Утраченная логика политики сдерживания

№13v(741) 10 — 16 апреля 2015 г. 10 Апреля 2015 2 4.7

Что сегодня — может или не может — принести нам стратегия, обеспечившая победу в «холодной войне»

Аналитики из американского журнала Foreign Affairs часто проявляли удивительную способность заглянуть в будущее — и популярно объяснить мотивы тех или иных внешнеполитических решений Белого дома. Сегодня мы печатаем статью, впервые опубликованную в Foreign Affairs еще два года назад. Но она отнюдь не устарела — более того, проверка постулатов материала временем поможет прийти в себя тем, кто сегодня в Украине ждет от Вашингтона реальной военной поддержки. Кроме того, данная аналитика позволяет под достаточно непривычным углом взглянуть на поведение Вашингтона по иранской проблеме — и понять, почему нынешний «иранский прорыв» отнюдь не является неожиданным.

Подробнее о ситуации вокруг Ирана, пожалуйста, также читайте в материалах:

Иран обогащенный;
«Запороть» бомбу;
Сделка с Ираном может стать демонстрацией слабости США.


__________________________________
*Данная статья — перевод материала, опубликованного в журнале Foreign Affairs [№1, январь/февраль 2013 г.].
© Council on Foreign Relations. Распространяется Tribune Media Services.

Стратегия сдерживания на протяжении всей второй половины XX ст. лежала в основе политики национальной безопасности США. Но теперь она уже совсем не та, что прежде.

Стратегия сдерживания долго представляла собой жизненно важный военный компонент программы изоляции Советского Союза и важнейшее слагаемое победы в «холодной войне», исключившее необходимость развязывания третьей мировой. Но в последние десятилетия этот подход деградировал, и от таких перемен пострадала и оборонная политика США.

Угрожайте внятно и громко

После окончания «холодной войны» США упорно цеплялись за политику сдерживания там, где этого вообще следовало бы избегать, без какой-либо надобности ухудшая отношения с Россией. При этом США отказывались от стратегий сдерживания в тех ситуациях, где их надлежало использовать, что привело к бессмысленной и разрушительной войне с Ираком и риску вступления в вооруженный конфликт с Ираном. Но важнее всего то, что Вашингтон в вопросе с Китаем просто разрывается в противоречиях, решая, стоит ли вообще полагаться на стратегию сдерживания. И это несмотря на то, что подобное замешательство способно спровоцировать кризис и опасные просчеты со стороны Пекина.

Ошибки в практике использования арсенала сдерживания порождены непониманием самой сути концепции, просчетами при оценке угроз, пренебрежением уроками истории и недальновидностью в принятии политических решений.

Что же такое сдерживание? Это стратегия сочетания двух конкурирующих задач: по противостоянию противнику и предотвращению войны. Ученые мужи уже разработали бесчисленные вариации такого поведения, но основополагающая концепция довольно проста: враг не станет наносить удар, зная, что обороняющаяся сторона может отразить нападение или нанести ему неприемлемый ущерб ответным ударом.

Применение стратегии сдерживания при отсутствии в том реальной необходимости в лучшем случае приводит к пустой трате ресурсов. В худшем, такой подход может спровоцировать конфликт, а не предотвратить его развитие. Даже если сдерживание уместно, оно вполне может не сработать — например, против неприятеля, склонного к самоубийственным действиям или неуязвимого перед контрударом. Таким образом, сдерживание более эффективно в отношении всем известных правительств, стремящихся к выживанию, чем не боящихся смерти террористов, которых невозможно отследить. Сдерживание также слабый инструмент в приобретающем все более серьезное значение кибернетическом пространстве, где полностью удостовериться в личности нападающего бывает крайне сложно.

Если США принимают решение об использовании политики сдерживания и готовы вступить в бой, соответствующее сдерживающее предупреждение должно звучать громко и недвусмысленно, чтобы противник не смог его превратно истолковать. Сдерживание может и должно звучать двусмысленно только тогда, когда речь идет о блефе. Тем не менее одна из самых серьезных опасностей возникает, когда Вашингтон, наоборот, заблаговременно не сумел заявить о переходе к политике сдерживания, а затем после нежданного удара принимает решение о вступлении в бой. Именно такая щекотливая ситуация вынудила Соединенные Штаты внезапно вступить в войну в Корее и в Персидском заливе, хотя в обоих случаях официальные заявления дали агрессорам повод считать, что вторжения не будет.

