевдоним «Бур». В августе 1944-го отдал приказ о начале Варшавского восстания, завершившегося поражением. После разгрома Бур-Коморовский находился в лагере военнопленных, в 1945 г. был освобожден американскими войсками.

10 Автор имеет в виду покушение на Гитлера, организованное группой офицеров-заговорщиков. Их целью было устранение фюрера и ликвидация нацистского режима.

11 После разгрома французской армии летом 1940-го север страны был оккупирован немецкими войсками. Юг Франции контролировался правительством Анри Петена, находившимся в курортном городе Виши. В ноябре 1942 г. после высадки англо-американских войск в Северной Африке германские и итальянские части заняли всю территорию Франции.

12 Ричард Уайт — офицер британской армии, знакомый Путлица.

13 Томми, Томми Аткинс — прозвище солдат британской армии, широко применялось во время Первой и Второй мировой войны. Коричнево-зеленый — цвет полевой формы британцев.

14 Отто фон Бисмарк — в 1871—1890 гг. рейхсканцлер Германской империи.

15 Пауль фон Гинденбург — генерал-фельдмаршал, в 1925—1934 гг. рейхспрезидент Германии.

16 Фридрих II Великий — в 1740—1786 гг. король Пруссии.

17 Вильгельм I — в 1861—1888 гг. король Пруссии, а с 1871 г. — кайзер Германской империи. Вильгельм II — в 1888—1918 гг. король Пруссии и кайзер Германской империи, внук Вильгельма I.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Поляки бомбят Варшаву*

Ясно, что война в Польше практически завершена. Большинство корреспондентов в...

Операция «Валькирия»

Кучки солдат хватило бы, чтобы ворваться в кабинет Геббельса и арестовать министра,...

Риббентроп, вы пьяны?

Даже в имперской канцелярии кое-кто начинает сомневаться, стоило...

Булганин! Принеси пулемет!

Стоя один перед лицом России, Сталин видел ее загадочной, более сильной и более вечной,...

Правда о втором фронте

Союзники прорвали немецкую оборону в Нормандии с такой же легкостью, с какой...

Самый длинный день

Азбукой Морзе медленными вспышками была написана латинская буква «V» —...

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
Look

Ну, вы теперь поняли у кого учились жванецкие. То-то. А вам было смешно, а теперь должно быть стыдно.
При всём моём критическом отношении к 2000, надо признать, что есть публикации, которые бьют не в бровь, а в глаз. Ненавязчиво, с подтекстом. Это называется профессионализм.

- 3 +
Блоги

Авторские колонки

Ошибка