В июле дефолт навис над СССР

№3–4(730) 10 — 16 июля 2015 г. 10 Июля 2015 3.7

Проблемы с выплатой внешнего долга, преддефолтное состояние — с такой ситуацией рано или поздно сталкивается почти любое государство. Многие страницы истории фактического финансового банкротства СССР до сих пор едва ли доступны широкой читательской аудитории на постсоветском пространстве. Например, тексты пресс-конференций Михаила Горбачева, Джорджа Буша и Джона Мейджора по итогам встречи в Лондоне в 1991 г. (в рамках форума G7) никогда не публиковались в советской прессе и даже не упоминались в «Воспоминаниях» самого Горбачева. То, что происходило  24 года назад в такие же июльские дни, имеет много параллелей с нынешней ситуацией в Европе и в мире.

Мы публикуем 77-ю главу книги Жореса Медведева «Опасная профессия», посвященную, в частности, одному из самых болезненных дипломатических провалов Михаила Горбачева.

Глава 77

Михаил Горбачев в Лондоне

G7 без церемоний потребовала от Горбачева «реформ»
G7 без церемоний потребовала от Горбачева «реформ»

Практика проведения ежегодных неформальных встреч лидеров наиболее богатых, индустриально развитых капиталистических стран для обсуждения текущих мировых проблем — и, безусловно, для защиты собственных интересов в меняющихся условиях — возникла в 1975 г. по инициативе Франции и ФРГ.

На первой такой встрече присутствовали лидеры шести стран, а на второй, в 1976-м, к ним присоединился лидер Канады — и вся группа получила неофициальное обозначение G7. Семнадцатая ее встреча планировалась в Лондоне 15—17 июля 1991 г. Организацией саммита занимался премьер-министр Великобритании Джон Мейджор. Программы таких форумов заранее не сообщаются, и происходящие на них дискуссии считаются конфиденциальными. Какие-то решения на встречах, безусловно, обсуждаются и принимаются, но не считаются официальными соглашениями, а остаются «джентльменскими» и не публикуются.

Прибытие Михаила Горбачева в Лондон 16 июля оказалось неожиданным для большинства участников. Формально он приехал как гость по приглашению Мейджора. Но у британских СМИ, сразу окрестивших эту встречу «G7+1», не было сомнений, что основными обсуждаемыми на ней вопросами стали именно события в СССР и настойчивые просьбы Горбачева о финансовой помощи, без которой все реформы перестройки угрожали стране банкротством.

После мартовского референдума в СССР шла подготовка нового Союзного договора, который «сокращал» государство на шесть республик и менял в его названии прилагательное «Социалистических» на «Суверенных». Подписание документа планировалось на 20 августа. В связи с этими грядущими переменами, обещающими стать крупнейшими событиями в мире, ожидался и ряд неизбежных проблем, которые участники G7, разумеется, хотели обсудить непосредственно с Горбачевым.

Поскольку заседания «Большой семерки» проходят конфиденциально, без прессы, и под усиленной охраной полиции, характер всех дискуссий 15-го и 16 июля оставался мне неизвестным. Горбачев был приглашен принять участие лишь в последней встрече лидеров 17 июля, на которой выступил с докладом. Текст его речи не публиковался. Но какие-то объяснения были все же необходимы.

По окончании заседания британский премьер Джон Мейджор и Михаил Горбачев дали совместную пресс-конференцию, на которой изложили позиции сторон и ответили на некоторые вопросы журналистов. Кроме того, в тот же вечер прошла пресс-конференция президента США Джорджа Буша и его советского коллеги Михаила Горбачева, где главное внимание уделялось американо-советским отношениям и военно-стратегическим проблемам.

Как я узнал на следующий день из телефонного разговора с Роем, ни ту ни другую пресс-конференцию не показывали по телевидению в Москве, тексты выступлений не публиковались в центральной советской прессе (да и сам Горбачев много лет спустя не упомянул о них в «Воспоминаниях»). Это означало, что результаты визита в Лондон президент СССР расценивал как неудачу: он возвращался с пустыми руками, т.е. без экстренной финансовой помощи. (Тут была и вина его советников по экономике, которые, видимо, не понимали, что западные лидеры не могут распоряжаться по собственному усмотрению крупными финансовыми фондами, за исключением чрезвычайных обстоятельств, подобных войне или стихийному бедствию.)

Представляется целесообразным привести здесь несколько отрывков из материалов упомянутых пресс-конференций 17 июля 1991 г. в переводе с английского и прокомментировать их.

Так, Джон Мейджор сказал, выражая позицию участников саммита:

«...Мы все согласились помочь Советскому Союзу интегрироваться в мировую экономику. Но мы также согласились, что наша помощь не даст стойкого, долгосрочного эффекта, если в СССР не будет четкой политической воли к созданию необходимой среды для необратимых изменений... Советский Союз должен мобилизовать собственные значительные внутренние ресурсы... создать условия — правовые, политические, экономические и социальные, — при которых будут привлекаться прежде всего внутренние инвестиции...

Советскому Союзу следует, интегрируясь в мировую экономику, стать членом Международного валютного фонда (МВФ) и Мирового банка. Эксперты обеих организаций помогут определить условия для кредитования реформ.

К этой работе также следует привлечь другие международные институты — Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР)... Они обеспечат Советский Союз практическими советами и ноу-хау по переходу на рыночную экономику, включая такие конкретные шаги, как отказ от госконтроля над ценами, отмена многочисленных субсидий, создание условий для инвестиций (в том числе из-за рубежа) и приватизации...