Сдерживание — это не универсальная стратегия для всех времен и народов. Успеха она не гарантирует. Упование на нее и отказ от нее — в ситуациях, когда альтернативные шаги еще хуже — чреваты рисками.

Неоправданная жесткость

В Москве могло сложиться впечатление, что «холодная война» завершена лишь наполовину, поскольку политика сдерживания со стороны Запада — пусть и несколько завуалированная — до сих пор существует.

Во время «холодной войны» сдерживание было жизненно важным, ведь советская угроза казалась огромной. Боевой потенциал Москвы насчитывал около 175 дивизий, нацеленных на Западную Европу, и почти 40 тыс. единиц ядерного оружия. По поводу намерений Советского Союза велись ожесточенные дебаты, но официально эти намерения считались крайне враждебными.

Запад под эгидой НАТО и Стратегического авиационного командования ВВС США ответил на это развертыванием адекватного военного контингента. И политика сдерживания демонстрировала эффективность на протяжении более чем 40 лет. Несмотря на напряженные кризисы по поводу Берлина и Кубы и опосредованные конфликты в странах третьего мира, Москва никогда не осмелилась направить удар своих войск непосредственно против Запада.

Но политика скрытого сдерживания проводилась и после победы Запада — в связи с требованиями бывших стран — участниц Варшавского договора, вступивших в НАТО, ретроградной политикой постсоветского российского государства, да и просто в силу привычки. Кандидат в президенты от Республиканской партии на президентских выборах 2012 г. Митт Ромни лишь откровенно озвучил общую точку зрения, заявив о том, что для США Россия остается «геополитическим врагом номер один».

Хотя большая часть оставшейся военной инфраструктуры США, переданной НАТО, служит логистической базой для проведения операций за пределами Европейского континента, а оборонный бюджет США сокращается, две американские бригадные тактические группы по-прежнему базируются в Европе. Их присутствие может показаться символическим, но на фоне расширения НАТО они, судя по всему, нацелены на Москву.

США и Россия продолжают вести взаимные переговоры по поводу своих ядерных арсеналов. Но разве есть необходимость в официальном договоре о контроле над вооружениями между странами, если они не опасаются мощи друг друга?

Подобное продолжение политики времен «холодной войны» имеет смысл лишь в одном случае — когда речь идет о двух непримиримых противниках.

Вашингтон и Москва действительно все еще находятся в отношениях противоборства, но его нельзя назвать непримиримым. И если «холодная война» на самом деле завершена, а Запад одержал победу, то продолжение скрытой политики сдерживания не столько защитит от пренебрежительно малой угрозы, исходящей от России, сколько будет способствовать развитию подозрительности, усугубляющей политические трения. В отличие от времен «холодной войны», сегодня очень нелегко доказать, что Россия представляет для НАТО большую угрозу, чем НАТО для России.

Во-первых, чаша весов баланса военного потенциала Востока и Запада, которая на пике «холодной войны» склонялась в пользу стран Варшавского договора или в лучшем случае подтверждала равность сил, теперь не только склонилась в пользу НАТО, но и вопиющим образом перекосилась в сторону альянса. Россия сегодняшнего дня — лишь одиночный осколок того, что представлял собой Варшавский договор. Она не просто потеряла своих старых восточноевропейских союзников; эти союзники сгруппировались на другой стороне баррикад, став членами НАТО.

По любому значимому критерию силы — оборонным расходам, численности вооруженных сил и населения, экономической мощи и контролируемым территориям — НАТО имеет огромное преимущество над Россией. Единственным источником военной мощи России остается ее ядерный арсенал. Тем не менее никаких реалистичных сценариев, предусматривающих использование Москвой ядерного оружия для агрессии, не существует — разве что в качестве поддержки для наступления обычных сил. Но и в этом аспекте современный потенциал НАТО гораздо выше.

Намерения России представляют не большую угрозу, чем ее потенциал. Несмотря на то что правящие элиты Москвы упорно проводят не слишком приглядную политику, в реальности ничто не дает оснований верить, будто они убеждены, что военный удар по Западу принесет им пользу. Между двумя упомянутыми сторонами на протяжении ХХ ст. происходили напряженные территориальные конфликты, и они вели титаническую борьбу по поводу того, чья идеология будет доминировать в мире. Россия Владимира Путина авторитарна, но, в отличие от Советского Союза, она уже не авангард охватившей весь мир революционной идеи.

