Толкование чужих снов

№27 (468) 3 - 9 июля 2009 г. 03 Июля 2009 0

Под самый занавес сезона на киевской сцене — большое событие от большого театра. Увы, подмостки и театр в этом случае оказались вполне автономными явлениями. Публика ломилась в помещение Театра украинской драмы им. И. Франко, а представления там давал питерский БДТ им. Г. А. Товстоногова. Таков первый сюжет.

Блицгастроли БДТ включали в себя три постановки разной «свежести». Рожденная в 1999 г. «Калифорнийская сюита» по Нилу Саймону — долгожитель репертуара. «Мария Стюарт» по Фридриху Шиллеру в переводе Бориса Пастернака — «дама» вполне бальзаковского возраста (премьера-2005). А «Дядюшкин сон» Федора Достоевского — фирменный хит БДТ последнего сезона. Между тем изначально было очевидно, что вовсе не сценической «выдержкой» и даже не постановочным решением каждой вещи определялся ее успех в столице Украины, а только и именно участием в ней мегазвезд любой мыслимой в СНГ антрепризы — Алисы Фрейндлих и Олега Басилашвили. Так, гордость театра из СПб — «Мария Стюарт», где эти культовые актеры не были заняты, говорят, кассово провалилась, а «Сюита» и «Сон» с их бенефисным участием, напротив, вызвали у киевлян невиданный ажиотаж. Мне удалось увидеть только «Дядюшкин сон», поставленный художественным руководителем театра народным артистом России и Грузии Темуром Чхеидзе.

Даже при цене в диапазоне $20—220 до последнего дня гастролей в интернете можно было встретить призывы о лишнем билетике. И вот 28 июня в первом ряду второго яруса, пока таинство не началось, я, энергично работая веером, мысленно опровергаю великого Константина Сергеевича (Станиславского). Дескать, не-ет, батенька, в такую жару не с вешалки, а в первую очередь с исправного кондиционера начинается приличный театр. Но вот занавес тронулся, и проза физиологии отошла на второй план. Мне стал сниться странный Достоевский...

После каторги, но до «Идиота»

Известно, что повесть «Дядюшкин сон» (1859) не характерна для творчества Федора Михайловича. Это первая опубликованная вещь писателя, написанная после его мнимого расстрела и «каторжного» десятилетия. То есть «настоящего» Достоевского — автора «Преступления и наказания», «Идиота» и «Братьев Карамазовых» — тогда на свете попросту еще не было. Пока не состоялся. И «Дядюшкин сон» — это, как говорят в Одессе, «чего-то совсем особенного». Гротескный и изрядно назидательный полуанекдот-полусатира о нравах обывателей-провинциалов ХIХ в. От этого произведения веет скорее Гоголем и Островским, чем грядущими «Бесами».

...Богатого старика, князя К. (Олег Басилашвили), в уездном городке Мордасове местная «светская львица» Марья Москалева (Алиса Фрейндлих) пытается окрутить со своей юной дочерью Зинаидой (Полина Толстун). В оригинале Достоевского маразматичный дядюшка-князь описан как наполовину искусственное создание, составленное, как из запчастей, из всяческих протезов и костюмно-косметических ухищрений. Он оказывается пассивной игрушкой порочных замыслов провинциальных бесов, а в конце концов умирает. В переложении повести для сцены современный драматург Юрий Лоттин, по-моему, предпринял явственную попытку углядеть в скромном опусе раннего, но уже душевно раненного Достоевского его позднейшие черты — утонченный психологизм, мотивы изгойства и философский максимализм мышления.

Скажу прямо: мне очень понравилась в хорошем смысле классичная, традиционная, сдержанная во внешних эффектах, «бесприбамбасная» режиссура Темура Чхеидзе. И понравилась именно этим — твердым намерением не столько позабавить досточтимую публику, сколько сосредоточить ее внимание на чем-то главном, что в действии как бы постоянно подразумевается. Собственно, в таком ключе и приличествует обращаться к публике всякому театру, который однажды нарек себя Большим. На то работают и сугубо функциональные декорации Эмиля Капелюша, и его приглушенные гиперболы в сценографии (вроде больших напольных часов, «улетающих» в финале под небеса). И «передвижнический» исторический реализм художника по костюмам (Я. Глушанок) — все из той же милой моему сердцу «оперы».