Участники саммита согласны с тем, что важно интенсифицировать техническую помощь СССР... и усилить сотрудничество, в частности в сферах энергетики, конверсии военной промышленности в рамках демилитаризации…

Я намерен посетить Москву в конце этого года, чтобы встретиться с президентом Горбачевым, обсудить проблемы и оценить прогресс… В следующем году новый председатель G7 канцлер Коль совершит такой же визит . Мы оба доложим членам G7 о результатах этих реформ…»

Объяснения британского премьера были достаточно прозрачны: за срочной финансовой помощью следует обращаться в соответствующие международные финансовые организации и банки, принимая при этом их условия.

Горбачев на этой пресс-конференции уклонялся от обсуждения экономических проблем, рассказывая в основном о прогрессе в обсуждении Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1), известного на Западе как START-1 (Strategic Arms Reduction Treaty).

В отношении получения финансовой помощи советский президент был явно разочарован: «Наша страна переживает трудный период. Но мы найдем выход, справимся сами — независимо от того, поможете вы нам или нет. Мы даже не ведем речь о помощи — мы говорим о новом качестве сотрудничества...»

Время для вопросов прессы на этой пресс-конференции было ограничено. Представитель британского ТВ поинтересовался у Горбачева практически напрямую: «Ваше доверенное лицо Евгений Примаков говорил, что Советскому Союзу нужны очень большие финансовые фонды, чтобы преодолеть текущие трудности. Разочарованы ли вы тем, что не получили их? Не приведет ли это к политической нестабильности?».

«Это была встреча не министров финансов, — ответил президент СССР, — а глав государств. Мы довольны политическими результатами. Лед тронулся...»

Однако уезжал он из Лондона с заметным разочарованием и озабоченностью. Обмен мнениями на таких встречах действительно бывает откровенным. Горбачеву объяснили без церемоний, типичных для открытых переговоров, что Советский Союз скрывает (и всегда скрывал) свои огромные военные расходы, он обладает слишком большой армией, строит атомные подводные лодки и межконтинентальные ракеты. А стоит сократить эти затраты — и освободятся средства для инвестиций и роста уровня жизни. Колоссальные суммы из бюджета, указывали гостю саммита, идут на неоправданные субсидии — на строительство жилых домов, на бесплатные отопление, газо- и водоснабжение, на транспорт и сельское хозяйство. Эта практика и создает бюджетный дефицит.

Никакой «рыночной экономики» в СССР пока нет. Нет купли-продажи земель (даже пустующих) и средств производства. Нет ни одного частного завода или фабрики. Нет частных банков, тем более иностранных. Нет конвертации валют. Участие иностранных компаний в приватизациях, даже мелких, не допускается. СССР – все еще «закрытая страна».

Отсутствует энергосбережение... Для реформ, устраняющих эту чрезмерную расточительность, не требуются внешние займы и кредиты. Вот и мобилизуйте внутренние ресурсы.

Для меня было очевидно, что западные лидеры и их эксперты-советники понимали, что советская экономическая и политическая система, руководимая КПСС и ориентированная на «стратегический паритет» с НАТО, начинает разваливаться. Главным политическим стимулятором этого развала становился теперь Борис Ельцин, президент РСФСР, который нанес срочный визит в США как раз накануне лондонской встречи G7. Именно такой исход конфронтации и соревнования двух систем всегда был главной целью и НАТО, и ЕС. Благодаря Горбачеву и Ельцину «закат СССР» мог произойти без военного конфликта, последствия которого, дойди до него дело, были бы непредсказуемы.

Новый Союзный договор

С начала 1991-го Советский Союз функционировал без шести республик, население которых не принимало участия в референдуме о сохранении СССР в марте того же года. Государство оказалось расколотым, и это не позволяло формировать бюджет и проводить какие-либо экономические реформы.

Ни правительство, ни Верховный Совет СССР формально не признавали независимости отделившихся республик, поскольку для их реального выхода из состава Советского Союза были необходимы внутренние референдумы, а также множество реорганизаций, переговоров и договоров о разделе разных видов собственности и о демаркации границ.

Отдельных переговоров требовало урегулирование даже многих относительно простых вопросов. К примеру, о том, кому теперь принадлежат санатории, построенные шахтерскими профсоюзами для горняков Кузбасса в Прибалтике, на латвийских курортах.

Особые трудности вызывала необходимость передислокации армии, флота и авиации. Ведь и в Прибалтике, и в Закавказье как в пограничных регионах находились наиболее крупные военные гарнизоны, аэродромы, военные порты и базы всех видов войск, включая ракетные. Литва, получившая после ВОВ от СССР часть территорий Польши и Восточной Пруссии (напомню также, что с 1922-го до 1939 г. и Вильнюс — тогда Вильно — с Виленским краем входил в состав Польши), изолировала теперь от России Калининградскую область.

Едва ли проще была и проблема производственных отношений между крупными предприятиями. В Советском Союзе существовало разделение между «союзной собственностью» и «республиканской». В союзную входили, например, атомные электростанции, железные дороги, нефтепроводы и газопроводы, Аэрофлот, почта и телеграф, крупнейшие заводы, такие как «Уралмаш» в Свердловске (с 1991-го — Екатеринбург),  «Южмаш» в Днепропетровске, предприятия по добыче угля, нефти и газа и даже Таллинский порт, незадолго до описываемых событий расширенный и модернизированный для обслуживания всей страны.

А как распределить большой внешний валютный долг СССР между остающимися в союзе и выходящими из него республиками? И как быть с золотым и алмазным фондами?

Все эти проблемы следовало решать заранее — до создания нового Союза на церемонии, назначенной на 20 августа.