Дисбаланс сил НАТО и России не означает, что с интересами Москвы не следует считаться. Не означает он и того, что США смогут безнаказанно напоминать россиянам об их несовершенстве в военной сфере. Россия — все еще великая держава, а ее будущая политика и союзы имеют значение. И действительно, если Россия пойдет на заключение альянса с набирающим силу Китаем, стратегические последствия такого шага для США будут далеко не шуточными. Слишком много американцев беспечно уверовали в неизбежность российско-китайского антагонизма. В реальности Япония, НАТО и США подбрасывают Китаю и России стимулы, побуждающие отбросить в сторону разногласия и выступить общим фронтом против давления Запада.

И даже при отсутствии китайско-российского партнерства конфронтация с Россией таит в себе ненужный риск. Единственные неразрешенные территориальные конфликты в регионе гораздо важнее для Москвы, чем для Запада, что и продемонстрировала мини-война 2008 г. между Грузией и Россией.

Если НАТО готово и дальше двигаться по пути стратегии сдерживания и принять Грузию в свои ряды — шаг, в принципе пользующийся поддержкой у администрации Обамы, как ранее и у администрации Джорджа Буша, — политике протекционизма Москвы в отношении отколовшихся регионов был бы брошен прямой вызов. Такой шаг стал бы откровенным признанием полного отсутствия каких-либо интересов у России — т. е. отсутствия прерогативы любой крупной державы. Поступив так, НАТО завершило бы процесс трансформации стратегии сдерживания в политику прямого доминирования — добившись именно того, в чем Китай и Советский Союз обвиняли Запад, ошибочно утверждая, что в этом и кроется конечная цель стратегии сдерживания. В худшем случае прием Грузии в НАТО мог стать последней каплей, переполнив чашу терпения России и спровоцировав кризис.

Цена любого из этих исходов оказалась бы выше цены более решительного сворачивания военной эскалации со стороны Запада и прекращения разговоров о дальнейшем расширении НАТО. Стабильный мир с чуждым по духу режимом в Москве должен стать более важным приоритетом, чем безусловная поддержка близких соседей России. В конечном итоге до тех пор, пока НАТО будет оставаться альянсом, где нет места для России, а не подлинной организацией по обеспечению коллективной безопасности, куда следовало бы пригласить Россию, Москва неизбежно будет интерпретировать само существование этого блока как угрозу для себя.

Мира в Европе не удастся достичь, пока членами НАТО будут почти все европейские государства, за исключением России. Идея членства России пока выглядит надуманной; на Западе нет движения в ее поддержку, и ничто не говорит о том, что Москва дала бы согласие на вступление, даже получив соответствующее приглашение. Но при этом заявления России о том, что НАТО представляет угрозу, было бы легче опровергнуть, если бы члены альянса проявили готовность рассмотреть вопрос о приглашении России к членству — если она вернется на путь демократического развития.

 

Если бы США придерживались жесткой политики сдерживания, четко  демонстрируя Кремлю
cdn.topwar ru

Если бы США придерживались жесткой политики сдерживания, четко демонстрируя Кремлю "красные линии", за которые не позволено переступать под угрозой применения военной силы, кровавой вакханалии в Донбассе удалось бы, по-видимому,  избежать. Если бы США полностью отказались от риторики сдерживания, не провоцируя Кремль обещаниями постсоветским соседям РФ всемерной поддержки и не усиливая свое влияние в регионе, такой кризис тоже был бы, скорее всего, 
невозможен. Проблема в том, что Вашингтон обещает легковерным как-бы союзникам слишком многое, но не готов за эти обещания воевать. 

Если бы США придерживались жесткой политики сдерживания, четко  демонстрируя Кремлю
image.zn ua

Неусвоенные уроки

Политика чрезмерного сдерживания России — ошибка, но она не настолько серьезна, как ее противоположность: отказ от сдерживания при острой в нем необходимости. Такая ошибка подрывает планы США по борьбе с распространением ядерного оружия, в особенности в ситуации с Ираном.

Вместо планирования мероприятий по сдерживанию будущих нарушителей режима распространения американские политики предпочитают ведение превентивных войн. Судя по всему, сейчас они опасаются, что сдерживание — слишком слабый инструмент в борьбе против радикальных режимов, забывая о том, что истинная цель стратегии сдерживания состоит в противостоянии опасным, а вовсе не осторожным врагам. Такой выбор вызывает особую тревогу потому, что ему отдается предпочтение даже после двух болезненных опытов, пережитых в Ираке и ярко доказавших, почему стратегию сдерживания следует считать лучшим вариантом.