Иконы и тишина

Разумеется, особый разговор — актерская составляющая «Дядюшкиного сна». Тут были, на мой взгляд, как черты ансамблевой общности всех исполнителей, так и своя внесюжетная драматургия вещи, развивавшаяся по линии — две гиперзвезды в окружении актеров явно иных и различных достоинств. Так, из ансамблевых черт спектакля в целом мне лично наиболее импонировала (как это ни покажется странным в устах зрительницы, сидевшей во втором ярусе) общая приглушенная тональность диалогов на сцене.

Дело в том, что в «Дядюшкином сне» на сцене Театра им. И. Франко, привыкшей к радикально противоположному, зазвучала акустически сдержанная и как бы обытовленная речь актеров, без экзальтированного крика и натужного пафоса. И это покоряло еще до осознания смысла сказанного. Ведь вопреки расхожим у нас предрассудкам сила актерского вопля отнюдь не соответствует интенсивности выражаемого им художественного чувства. Поскольку крик лишает человеческий голос неповторимых нюансов, превращая его в звуковой «булыжник». Жаль, что у нас даже великий Богдан Ступка далеко не всегда тому уделяет внимание. Любит, знаете ли, подчас этак пафосно гаркнуть в роли...

А по-моему, очень важно и в жизни, и в искусстве уметь говорить тихо. Как раз тогда в наших голосах и проявляются неповторимый индивидуальный тембр и масса эмоциональных красок. И именно эти тончайшие вибрации резонируют в восприятии зрителя и позволяют ему правильно «считывать» послание артиста. Кроме того, тихое слово еще и концентрирует внимание на себе, заставляет в себя вслушиваться.

Вот это общее качество и украсило весь спектакль БДТ — уровень звучания слов, удачно найденная актерами и постановщиком грань между громким и минимально слышимым со сцены. И особенно это было ценно для актеров такого уровня, как Алиса Фрейндлих и Олег Басилашвили. Их неповторимые речевые манеры и уникальные интонации, ставшие родными для миллионов, но помещенные ныне в новые сюжетные обстоятельства, — вот в чем эти актеры-иконы и их благодарная киевская публика просто «купались» на «Дядюшкином сне». А для чего еще они здесь, собственно, собрались вопреки изнурительной жаре, если не для неповторимого личностного контакта?

И — не к ночи будь сказано — страшно было в тот миг подумать, что будь это не живое представление, а продукт местного ТВ или фильм с обязательным дубляжом на госязык, то Басилашвили мог бы изъясняться, к примеру, голосом Бенюка, а Фрейндлих — какой-нибудь (неважно) из сестер Сумских. Таков привычный ужас наших дней. И, возможно, одно из подспудных объяснений невиданного ажиотажа вокруг звездного дуэта из БДТ.

И кумиры оказались на уровне своей славы. Правда, мне лично Олег Валерианович показался более разнообразным и неожиданным на сцене, тогда как, наблюдая за обожаемой Алисой Бруновной, я не раз и не два ловила себя (или ее?) на некоторых монотонно повторяющихся жестах-«пристройках» (как, например, привычка актрисы в роли заглядывать в зеркало). Не скрою, примешивались и невольные воспоминания-параллели об аналогичной роли циничной матери-сводницы из «Жестокого романса» Эльдара Рязанова.

Да это, конечно же, мелочи. Основная актерская «интрига» возникла как бы сама собой — ввиду разницы в уровне исполнительского мастерства «премьеров» и прочих лицедеев. Безоговорочные «звезды» — Фрейндлих и Басилашвили, окатываемые извне волнами экзальтированного зрительского обожания, похоже, и по санкции постановщика именно бенефисно, т. е. только на двоих, «соображали» все действо. Тогда как остальные персонажи по контрасту выглядели несоизмеримо менее яркими. Пожалуй, только Елена Попова в роли разудалой полковницы Карпухиной и Кирилл Жандаров («племянник дяди» Мозгляков), по-моему, акцентированно гнули только свои харАктерные линии. Остальные актеры, казалось, примирились с ролями аккомпаниаторов. И мне сейчас нечего о них сказать.