Новые националистические лидеры, объявившие об отделении своих республик от СССР, были не политиками или государственными деятелями, а случайными людьми, которым зачастую удавалось выдвинуться лишь благодаря  демагогии вкупе с раздачей невыполнимых обещаний. Так, в Литве главой националистического движения «Саюдис» стал профессор Вильнюсской государственной консерватории, музыкант и историк музыки Витаутас Ландсбергис, в Грузии роль вождя взял на себя лингвист, специалист по средневековой литературе Звиад Гамсахурдия, в Азербайджане возглавил Народный фронт филолог, сотрудник Института рукописей АН республики Абульфаз Эльчибей... Такие лидеры были не в состоянии руководить страной и вести переговоры с Горбачевым или Ельциным.

Распад СССР приобретал характер хаотического процесса. Советский Союз не имел госбюджета на 1991 год. Национальный доход снижался ежемесячно на 2–3%. Стремительно росли инфляция и безработица. Резко падал торговый оборот, особенно продовольственных товаров. Урожай в 1991-м ожидался очень плохой — на 15–20% меньше среднего.

Повсеместно проходили забастовки (в частности, снова бастовали шахтеры Кузбасса и Донбасса). Нереалистичные требования бастующих лишь усугубляли хаос.

Общесоюзный референдум в марте 1991-го одобрил сохранение СССР «как обновленной федерации равноправных суверенных республик». Но в чем должно состоять «обновление» — никто не знал.

В этих условиях в резиденции Горбачева в Ново-Огарево обсуждался проект нового «Союза Советских Суверенных Республик». Однако первый вскоре опубликованный вариант был отклонен Верховным Советом СССР как требующий серьезной доработки.

По возвращении Горбачева из Лондона «ново-огаревский процесс» продолжили для обсуждения уже пятого варианта проекта Союзного договора, текст которого, однако, не обнародовался. Две крупные автономные республики, Татарскую и Башкирскую, предполагалось преобразовать в союзные.

Некоторые заседания объявлялись секретными: на них рассматривались проблемы, касающиеся армии, флота, КГБ и др. Проекты рассматривала и одобряла лишь «тройка» — Горбачев, Ельцин и Назарбаев. Ни вице-президент Янаев, ни премьер-министр Павлов, ни Председатель Верховного Совета СССР Лукьянов, ни министр обороны Язов, ни председатель КГБ Крючков и глава МВД Пуго к подготовке проекта не привлекались. Обсуждать его на заседании Верховного Совета также не планировалось, тем более что почти все депутаты ВС уезжали в августе на каникулы.

Новый «окончательный» текст Союзного договора был также согласован лишь «тройкой», но не публиковался. Тем не менее Горбачев 2 августа выступил по телевидению с обращением к населению страны. Он сообщил, что Союзный договор подготовлен и «открыт к подписанию», а первыми его подпишут 20 августа делегации России, Казахстана и Узбекистана. Остальные республики могут определиться с подписанием позднее. На следующий день было объявлено, что Горбачев уезжает в отпуск и вернется в Москву 19 августа, накануне церемонии подписания.

У меня и у Роя, с которым я по телефону обсуждал ход событий, возник вопрос: почему среди согласившихся подписать договор 20 августа нет ни Белоруссии, ни Украины? В этих республиках также существовали националистические организации, но они не имели серьезного влияния. Без Белоруссии и Украины новый Союз терял всякий смысл. Озадачивало и отсутствие текста Союзного договора — в нем должны были быть перечислены объединяющиеся республики, определены их права и полномочия.

Вызывала недоумение спешка. В норме такой процесс предполагал бы обсуждение окончательного проекта на заседаниях Верховных Советов объединяющихся республик, внесение поправок, дискуссию в прессе...

Неудачным был и выбор даты. Большинство членов Верховных Советов (СССР и республик) в августе находились в отпусках. Сама процедура столь важного события, меняющего всю структуру страны, не была известна, как и процедура последующих ратификаций и предполагаемого позднее преобразования договора в Конституцию.

Последний проект нового Союзного договора, составленный группой экспертов и помощников, который был принят «тройкой» в Ново-Огареве, оставался тайным и после отъезда Горбачева в отпуск в Крым. Как стало известно позднее, Ельцин, подозревавший, что помещения резиденции могут прослушиваться, предложил своим коллегам обсудить детали новых назначений не в помещении, а на свежем воздухе. Предполагалось уже 20 августа отправить в отставку премьер-министра и руководителей всех силовых министерств, включая министра обороны, начальника Генерального штаба и председателей КГБ и МВД.

Но перед планируемым торжественным подписанием договора даже четырьмя или пятью республиками нужен был все же конкретный, опубликованный в прессе, документ.

Публикация текста: за пять дней до даты подписания

Новый договор формально отменял первый Договор об образовании СССР[1], утвержденный I Всесоюзным съездом Советов в 1922 г., и все последующие Конституции СССР, включая «сталинскую» 1936-го и «брежневскую» 1977 г. с «горбачевскими» поправками 1988–1990 гг. Проекты этих конституций публиковались задолго до их принятия и подвергались «всенародному» обсуждению, в результате чего в текст вносили множество поправок.

________________________________________________
[1] Действительно, в новом договоре отмечалось, что «для государств, его подписавших, с той же даты считается утратившим силу Договор об образовании Союза ССР 1922 года». Однако Договор 1922-го утратил силу как самостоятельный документ уже в 1924 г., войдя (в откорректированном виде) в состав Конституции СССР, утвержденной II съездом Советов СССР, а она впоследствии также утратила силу с принятием Конституции 1936 г. И т.д. 