Стратегия сдерживания не сыграла никакой роли в подготовке к первому масштабному конфликту со времен «холодной войны» — войне в Персидском заливе 1990—1991 гг. Нападение Саддама Хусейна на Кувейт было в целом ошибочно истолковано как доказательство невозможности его сдерживания. Тем не менее ничего подобного и не было — поскольку США даже не пытались его сдерживать! Если бы Саддам осознавал, что вторжение в Кувейт подтолкнет Вашингтон к объявлению ему бескомпромиссной войны, он бы обязательно воздержался от этого шага. Однако администрация Джорджа Буша-старшего никогда не угрожала ему войной, и диктатор, естественно, просчитался.

Буш не был готов к выступлению со сдерживающей угрозой, поскольку иракское вторжение в Кувейт оказалось совершенно непредвиденным событием. Один в один повторилась ситуация, ставшая толчком к неожиданной и неизбежной войне 40-летней давности. В 1949 г. генерал армии США Дуглас Макартур выступил с публичным заявлением о том, что Южная Корея не входит в рамки оборонного периметра США в Азии; годом позже подобные слова произнес госсекретарь США Дин Ачесон. Упомянутые заявления стали свидетельством планов подготовки США к третьей мировой войне, и в этих планах приоритет Кореи оказался низким. Вот почему президент Гарри Трумэн пребывал в искреннем изумлении, когда Север напал на Юг при отсутствии какой-либо глобальной войны.

В 2003 г. Джордж Буш уже не мог сослаться на неожиданность в качестве оправдания. Он сознательно отказался от ведения политики сдерживания Ирака, решив вместо этого незамедлительно вступить в войну, чтобы лишить Саддама возможности воспользоваться якобы имевшимся у того оружием массового уничтожения в ближайшем будущем. Итог оказался катастрофическим.

Не существует никаких доказательств того, что Саддама нельзя было сдерживать неопределенно длительное время. В 1980 г. он развязал беспричинную агрессию против Ирана, а десятилетием позже против Кувейта — но у него были основания считать, что ему не придется столкнуться с решительным отпором со стороны какой-либо силы.

Хусейн оказался бесшабашным задирой, а вовсе не самоубийцей. При наличии угрозы ответной реакции США он никогда и ни на кого не нападал. Он не применял химическое или бактериологическое оружие даже для защиты от США в 1991 г., когда Вашингтон выступил со сдерживающим предупреждением о неотвратимом возмездии в ответ на осуществление подобной атаки.

Страхи американцев перед Саддамом, а теперь перед лидерами Ирана выглядят раздутыми в свете опыта, обретенного США в годы «холодной войны». Президенты изучали и отвергали возможность ведения превентивных войн против Мао и Сталина, которые в свое время выглядели еще более фанатичными и агрессивными, нежели современные противники. Мао выступал с леденящими душу заявлениями, совершенно несопоставимыми с тем, что мы до сих пор слышали от руководства из Тегерана. К примеру, Мао говорил, что перспектива ядерной войны «вовсе не плоха», поскольку победа над капитализмом стоит того, чтобы за нее отдали жизни две трети населения земного шара.

С учетом положительных итогов политики сдерживания времен «холодной войны» (и вопиющих просчетов превентивной стратегии против Ирака) можно было бы ожидать, что политику сдерживания cочтут привлекательной запасной стратегией во взаимоотношениях с Ираном — в том случае, если Исламскую Республику не удастся отговорить от разработки ядерного оружия.

В конце концов, именно так Вашингтон и строит отношения с Северной Кореей после появления у нее ядерного арсенала. Однако лидеры США и Израиля убедили себя в том, что Тегеран однажды может воспользоваться ядерным оружием для агрессии — иррациональной и ничем не спровоцированной. Тем не менее доказательств склонности и тяги иранского руководства к массовому общенациональному самоубийству — наиболее вероятному исходу нанесения Ираном первого ядерного удара — не существует. Иран поддерживает терроризм, оправдывая свои действия реакцией на американские и израильские тайные войны. Но сколь бы агрессивными ни были мотивы революционного режима в Тегеране, он никогда не развязывал полномасштабных войн.