А спал ли дядя? А бодрствуем ли мы?

В итоге совместных усилий авторов и исполнителей в «Дядюшкином сне» исходно водевильный князь К. в чем-то главном постепенно трансформируется в идейного предтечу другого, более позднего и вполне трагичного персонажа Достоевского — князя М. из «Идиота». Ведь оба — не столько медицински «хворые на всю голову» субъекты, сколько идеалисты-чудики, ненароком попавшие в чуждый им мир отпетых прагматиков. Романтики здесь и впрямь не выживают. Причем авторы из БДТ, похоже, не только «перетащили» своего земляка-классика из его ранней ипостаси в период его же художественной зрелости, но и, по-моему, вытянули в оригинале довольно архаичную вещь к универсально-философским и одновременно актуальным звучаниям. Получилась история про то, как людская душа, бывает, мертвецки спит во вполне жизнерадостных типах и, напротив, подчас бывает жива даже на человеческих развалинах.

Словно эмблема надежды для любого времени, а для нашего особенно — мысль о том, что все человеческое о-очень непросто изгнать из данных ему Богом вместилищ. Даже тогда, когда живое еще существо уже несущественно для кого-то. Например потому, что вконец износилось от жизни и чуть ли не наполовину протезировано искусственными неорганическими устройствами-приспособлениями. А какая разница, какими суррогатами «протезируют» люди свои отмершие функции в разные эпохи? Вовсе не обязательно иметь в виду фразы-паразиты, накладные усы и парики дряхлого князя К. Вполне уместно здесь, по-моему, вспомнить и о стереотипах рекламы, и о мобильниках, пустивших корни в наши души и уши. Или о телевизоре, навеки поселившемся в глазах и мозгу современного человека. И об иных «протезах» современности. Но в том-то и дело: раз по Замыслу имелся в виду Человек, значит, не все еще потеряно.

Так и читается неожиданно метафизический финал «Дядюшкиного сна» в подаче БДТ. Как бы помолодевший и сбросивший с себя все наносное и «вставное» князь К. — Басилашвили под фонограмму молитвенного распева выходит на сцену с зажженной свечой и в простой белой рубахе. В дымке полупрозрачного задника — кукольная по пластике девичья фигурка. Нереализованное любовное искушение старика? Воспоминание о былых грезах юной любви? Звучит монолог (освобожденной души героя?) о жизни как о сладком сне, о воспоминаниях про добрую матушку и «васильки» милого детства...

А потом случилось то, чего не предвидел ни Достоевский, ни, хочется верить, его современные питерские интерпретаторы. Кто-то из киевской публики вынес и — в тон теме диалогов — веером бросил под ноги актерам щедрую охапку живых васильков. В благодарность за «навеянный сон золотой»? За последнюю надежду? Знать, кого-то из жителей нашего суррогатно-протезного Мордасова по-настоящему-таки проняло... И от меня господам артистам: спаси Бог!

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

Левой, левой

Может ли один пианист заменить собой целый оркестр, причем играя только левой рукой?...

Три Софии

Одинаковый набор красок и холсты одного размера, 12 художников, три недели и три...

Воспрянет арт людской

«Впредь неизменно поставлять нежинские огурцы к царскому столу в Петербург»,...

Трижды семь

Для многих режиссеров, вполне успешно проявивших себя в полнометражном кино, короткий...

Загрузка...

Планета Соловьяненко

85-летие со дня рождения прославленного певца -- первого из советских теноров, которому...

Это вам не Петрушка

Этот хорватский актер с двадцатилетним опытом, сыграв овечку в кукольном спектакле,...

Cпешите увидеть лапендулу

«Колесом смерти» этот хитроумный аппарат называют не зря. Его создатель разбился...

Улисс нашего времени

Зимой прошлого года в Киеве появился Дикий театр

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Маркетгид
Загрузка...
Авторские колонки

Блоги

Ошибка