Текст «Договора о Союзе суверенных государств» (при этом в нем речь шла о Союзе Советских Суверенных Республик — СССР) был распространен ТАСС в среду 14 августа 1991 г., а в центральной прессе обнародован 15-го, т.е. всего за пять дней до объявленной даты подписания, — и явно не для обсуждения. В пятницу мне удалось купить в центре Лондона газету «Советская Россия» и ознакомиться в полном объеме с опубликованным на ее страницах довольно обширным документом, содержащим 26 статей и примечания.

Мало того, что он оказался утопическим по характеру. Судя по некоторым статьям, договор составляли (причем наспех) некомпетентные люди, плохо знающие не только экономику и право, но даже историю Советского Союза и России. Отметить здесь все огрехи и противоречия не представляется возможным — это было бы слишком утомительно, прежде всего для читателя. Упомяну для примера лишь о некоторых.

Так, в разделе «Основные принципы» утверждалось: «Союз Советских Суверенных Республик выступает в международных отношениях в качестве суверенного государства... — преемника Союза Советских Социалистических Республик». Но в то же время, указывалось далее, и «государства, образующие Союз, являются полноправными членами международного сообщества. Они вправе устанавливать непосредственные дипломатические, консульские связи и торговые отношения с иностранными государствами... заключать международные договоры... не ущемляя интересы каждого из союзных государств... не нарушая международные обязательства Союза». 

Это означало, что, например, Узбекистан или Молдавия могли устанавливать собственные торговые и дипломатические отношения с Францией или США и открывать свои посольства в Париже и  Вашингтоне. Но для этого требовалось, чтобы Франция и США также признали их действительную независимость и открыли в Ташкенте и в Кишиневе посольства, что представлялось маловероятным. То же касалось и членства в ООН.

Не обошлось бы без проблем и в сфере горговых отношений. В частности, Узбекистан неизбежно стал бы продавать свой хлопок на международном рынке, так как рубль уже сильно обесценился.

Соответствующие разделы не давали ясного представления ни о структуре правительства, ни о полномочиях президента Союза. По всем экономическим и политическим параметрам новое государственное образование было больше похоже на конфедерацию.

Ельцин, как стало известно позднее, предпочитал оставаться президентом РСФСР, предоставляя роль президента Союза Советских Суверенных Республик Горбачеву. Назарбаеву предлагали должность премьер-министра нового СССР. Договор расширял права республик и сужал полномочия главы Союзного государства. Российская Федерация становилась самостоятельным и наиболее влиятельным государством, пусть и в составе объединения суверенных стран.

Госбанк СССР бьет тревогу

«Госбанк предупреждает: Рубль в опасности» — под таким заголовком еженедельник «Московские новости» 18 августа 1991 г. опубликовал заявление председателя Госбанка СССР Виктора Геращенко. Это было его экстренное обращение к Совету Федерации и к Верховным Советам республик, составленное 16 августа.

Главный банкир обращал внимание на опасности, которыми угрожает современная редакция ряда основополагающих статей договора.

«Из текста... следует, что для принятия согласованных решений по вопросам денежно-кредитной политики необходимо достижение консенсуса между всеми республиками и Союзом. Между тем подобный порядок принятия решений абсолютно неприемлем в сфере банковской деятельности, государственного денежно-кредитного регулирования... — объяснял финансист. — ...Подобная редакция договора позволяет республике в случае конфликта... проводить автономную, не согласованную с другими республиками и Союзом денежно-кредитную политику. Совершенно очевидно, что в условиях использования единой валюты подобное автономное функционирование множества центров денежно-кредитной политики, действия которых не связаны какими-либо твердыми обязательствами и не подлежат наднациональному контролю, чревато самыми губительными последствиями для денежного обращения на всей территории обращения общей денежной единицы».

«В то же время такая децентрализация создает лишь иллюзию суверенитета республик в области денежно-кредитного регулирования, — подчеркнул он. — На практике денежное обращение одной республики будет напрямую зависеть не только от политики ее собственного центрального банка, но и от действий остальных центральных банков... Каждая из республик сможет «наводнить» рублями своих близких и дальних соседей, экономический суверенитет которых в данном случае окажется пустой декларацией».

В Советском Союзе финансовая система отличалась от западной, капиталистической. Наличные банкноты, выдаваемые населению в форме зарплат, пенсий и пособий, обращались лишь в потребительском секторе и не конвертировались в другие валюты. Финансовые операции между предприятиями осуществлялись в так называемых безналичных рублях, которые при разных условиях могли все же «обналичиваться».

Право на эмиссию и наличных, и безналичных рублей имел лишь Госбанк СССР. Новый Союзный договор наделял правом на эмиссию безналичных рублей и вновь создаваемые центральные банки «суверенных республик». Без права эмиссии хотя бы безналичных рублей (имевших покупательную способность вне сферы розничной торговли) «суверенитет» не был бы реальным. Однако наделение всех субъектов Союза таким правом неизбежно вело к неконтролируемой инфляции и к возможному коллапсу наличного денежного обращения.

Проблема Украины

Новый Союзный договор соглашались подписать 20 августа РСФСР, Казахстан и республики Средней Азии. Белоруссия и Молдавия колебались — у них не было еще признанных лидеров. Три прибалтийские и три закавказские республики, не принимавшие участия в референдуме в марте 1991-го, не приглашались в Москву.

Наибольшее беспокойство, однако, вызывал отказ Украины от участия в этой церемонии. Ведь УССР была наиболее важной республикой, без которой новый Союз терял привлекательность для всех его членов и не смог бы стать реальным «правопреемником СССР».

Причины отказа Украины от подписания 20 августа неясны и до сих пор. Возможно, влияло то обстоятельство, что и там тогда еще не было реального лидера — президента страны. Леонид Кравчук был председателем Верховного Совета УССР. Правда, он занимал ведущую позицию среди претендентов на пост президента в выборах, запланированных лишь на осень.