Однако вместо планирования политики сдерживания в отношении Ирана с его предположительным ядерным арсеналом США и Израиль отдают предпочтение превентивной войне. И хотя многие все еще надеются вынудить Иран отказаться от разработки ядерного оружия с помощью санкций и дипломатии, дебаты в Соединенных Штатах (а также между США и Израилем) ведутся вовсе не о том, следует ли атаковать Иран, а о том, когда это сделать.

Барак Обама решительно провозгласил намерение проводить не «политику сдерживания», а «политику предотвращения появления у Ирана ядерного оружия», что неоднократно подчеркивалось и подтверждалось другими сотрудниками президентской администрации. Отказ от выполнения этого обещания в надлежащее время мог бы стать правильным шагом, но одновременно он ознаменовал бы и унизительное отступление.

Логика, стоящая за отказом от политики сдерживания, основана на вере в способность Тегерана применить ядерное оружие — вопреки явной перспективе катастрофически страшного возмездия. Подобный риск полностью исключить невозможно, но нет никаких оснований полагать, что руководство Ирана представляет более серьезную угрозу, чем другие одиозные режимы, уже обладающие ядерным оружием. Наиболее показательным примером может служить Северная Корея. Несмотря на то что американская общественность не уделяет ей столько внимания, сколько Ирану, перечень фанатичных поступков и террористического поведения Пхеньяна за последние годы гораздо серьезнее, чем у Тегерана.

За отказом от признания даже малой толики риска, исходящего от Ирана, скрывается игнорирование гораздо более масштабного риска развязывания альтернативной войны. В числе очевидных рисков можно назвать удар (явный или скрытый), направленный против американских активов. Итоги первоначального успешного нападения на Ирак в 2003 г. служат напоминанием о том, что войны, которые развязывают США, далеко не всегда заканчиваются тогда и так, как захочется Вашингтону. На самом деле опыт США и Израиля говорит о том, что обеим странам свойственно недооценивать реальную стоимость войн, в которые они ввязываются.

Война в Персидском заливе обошлась Вашингтону дешевле, чем предполагалось, но в Корее, Вьетнаме, Косово, Афганистане и в ходе второй войны с Ираком американцам пришлось раскошелиться на существенно большие суммы, чем они рассчитывали. Убытки Израиля за время Шестидневной войны 1967 г. оказались меньше запланированных, но Тель-Авив был неприятно поражен расходами в ходе войны Судного дня 1973 г., войны 1982 г. в Ливане и 2006 г. против «Хезболлы».

Развязывание войны против Ирана также чревато негативными побочными эффектами. Прежде всего (и это наиболее важно) без сопровождения в виде наземного вторжения и оккупации удар с воздуха не сможет гарантировать отказ Ирана от попыток создать ядерное оружие. Он может гарантировать лишь некую отсрочку, но почти наверняка укрепит решимость иранцев по созданию атомной бомбы. Если производственные мощности Ирана будут лишь временно выведены из строя, а Тегеран укрепится в своей решимости, угроза только возрастет. Нанесение превентивного упреждающего удара вызовет раскол в международной коалиции, сегодня поддерживающей программу санкций против Тегерана, ослабит противодействие оппозиции режиму внутри Ирана, а мир воспримет такие события как очередной пример агрессии высокомерных американцев против мусульман.

Подобные издержки могли бы показаться вполне оправданными, если бы война против Ирана отбила у других стран желание обзавестись собственным арсеналом ядерного сдерживания. Но такая война — все с той же долей вероятности — способна ускорить упомянутые попытки этих стран. Война, затеянная Бушем для того, чтобы предотвратить появление ядерного арсенала у Ирака, не отбила подобного желания у Северной Кореи, и та несколькими годами позже провела испытания атомной бомбы. Иран тоже не стал отказываться от ядерных проектов.

Возможно, упомянутая война подтолкнула ливийского лидера Муаммара Каддафи к сворачиванию ядерной программы, но всего через несколько лет он получил от Вашингтона благодарность — в виде свержения и смерти. Вряд ли этот пример покажется противникам США вдохновляющей иллюстрацией мудрости отказа от ядерного оружия.

Одна из причин, по которой руководство США может сегодня демонстрировать нежелание прибегать к стратегии сдерживания, состоит в том, что наиболее мощный вариант этой политики — угроза уничтожения экономики и населения страны-неприятеля — уже больше не считается законным. Вряд ли в 1945 г. кто-то из американцев возражал против испепеления сотен тысяч мирных японских граждан, а в годы «холодной войны» лишь единицы ставили под сомнение принцип уничтожения гораздо большего числа жителей страны-противника в качестве ответного возмездия за нападение Советского Союза.