Украина была не только самой большой после РСФСР республикой, но и наиболее экономически и индустриально развитой частью СССР. Она, как и Белоруссия, состояла членом ООН. Последствия создания Союза Суверенных Республик были для ее руководства неясны, отсюда и неучастие в обсуждении проекта нового Союзного договора. А поскольку одновременное подписание документа всеми членами Союза не предусматривалось, Леонид Кравчук решил выждать время, отложив свое участие в церемонии на более поздний срок.

ГКЧП. Поговорим о заговорах

Если объективно и беспристрастно рассматривать происходившее в СССР в июле-августе 1991-го, то «ново-огаревский процесс» по преобразованию Союза Советских Социалистических Республик, супердержавы и правопреемника тысячелетней России, в усеченный «Союз Суверенных Государств», фактически в конфедерацию с неизвестным числом субъектов, можно квалифицировать как «заговор». Поскольку подготовка к переустройству велась тайно, без привлечения высшего в то время органа власти — Съезда народных депутатов СССР — к обсуждению кардинальных политических и экономических реформ. С правовой точки зрения для реализации подобных перемен требовалось принять новую Конституцию, а не сводить все к процедуре «подписания» (да еще и растянутого на несколько месяцев) в Москве.

Соответственно Горбачев, Ельцин и Назарбаев, скрывая от страны документ, который должен был радикально изменить всю ее жизнь, юридически могли бы квалифицироваться как «заговорщики». Публикация текста договора всего за несколько дней до «церемонии подписания» не могла не вызвать протест в основных органах власти государства, прежде всего среди руководителей правительства, Вооруженных сил и КГБ, присягавших на верность именно Советскому Союзу. Обороноспособность страны при этом резко снижалась.

Основная масса населения была отстранена от событий и не понимала ни сути происходящих процессов, ни их возможных последствий.

Если создание Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) считать заговором, то это был заговор не с целью свержения, а ради сохранения существующей системы. Его неудача определялась ограниченностью времени, отсутствием подготовки и плана действий. Да и признанного лидера не было.

Чрезвычайное положение «в отдельных местностях» в Советском Союзе вводилось с 4 часов утра 19 августа. А соответствующий приказ, датированный 18 августа, подписал ровно в полночь вице-президент Геннадий Янаев, все еще исполняющий обязанности главы государства (пока тот не вышел из отпуска). Этим решением он, таким образом, не превысил своих полномочий. Но запланированное на 19 августа возвращение Горбачева из Крыма было все же заблокировано: с прибытием президента  в Москву полномочия «и.о.» прекращались. Горбачев не был отстранен от власти, хотя не имел возможности давать свои директивы из летней резиденции «Заря», расположенной в 2,5 км от крымского поселка Форос.

В созданный для временного управления страной ГКЧП входили премьер-министр СССР Валентин Павлов, министр обороны Дмитрий Язов и другие высшие руководители, действовавшие также с одобрения Председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова. Борис Ельцин 18-го находился в Алма-Ате на переговорах с Нурсултаном Назарбаевым.

Подробности событий последующих трех-четырех дней я здесь излагать не берусь, поскольку не был их непосредственным свидетелем. И мне в Лондоне, и брату (Рой в это время находился в Железноводске, где проводил отпуск) приходилось анализировать информацию, передаваемую СМИ, — крайне противоречивую и тенденциозную.

Как уже упоминалось, ознакомившись 16 августа с текстом нового Союзного договора, я пришел к выводу, что и его секретная подготовка, и весь «ново-огаревский процесс» могли рассматриваться как государственный заговор с целью ликвидации Советского Союза — но мирным путем, без военного переворота. Последствия подписания этого договора были непредсказуемы, заложенные в нем реформы сопряжены с серьезными рисками. Потому опасения по этому поводу представлялись вполне оправданными.

Выход из состава СССР закавказских и прибалтийских республик, никем еще не признанных, был пока односторонним решением, не оформленным законодательно договорным путем. Вне Советского Союза судьба этих республик, возглавляемых случайными лидерами, выглядела неопределенной. Экономически они оставались зависимыми от основной части СССР. Положение могло измениться в результате множества обстоятельств.

Эту проблему следовало решать Советскому Союзу, каким он был в 1990-м. Создание нового Союза, но уже без Прибалтики и Закавказья, было преждевременным для всех сторон. Такое решение делало свершившимся фактом выход из Союза этих республик безо всяких взаимных условий и переговоров. При этом брошенным на произвол судьбы оказалось многочисленное славянское население, жившее в этих республиках — а ведь его количество исчислялось миллионами. Если взять для примера только некоторые столицы, то в Баку проживали 300 тыс. русских, в Тбилиси — около 200 тыс., а в Риге — около 300 тыс. русских, украинцев и белорусов. Были утрачены стратегически важные военные базы и обширная «союзная» собственность.

События в СССР неизбежно привлекали — как сенсационные — внимание западной прессы, радио и телевидения. Мне то и дело звонили из русской службы Би-би-си, с телестудий, из редакций газет, обращаясь с просьбами принять участие в дискуссиях. Я на все эти приглашения отвечал отказом, тем более что в западной прессе происходящее в Советском Союзе освещали в сильно искаженной, тенденциозной форме. Для ЕС и НАТО развал СССР был подарком судьбы. Главным героем всех событий оказывался Ельцин.