Но времена изменились: в соответствии с современными нормами, действующими после завершения «холодной войны», а также по мнению юристов Пентагона, нанесение преднамеренного удара по гражданскому населению считается действием, однозначно выходящим за рамки закона. Правительству США отныне будет очень трудно заявить, что ответом на взрыв хотя бы одной иранской ядерной бомбы станет возмездие в виде уничтожения миллионов иранцев.

Но наличие таких ограничивающих рамок вряд ли можно считать поводом отдать предпочтение развязыванию войны! Кроме того, эти рамки никоим образом не нарушают принципов стратегии сдерживания. Вполне приемлемым вариантом может стать не угроза уничтожения гражданского населения Ирана, а обещание уничтожения его режима — лидеров, спецслужб и активов иранского правительства — если этот режим прибегнет к использованию ядерного оружия.

И, несмотря на то что на практике даже тщательно выверенный контрудар станет причиной сопутствующего ущерба и повлечет за собой гибель огромного количества людей, американское руководство могло бы авторитетно озвучить подобную угрозу, подкрепив ее обещанием осуществить также и наземное вторжение в Иран. Предпринять такой шаг будет гораздо логичнее в ответ на нанесение Ираном ядерного удара, чем поступить так, как против Ирака в 2003 г.

И даже если юридические соображения удерживают США от актов массового возмездия против мирных граждан Ирана, израильские лидеры наверняка будут готовы пойти на это, если Иран нанесет по Израилю ядерный удар — поскольку в этом случае на карту будет поставлено само существование израильского государства. Именно такие взаимно усиливающие друг друга угрозы — прекратить существование плодов иранской революции и даже иранского общества в целом — могли бы стать для Тегерана серьезным сдерживающим фактором.

Обладающий ядерным арсеналом Иран — тревожная перспектива. Но имеются такие угрозы, для которых нет однозначных и исчерпывающих рецептов решений. Не существует реальных доказательств того, что война с Ираном сможет обеспечить больше безопасности, чем попытка решения возникшей проблемы с помощью старой доброй стратегии сдерживания.

Противоречивые знаки

Самый большой стратегический риск, спровоцированный царящим в Вашингтоне замешательством по поводу стратегии сдерживания, кроется в стремлении избежать выбора конкретного плана действий в отношении Китая.

Вашингтону следует определиться — воспринимать Пекин как угрозу, которую необходимо сдерживать, или как силу, с которой нужно находить общий язык. Творцы американской политики долгое время пытаются комбинировать оба этих подхода. Такая непоследовательность в политическом плане вполне естественна, но она безвредна лишь до тех пор, пока некий катализатор не станет причиной проявления скрытого противоречия. В итоге такой подход окажется нежизнеспособным, если только Китай не решит бесконечно долго вести себя с большим смирением, чем любая другая набирающая силы держава в истории, и будет заявлять о своих правах и претензиях гораздо реже, чем сами Соединенные Штаты.

Согласно одной авторитетной точке зрения, на повестке дня американо-китайских отношений не стоит вопрос сдерживания, поскольку экономическая взаимозависимость этих двух государств исключает возможность военного конфликта между ними. Конфронтация-де не имеет никакого смысла, а сама подготовка к возможному конфликту может накликать беду.

Но существует и противоположный взгляд на проблему: рост мощи Китая таит в себе угрозу, и ей необходимо противостоять военными средствами. Эта теория набирает популярность, но статус официальной политики она пока не получила.

Между тем заявленное администрацией Обамы «изменение баланса» или «разворот» американской военной мощи в направлении Азии пока не подкрепляется последовательными сигналами о том, где, когда, почему или как ВС США могут вступить в вооруженное противостояние с Китаем. Отсутствует также и внятная оперативная логика базирования американских морских пехотинцев в Австралии — наиболее знаковый сигнал упомянутого поворота. Проблема кроется не в том, что стратегия сдерживания таким образом отвергается или принимается неадекватным образом, а в том, что она весьма путана и расплывчата.

Внося свою лепту в отсутствие ясности и четкости, Вашингтон продолжает игнорировать вопрос о том, когда и как лопнет завидное терпение Пекина относительно статуса Тайваня. Китай неизменно и ясно давал понять: воссоединение — лишь дело времени.

А Вашингтон на протяжении многих лет только имитировал попытки решения данной проблемы, призывая Тайбэй отказаться от провозглашения независимости — провокации, которая, с точки зрения Пекина, может стать причиной военного конфликта.

Однако в 2001 г. Буш в ответ на вопрос, что он будет делать ради защиты Тайваня, сказал: «Все, что потребуется». По сути политика США эволюционировала в обещание защищать Тайвань до тех пор, пока он остается мятежной провинцией Китая, не становясь независимым государством. Некоторые эксперты называют такую позицию мудрым решением, но она лишь вызывает сомнение в наличии у большинства американцев рассудительности, посылает двусмысленный сигнал Пекину и тем самым подрывает готовность Вашингтона к кризису.

Между тем продолжают вызревать и другие конфликты: например, наподобие последнего обострения отношений вокруг спорных островов в Южно-Китайском море. Озабоченный решением иных стратегических вызовов, Вашингтон плавно дрейфует в направлении непредвиденной конфронтации, не имея на руках однозначного решения об обстоятельствах, при которых он будет готов вступать в войну с Китаем. Такое распыление внимания и нерешительность лишают Вашингтон возможности послать Пекину ясные предупредительные сигналы о «красных линиях» США, что только усиливает риск формирования непредумышленного кризиса, просчета и эскалации.

Маневры ВМС Китая и Филиппин вблизи спорных островов в середине 2012 г. стали первым тревожным сигналом, а последующее перетягивание каната Китаем и Японией из-за еще более опасных разногласий о том, кому принадлежат острова Сенкаку/Дяоюйдао, еще ярче продемонстрировало полное замешательство Вашингтона.

Первоначальная реакция США на данный спор стала образцом тревожной противоречивости: «Мы не занимаем какой-либо позиции в споре об островах, но утверждаем, что действие договора распространяется и на них», — заявил представитель государственного департамента (подразумевался договор о взаимной безопасности между США и Японией). Министр обороны Леон Панетта затем добавил, что Соединенные Штаты не будут принимать чью-либо сторону в региональных территориальных спорах, и подчеркнул, что смещение стратегических приоритетов США в направлении Азии не риторика, но и не угроза в адрес Китая.

Все вышеперечисленное — образец весьма двусмысленного сдерживания: больше пустая риторика, нежели пример стратегического планирования. Это достаточно опасная практика, одновременно создающая впечатление провокационности и слабости.

Иными словами, Вашингтон посылает Пекину сигналы, что Китаю не следует оккупировать острова, но при этом не угрожает блокировкой подобных попыток. Одновременно США заверяют Токио в том, что договор о взаимной безопасности обязывает союзника отстаивать эти острова.

Последующие разъяснения или тайные заявления, адресованные столице того или иного государства, вполне могли сгладить острые углы, но такое публичное поведение США подрывает доверие к Америке. Вашингтон предлагает китайским лидерам считать Соединенные Штаты своеобразным «бумажным тигром», который может просто «сложиться» при эскалации кризиса. Однако при возникновении такого кризиса и под гнетом событий и обстоятельств, к которым Вашингтон окажется не готов, он вполне может вызвать изумление у своего оппонента, избрав путь войны — по тем самым причинам, что и в 1950 г. после вторжения Северной Кореи на территорию Южной Кореи и в 1990 г. в Кувейте.

Существуют две логические долгосрочные альтернативы такому рискованному состоянию замешательства. Одна из них предусматривает предоставление четкого обязательства по сдерживанию Китая: подразумевается, что Вашингтон объявляет о готовности блокировать попытки Пекина по расширению своей территории путем военных мер или политического принуждения. Звучит опрометчиво, ведь Китай считает политику сдерживания агрессией и угрозой. Поэтому Вашингтону придется крайне аккуратно готовить текст своего обязательства, подчеркивать исключительно оборонительную цель сохранения статус-кво, одновременно заверяя Китай, что никто не намерен посягать на его права.