Чрезвычайное положение отменили 21 августа. В ночь на 22-е Горбачев прилетел в Москву. В этот же день члены ГКЧП были арестованы. Вскоре взяли под стражу и Анатолия Лукьянова, который не входил в ГКЧП и обладал неприкосновенностью как Председатель Верховного Совета СССР. Практически все члены правительства СССР, главы Прокуратуры, Верховного Суда, КГБ, МВД были арестованы или смещены по решениям силовых ведомств РСФСР, хотя у них не было полномочий для подобных действий. Генпрокурор СССР (помимо того что он наделен иммунитетом) не мог быть арестован на основании санкции Генпрокурора РСФСР. Но на такие нарушения законов никто уже не обращал внимания.

Исполнение обязанностей премьер-министра СССР было возложено на Ивана Силаева, возглавлявшего правительство Российской Федерации. Фактически власть в стране перешла к Борису Ельцину, и он быстро отменял новые назначения (министра обороны, председателя КГБ, главы МИДа и др.), сделанные приступившим к своим обязанностям Горбачевым, который имел на это законное и конституционное право.

Именно в эти дни на исходе августа Ельцин отстранил Горбачева от реальной власти. Ликующие толпы в Москве поддерживали все эти решения, уверенные, что именно Ельцин выведет страну из кризиса. Однако столь быстрые разрушительные процессы ставили государство на грань катастрофы.

Горбачев 24 августа объявил о сложении обязанностей Генерального секретаря ЦК КПСС. А вскоре и партия была распущена.

Рой вернулся из Железноводска в Москву 22 августа — на следующий день после отмены чрезвычайного положения. Дня через четыре он прислал мне по факсу статью «Три дня после ГКЧП», но она по объему (14 страниц) была слишком велика для газет. Брат передал ее также своему другу, итальянскому журналисту Джульетто Кьезе, и отрывки из нее опубликовали в Риме.

«Взлет и падение советской науки»: лекция-2 спустя 18 лет

В октябре нам с Ритой предстояла двухнедельная поездка в Советский Союз. Это было в значительной степени связано с моим выходом на пенсию.

Ведущим научным сотрудникам лондонского NIMR (National Institute for Medical Research — Национальный институт медицинских исследований ), где я работал, по традиции полагалась заключительная лекция на свободную тему в конференц-зале института.

В начале 1973-го, когда я, будучи приглашен сюда на временную вакансию «научного гостя»[2] (как планировалось — на год), только приступил к своим обязанностям в NIMR, мне предложили прочитать вводную лекцию, а в ней дать общий обзор состояния науки в СССР. Суть моего выступления сводилась к тому, что организация советской науки, находящейся под строгим политически ориентированным госконтролем, обеспечивает успех крупных прикладных и теоретических проектов, а также создание больших институтов и научных центров. Но при этом оставляет без поддержки направления, возникающие на основе индивидуальной инициативы ученых или встроенные в теоретические либо прикладные программы по тем или иным проблемам, требующие международного сотрудничества.

________________________________________________
[2] См. «Приезд в Лондон: исполнение обещаний» // «2000», № 33(617), 17–23.08.12.

Я отмечал также, что отсутствие системы грантов и исключительно бюджетное финансирование науки ведут к дискриминации молодых талантливых ученых, давая преимущество их титулованным — уже пожилым  — коллегам.

И вот через 18 лет после той лекции я решил дать обзор текущего — на октябрь 1991-го — состояния той же модели научных разработок, которая в период своего расцвета в 50–60-е годы принесла стране так много достижений. Ей СССР был обязан реакторами и атомным оружием, приоритетом в космических исследованиях, первыми спутниками Земли, триумфом, связанным с полетом Юрия Гагарина и с получением первых фотографий обратной стороны Луны... Но теперь, в 1991-м, эта система стала тяжким бременем для экономики, так как не способствовала инновациям в технологиях, в компьютерной отрасли, приборостроении, энергосбережении, медицине, фармакологии, биотехнологии и др. 

Определенное представление о ситуации в этой сфере сложилось у меня во время приезда в СССР годом раньше, в 1990-м[3]. И свою заключительную лекцию я озаглавил «Взлет и падение советской науки» (The Rise and Fall of Soviet Science).

________________________________________________
[3] См. гл.75 // «2000», №22v(750), 12–18.06.15.

Свой маршрут по Советскому Союзу мы начали с Твери, где навестили родных и друзей. Оттуда я отправился в знаменитый международный научный центр Дубну, расположенный на берегу Волги, на границе Тверской и Московской областей. Затем мне предстояло посетить Пущино — наукоград Биологического отделения АН СССР[4], Черноголовку[5] – наукоград с химическим и физико-химическим уклоном — и несколько институтов в Москве.

________________________________________________
[4] В 1963 г. в Пущине Московской обл. был сформирован Научный центр биологических исследований АН СССР; в 1990-м НЦБИ преобразовали в Пущинский научный центр, объединяющий все научные и научно-вспомогательные учреждения города. Статус наукограда присвоен в 2005 г. постановлением правительства РФ.

[5] В 1956 г. в Черноголовке Московской обл. был создан научно-исследовательский полигон Института химической физики АН СССР (позднее преобразован в отделение ИХФ). В 70-е годы Черноголовка стала Научным центром АН СССР. В 1991 г. здесь организовали самостоятельный Институт химической физики РАН (с 1997-го переименован в Институт проблем химической физики) РАН. Постановлением правительства РФ городу в 2008 г. официально присвоен статус наукограда РФ. В состав здешнего научного центра входят с десяток институтов РАН и два научно-производственных предприятия.

Вместе с Ритой мы собирались посетить в столице и нашу альма-матер — Тимирязевскую сельхозакадемию (ныне с 2005-го — федеральное государственное образовательное учреждение «Российский государственный аграрный университет – МСХА им. К.А.Тимирязева». – Ред.). 