Преимущество данной альтернативы в том, что вероятность ошибок окажется ниже, а стратегия сдерживания — более действенной, что даст возможность ярче очертить свои «красные линии» и сократить вероятность непредсказуемого исхода в игре «кто первым струсит», а заодно и войны, которая не нужна ни одной из сторон. Но и издержки этой альтернативы будут высокими — новая «холодная война» и срыв выгодного сотрудничества по многим вопросам. Соединенным Штатам также раз и навсегда придется решить, готовы ли они воевать с Китаем из-за Тайваня. В настоящий момент этот вопрос всерьез не обсуждается — ни американскими избирателями, ни внешнеполитической элитой в Вашингтоне, и о попытке достижения консенсуса речи не идет.

Если стратегия сдерживания по принципу «включения красного света» окажется ненужной или непозволительно дорогостоящей, на повестку дня выйдет вторая, прямо противоположная альтернатива — политика примирения, или по сути политика «зеленого света». Вести политику примирения было бы целесообразно, если бы амбиции Пекина были ограниченны и могли оставаться такими долгое время, если бы не существовала опасность внезапного прекращения роста китайской мощи и если бы США предпочли пренебречь интересами своих союзников ради предотвращения нарастающей угрозы конфликта с нарождающейся сверхдержавой. Все упомянутые «если» очень значимы.

Выбирая путь примирения с Пекином, Вашингтону необходимо будет признать, что с момента обретения Китаем статуса сверхдержавы у этого государства появится естественное ощущение своих прав на непропорциональное влияние в своем «домашнем» регионе. И Вашингтону придется примириться с тем фактом, что споры по мелким вопросам будут урегулироваться на условиях Китая, а не его более слабых соседей.

В уклончивости и желании Вашингтона обойтись без обсуждения данного вопроса — с учетом непривлекательности обеих альтернатив — нет ничего удивительного. Непоследовательный компромисс — весьма распространенная и порой разумная стратегия в дипломатии. Тем не менее в Азии такой компромисс означает недооценку рисков пассивности и нерешительности, особенно если мощь Китая будет возрастать, а его сдержанность — уменьшаться. Текущий внешнеполитический курс США равнозначен «желтому свету» — предупреждению о необходимости немного сбавить обороты, но при этом твердое требование о полной остановке не выдвигается. Однако «желтый свет» провоцирует некоторых водителей лишь посильнее надавить на педаль акселератора.

Сдерживание не приводит к катастрофе (в случае мягкого режима его применения) и по отношению к России. Но негативные последствия неизбежны и в этой ситуации. Стратегия сдерживания не является безошибочной политикой в отношении Ирана, но предотвратит развязывание войны. И перед лицом серьезной стратегической политической дилеммы, которую представляет Китай, принятие решения в пользу сдерживания или отказа от него — чрезвычайно сложный выбор, но постоянное уклонение от него только обостряет опасность дилеммы. Ради снижения риска в будущем нести определенные издержки приходится прямо сейчас.

Возрождение интереса к политике сдерживания поможет найти решение этих стратегических проблем. Творцам американской политики следует заново выучить основы сдерживания и вновь открыть для себя многообещающую суть этой стратегии в надлежащих обстоятельствах, одновременно признав ее недостатки в других ситуациях. Эта альтернатива непрерывной путанице и замешательству окажется очень кстати, например, в тот день, когда Пекин решит, что настало время перемен: ведь Китай всегда говорил, что перемены — лишь вопрос времени.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Полонина в огне

С начала 2016 г. в Ивано-Франковской области возникло шесть чрезвычайных ситуаций...

Стратегические издержки пыток: как Америка...

Страх способен подвигнуть политиков к готовности задействовать порой даже самые...

Швейцарская тюрьма установит защиту от дронов

Тюрьма швейцарского города Ленцбург (кантон Аргау) намерена потратить 200 000 франков на...

Прощай, забой! Гуд бай, мореходка!

Проблема не профессии, а в том, обеспечит ли государство свежевыпущенных специалистов...

Комментарии 2
Войдите, чтобы оставить комментарий
Сергей Перфильев
15 Апреля 2015, Сергей Перфильев

Классная статья! 5+

- 0 +
Александр Смирнов
17 Апреля 2015, Александр Смирнов

Статья действительно классная, но только в том смысле, что является блестящим саморазоблачением и подтверждением давно известного факта: американское высокомерие и презрение к международному праву и интересам других народов границ не имеет. Только фэйсом об тайбл, только через 56 тысяч гробов из Вьетнама можно приучить этого мегамонстра к элементам цивилизованного поведения в приличном обществе. Другого языка Штаты не понимают. Пока, по меньшей мере...

- 2 +
Блоги

Авторские колонки

Ошибка