Планировали также съездить в Обнинск и Боровск. Помимо изучения положения науки в СССР, мы решали и чисто практические задачи, связанные с оформлением наших советских пенсий. Для этого прежде всего требовались трудовые книжки. А они, в соответствии с законодательством, остались на хранении в отделах кадров наших последних мест работы: Ритина — в обнинском Институте медицинской радиологии, моя — в боровском Институте биохимии и физиологии сельскохозяйственных животных. Ни у меня, ни у жены не было уверенности, что эти документы, где зафиксированы все наши должности и места работы (у меня с 1944-го, у Риты с 1949 г.), в целости и сохранности дожидаются нас. К счастью, наши опасения не подтвердились.

В Дубне я остановился у Владимира Корогодина, давнего друга, который в 60-е годы работал в Обнинске, как и я, в отделе радиобиологии и генетики, возглавляемом Н.В.Тимофеевым-Ресовским. После расформирования отдела в 1969-м Корогодин переехал в Дубну, где заведовал небольшим отделом биологии Объединенного института ядерных исследований (ОИЯИ). Я уже писал раньше, что этот институт создавался как международный для стран Совета экономической взаимопомощи и финансировался всеми членами СЭВ. Он был крупнейшим институтом в Европе. Его штат превышал 20 тыс. сотрудников; ОИЯИ располагал самыми мощными в мире циклотроном и синхрофазотроном.

Эти гигантские приборы использовались для синтеза новых трансурановых элементов. До 101-го (включительно) все такие элементы были открыты в США. Но уже элементы 102 и 103 почти одновременно открыли в США и в Дубне, а со 104-го, названного «курчатовием»[6], ОИЯИ в 1964 г. вышел в лидеры и сохранял позиции до элемента 110 (открыт в 1994-м в Дармштадте, ФРГ. — Ред.). На этом достижения притормозились, так как СЭВ прекратил свое существование. В 1991-м бывшая ГДР все же прислала свой взнос и в «твердых» немецких марках, что помогало сохранить институт, значительно сократив число сотрудников. Однако циклотрон и синхрофазотрон были остановлены...

________________________________________________
[6] В 1997 г. ИЮПАК (IUPAC — International of Pure and Applied Chemistry, т.е. Международный союз теоретической и прикладной химии), приняв во внимание приоритеты в открытиях и предложения ученых разных стран, устранил расхождения в названиях элементов. Было решено, что 104-й будет называться резерфордием, а 105-й — дубнием.

Среди населения Дубны доля ученых с мировым именем была на редкость высокой. Самый знаменитый из них — академик Бруно Понтекорво — и в 1991 г. жил здесь, но очень изолированно. Поговаривали, что он серьезно болен (ученый страдал болезнью Паркинскона; умер в 1993 г. в возрасте 80 лет. – Ред.).

При всей широчайшей его известности далеко не все знали о некоторых подробностях его биографии. Понтекорво, ученик Энрико Ферми, уехав из Италии во Францию (сначала на стажировку), в 1940-м эмигрировал оттуда в США, участвовал там в разработке атомного оружия, затем в Канаде — в создании большого реактора на тяжелой воде. Его, как и Клауса Фукса[7], подозревали в передаче некоторых атомных секретов в СССР. Обвинений ученому никто не предъявлял, но он, зная о подозрениях и опасаясь возможного ареста, вместе  с женой и детьми в 1950 г. через Италию, Швецию и Финляндию бежал в СССР. Здесь его направили в Дубну — тогда засекреченный город (Дубну, как и Обнинск, рассекретили в середине 50-х по инициативе И.В.Курчатова).

________________________________________________
[7] Эмиль Клаус Юлиус Фукс (1911–1988) — немецкий физик-теоретик. В юности вступил в Германскую компартию, после прихода Гитлера к власти (1933) перебрался в Англию. Занимался ядерной проблемой, в 1943-м был командирован в Лос-аламосскую лабораторию (США), где велась разработка атомной бомбы. Передавал в СССР сведения по Манхэттенскому проекту. В 1945-м вернулся в Англию, в 1950 г. был арестован и приговорен к 14 годам заключения. Досрочно освобожден в 1959-м; через год уехал в ГДР, где работал замдиректора Центрального института ядерных исследований.

В Пущино я остановился у моего старого друга (еще по школе в Тбилиси в 1942-м) Юрия Седова, который еще в конце апреля прислал мне приглашение посетить Пущино. Раньше он работал здесь в вычислительном центре. Теперь, уже будучи пенсионером, занимал новую должность директора отдела международных связей, созданного по его же инициативе.

К письму Юрия Седова, отправленному по факсу, были приложены приглашения от директора Института фотосинтеза[8] профессора Валентина Кефели и директора Института белка[9] академика Александра Спирина, также моих давних — с 1950-х годов — друзей.

________________________________________________
[8]  Ныне — Федеральное госбюджетное учреждение науки (ФГБУН) Институт фундаментальных проблем биологии РАН. Ранее в 1982 г. на базе Института фотосинтеза (созданного в 1966-м)  и Института агрохимии и почвоведения АН СССР был образован Институт почвоведения и фотосинтеза АН СССР. С 1998 г. переименован в Институт фундаментальных проблем биологии РАН.

[9] Теперь ФГУН Институт белка РАН.

Оба этих института, построенные с большим размахом в 60-х годах, оказались три десятка лет спустя вынужденными максимально сократить свои исследования из-за отсутствия бюджетного, а особенно — валютного финансирования. Спирин пожаловался на то, что немало молодых ученых получают из-за рубежа приглашения на работу и, приняв предложения, покидают страну. Высокая международная репутация его института благоприятствовала этому оттоку.

В Пущино мне рассказали и о более серьезных проблемах в недалеко расположенном городе Протвино, пока «закрытом», где с 1987 года строился самый большой в мире синхротрон – ускоритель протонов, сооружавшийся глубоко под землей. В Протвино располагался Институт физики высоких энергий АН СССР и именно здесь еще в 1967 г. был построен протонный синхротрон, который в течение 5 лет был крупнейшим в мире. Затем американцы создали более мощный синхротрон, и приоритеты открытия новых элементарных частиц перешли к США. Это привело к решению советской академии перегнать американских физиков. В 1990 году близилась к завершению первая очередь проекта, включавшая кольцевой вакуумный туннель длиной в 21 км, примерно равный по радиусу кольцевой линии Московского метро. Первая очередь этой гигантской вакуумной трубки из нержавеющей стали оборудовалась сверхпроводниковыми многотонными магнитами, каждый длиной в 6 метров. Эти магниты изготовлял специальный завод, построенный в соседнем Серпухове. Поскольку в туннеле во время опытов нужно было поддерживать температуру, близкую к абсолютному нулю, то здесь же строился крупнейший в мире криогенный завод по производству жидкого гелия с проектной производительностью в 30 тысяч литров в час. (Самый большой завод этого типа в США производил лишь 4500 литров жидкого гелия в час и обслуживал американский ускоритель протонов длиной около 6 км.). Одновременно с этим в Протвино в 1990 году было начато строительство электронно-позитронного линейного коллайдера длиной в 20 км. Завершение этих проектов возвратило бы советским физикам мировое лидерство в этой области фундаментальной физики. На эти работы в 1987 г. тратилась половина годового бюджета Академии Наук СССР. На строительстве было занято более 30 тыс. высококвалифицированных рабочих.

Но теперь все работы остановились из-за финансовых трудностей.

Здесь тоже начался отток ученых. Мне сказали, что около 70 ведущих физиков покинули Протвино. Они уезжали в Женеву, в Стэнфорд[10], в Брукхейвен[11] и в некоторые города Германии — туда, где работали ускорители и коллайдеры.

Начинался общий исход ученых из СССР. Причем атомщиков приглашали не только на Запад, но и на Восток — в Китай, Северную Корею, Индию, Пакистан, Иран... То есть в страны, которые либо уже вели собственные разработки по созданию атомных бомб, либо намеревались приступить к таковым. Этот процесс, ставший явным в конце 1991 г., вызвал серьезную озабоченность в США.

________________________________________________
[10] Стэнфордский университет с его научно-исследовательским парком (расположенный в Кремниевой долине в штате Калифорния, США) относится к числу наиболее престижных учреждений такого рода.

[11] Брукхейвенская национальная лаборатория (в округе Саффолк штата Нью-Йорк) — один из крупнейших исследовательских центров США. Сделанные здесь открытия семь раз удостаивались Нобелевской премии.

Возвратившись в Москву, я посетил несколько новых институтов, новое здание Президиума АН СССР и Кардиологический центр, который возглавлял академик Евгений Чазов.

Особенно сильное впечатление на меня произвел новый Институт биоорганической химии (ИБХ). Для него на юге Москвы построили гигантское здание, по архитектурному замыслу напоминавшее двойную спираль ДНК. Оно пока еще наполовину пустовало. Поток нефтедолларов, который питал и науку, давно обмелел. И рублей-то уже не хватало.

В кризисном состоянии, как мне уже рассказывали коллеги, оказался к 1991 г. и знаменитый научный центр Сибирского отделения АН СССР, который был основан еще в 1957 г. в 25 км от Новосибирска, на берегу водохранилища, созданного плотиной гидроэлектростанции на Оби. К Академии Наук СССР в последующие годы присоединились Сибирские филиалы медицинской и сельскохозяйственной академий. Здесь был создан и филиал Новосибирского университета. К 1991 г. в Сибирском научном центре работали более 70 тыс. ученых, и население города, приблизившегося к Новосибирску, составляло около 200 тыс. Крупнейшими здесь были Институт ядерной физики и Институт теплофизики, в котором разрабатывались и изготовлялись разные модели лазеров.

Моя «прощальная» лекция 15 ноября в NIMR, иллюстрированная множеством слайдов, прошла успешно. Затем от сотрудников института свежеиспеченному пенсионеру вручили в качестве памятного подарка новейшую электрическую пишущую машинку. Она сменила мою привычную портативную «Эрику». Впрочем, эра не только «Эрики», но и пишущих машинок вообще уже была на закате. Их уверенно вытесняли компьютеры с принтерами.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Ельцин: закулисье второго срока

Олигархический капитализм в России получил власть и государственное оформление

«Россия Делает Сама»

Личный архив Сталина уничтожили его же ближайшие соратники, которых он всегда,...

«Особый контингент» атомного ГУЛага

Ни Солженицын, ни Шаламов не упоминали об этой группе бессрочных заключенных. О ней...

Возвращение Солженицына

На всем пути по РФ Солженицын ругал «реформы Гайдара», «ваучеры Чубайса»,...

Новый саркофаг для Чернобыля: три проекта

«Ученые намерены воздвигнуть Восьмое Чудо Света над разрушенным реактором», —...

Лондонское эхо московской Олимпиады

В российской экономике сейчас больше охранников, чем во всем СССР...

«Вы не забыли получить?..» Ваучер. Как много в этом...

По словам Чубайса, стоимость ваучера эквивалентна двум «Волгам». А по британским...

Третий раз в Чернобыле

Дети — именно как дети — в наибольшей степени пострадали после аварии

Закат социализма в России

Русский национализм мыслил Россию как великую державу, а без Украины, Кавказа,...

Необъявленный дефолт СССР

В Европе государства ради роста экономики объединялись в ЕС, жертвуя частью...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка