Эмиссар: беседа с Джоном Керри

17 Ноября 2016 3.7

Джон Керри

Джон Керри – с багажом в виде пяти сроков работы в сенате США (в т. ч. четырех лет на посту руководителя сенатского комитета по международным отношениям), – не добившись успеха в борьбе за президентское кресло, в феврале 2013 г. занимает пост госсекретаря в администрации президента Барака Обамы. С тех пор орденоносный ветеран вьетнамской войны практически в постоянном движении: на его счету больше миль перелетов по миру, чем у любого из предшественников.

13 сентября в Вашингтоне Керри обсудил с представителем журнала Foreign Affairs свою работу и планы на последние месяцы на занимаемой должности. Интервью было дополнено 11 октября – после того, как стало ясно, что достигнутое с россиянами соглашение не работает.

_________________________________
*Данная статья — перевод материала, опубликованного в журнале Foreign Affairs [№6, ноябрь/декабрь 2016 года]. © Council on Foreign Relations. Распространяется Tribune News Services.

— Вам удалось заключить соглашение с россиянами по Сирии. Насколько оно отличается от предыдущих договоренностей, и что придает вам уверенности в его возможной эффективности?

— Сидя здесь, я не могу с уверенностью заявить, что соглашение сработает. Я могу лишь утверждать, что это возможность, вселяющая надежду. Но все зависит от множества переменных: все очень и очень непросто.

Соглашение отличается от предыдущих договоренностей: оно определяет серию действий и круг ответственности его участников таким образом, чтобы у них появились стимулы выполнять его – это и обнадеживает. К примеру, Россия должна ответить на наш скепсис и недоверие, обеспечив снижение накала насилия на протяжении 7 дней подряд. И это шаг по формированию атмосферы доверия.

Стимулом для них служит тот факт, что без этих 7 дней они не получат желаемого – сотрудничества с США в борьбе против «Фронта ан-Нусра» и ИГИЛ. А если нам не удастся уговорить наших союзников из оппозиции соблюдать условия соглашения, мы не сможем рассчитывать на учреждение совместного центра действий – первого шага на пути к совместному нанесению ударов – что вынудило бы Асада отказаться от полетов в оговоренной зоне.

Предусмотрен и механизм, позволяющий избежать самой главной путаницы, активно используемой в ходе прежних переговоров, когда «Фронт ан-Нусра» считали движением, связанным с частью оппозиции. Такая ситуация позволяла Асаду валить всех в одну кучу. К счастью, теперь подобная возможность существенно сокращена.

— Каким образом вы разъясняете оппозиционным группам необходимость их отмежевания от «Фронта ан-Нусра»?

— Выходим на местные вооруженные группировки посредством всех имеющихся в нашем распоряжении контактов. Говорим с ними совершенно открыто и приводим доводы в пользу соблюдения этого соглашения. Невозможно утверждать, что в последние месяцы они завоевывают огромные территории или их силы растут. Вот почему у них есть реальные стимулы усаживаться за стол переговоров в Женеве. И если нам удастся там что-то сдвинуть с места, за это можно будет помолиться.

Люди говорят: «Да ладно, это не сработает». Возможно, они правы. Но альтернатива одна – поднять руки вверх, и тогда, помимо уже убитых 450 000 человек, мы станем свидетелями постыдного для всего мира зрелища. На мой взгляд, это неприемлемо.

— Президент Обама говорил, что одним из факторов, помешавших заключению соглашения, стало отсутствие доверия в отношениях между США и Россией. Что изменилось теперь?

— Мы сели за стол переговоров и выработали методологию, обеими сторонами воспринимаемую с доверием. Обе стороны обязаны предпринять определенные действия, и такой подход вполне может вселять определенную уверенность в серьезности их намерений.

— Видите ли вы в этой модели образец для применения в других областях, где существуют трения в российско-американских отношениях?

— Конечно, мы уже работаем над этим. Когда мы были в китайском Ханчжоу на саммите G-20, президент Обама предложил президенту Путину новый вариант попытки более скорого разрешения проблемы Украины. И у нас уже сформирована группа, занимающаяся этим вопросом в данный момент. Надеемся, что нам удастся свести воедино украинского президента Порошенко и россиян, и мы сможем одновременно спланировать и политические решения, и меры в сфере безопасности, обеспечивающие каждую из сторон уверенностью, что другая действительно намеревается выполнять свои обещания.

— Иными словами, урок сирийского соглашения таков: подкрепляйте соглашения стимулами, достаточно убедительными, чтобы каждая из сторон выполняла свои обязательства?

— В этом и состоит сложность любых переговоров. Заключение договоренности подразумевает удовлетворение другой стороны тем, что ее интересы в достаточной мере учтены. Оба участника сделки должны извлечь из нее нечто в объеме, достаточном, чтобы быть готовым защищать данное соглашение у себя на родине.

— Давайте рассмотрим самый оптимистичный сценарий – что может принести данное соглашение Сирии через год или два?

— В этом случае страна обретает возможность начать процесс изменения политической системы, провести плебисцит, в ходе которого люди выберут себе новое руководство. Они получат светскую, живущую по конституции и демократическую Сирию, способную сохранять единство и обеспечивать права всех своих меньшинств.

— А можно ли всего этого добиться с таким бескомпромиссным политическим лидером, как президент Асад, который заявил о планах вернуть себе контроль над всей Сирией?

— Люди много чего говорят. Кое-кто из оппозиции все еще продолжает твердить, что Асад должен уйти завтра. Я не слишком доверяю таким словам. Давайте посмотрим, как запоет Асад, если Россия, Иран и другие игроки придут в итоге к выводу, что его уход сыграет им на руку, позволит обеспечить мир и продвижение вперед. Если воцарится стабильность и люди начнут возвращаться домой, а динамика событий начнет меняться, изменится также и ход переговоров. Предугадать каждый момент просто невозможно, но лично я бы занялся решением упомянутой проблемы, а не просто наблюдал бы за тем, как продолжается распад страны.

— Вы не считаете, что распад уже стал реальностью?

— Нет, но ситуация близка к тому, а я все же уверен, что страну еще можно объединить.

— Можете ли вы представить себе такое соглашение, которое удовлетворило бы и США, и Иран, и Россию?

— Могу. Степень готовности сторон к компромиссу – вопрос неясный, и никто не станет на текущий момент полностью откровенно раскрывать свои планы. Тем не менее лучше пытаться найти общий язык за столом переговоров, чем стать свидетелями тотального уничтожения Алеппо и всей Сирии.

— Вам осталось провести на посту госсекретаря всего несколько месяцев. Назовите одно-единственное дело, которое вам бы хотелось завершить.

— Вероятно, вас это не удивит, но таких дел явно не одно. В данный момент мы чрезвычайно активно продвигаем процесс ратификации и вступления в силу Парижских климатических соглашений. И президент, и я – мы оба хотим довести это дело до конца.

Кроме того, вполне очевидно, мне бы очень хотелось убедиться в том, что нам удастся улучшить ситуацию в Сирии.

Мы изо всех сил стремимся наладить жизнь в Ливии, работаем по этому вопросу с Эмиратами, Египтом, ливийским правительством национального согласия и, на мой взгляд, добиваемся определенного прогресса.

Приоритет номер один состоит в том, чтобы у нас была уверенность — на момент нашего ухода с постов ДАИШ (ИГИЛ) максимально возможно загнан в самый глухой угол. Мы действительно нанесли сокрушительный удар по потенциалу ИГИЛ – им так и не удалось захватить никаких дополнительных территорий почти за полтора года. Их руководство значительно прорежено. Мы ограничили количество пополняющих их ряды рекрутов, и они терпят поражения во всех крупных боях в Ираке и Сирии. Мы восстанавливаем общины и возвращаем население домой. Я выезжал туда по распоряжению президента, и нам удалось сформировать коалицию с участием 66 государств. Мы действуем чрезвычайно эффективно в рамках объединенных многосторонних усилий, направленных на искоренение этой чумы.

Транстихоокеанское партнерство (ТТП) – вот еще один ключевой приоритет. Мы обязаны реализовать этот проект критической важности для бизнеса и будущего всего региона. Он станет фундаментом программы разворота в сторону Азии, значимым элементом укрепления важных для нас отношений, как, например, с Вьетнамом.

С определенной долей уверенности могу спрогнозировать, что вплоть до самого последнего дня на посту наша повестка дня останется чрезвычайно напряженной.

— Учитывая ваш опыт на посту госсекретаря, скажите, какую из наиболее серьезных проблем так и не удается решить?

— Неизменно нерешенной огромной проблемой остается постоянно ускользающая перспектива установления мирных отношений между Израилем и Палестиной, что очевидно всем.

— Что же мешает добиться прогресса? Складывается впечатление, что вы одинаково настойчиво подходите к решению множества самых разных вопросов. Эта стратегия принесла результат в таких проблемах, как Иран, но в данном случае не сработала. В чем же дело?

— Откровенно говоря, так происходит из-за постоянно возникающих на пути осложняющих событий.

— Событий или личностей?

— Комбинации и того, и другого. Соглашение невозможно без готовности к этому партнеров. Люди просто обязаны хотеть сказать «да», а в данный момент возникают серьезные сомнения в готовности к этому каждой из сторон.

Если бы у нас было больше времени, можно было бы вернуться за стол переговоров. Мы разработали великолепную «дорожную карту», у нас есть чрезвычайно четкое понимание того, как следует действовать. В сфере безопасности мы проделали больше работы, чем любая президентская администрация в истории. Мы с генералом Алленом, не покладая рук, занимались разработкой соглашения, безоговорочно обеспечивающего Израиль физической безопасностью на границах. Но тут возникает план обеспечения внутренней безопасности, связанный с вопросами управления Палестинским государством, и он полностью идет вразрез со всеми прежними наработками. Наш план действительно был очень продуманным, и считаю, что к нему еще вернутся. У нас пока есть 5 месяцев, и мы готовы, ведем диалог с обеими сторонами. И не считаем, что все завершено, но пытаемся вернуть обе стороны к определенному моменту с тем, чтобы следующая администрация смогла продолжить наши усилия.

— Вы упомянули о ТТП. Один из поразительных моментов, связанных с этим партнерством, состоит в огромной разнице между тем, как его оценивает профессиональный внешнеполитический истеблишмент (считая, что это жизненно необходимое благо для США и большей части мира), и тем, что о нем думает большая часть американских граждан и конгресс. Как это объяснить?

— Ничего неизведанного это партнерство не таит, но Америка переживает рост разрыва между богатыми и бедными. Люди все чаще начинают ощущать, что блага глобализации обходят их стороной, а нежелание или неспособность конгресса обеспечить практическую реализацию рекламных лозунгов кампании за глобализацию приводит к накоплению недовольства. Потому-то люди и злятся: их уровень жизни уже не тот, что прежде, их покупательная способность резко сократилась. Во многих случаях их доходы падают – даже при наличии работы. Кое-кто потерял работу в том возрасте, когда найти новое рабочее место крайне сложно. Иными словами, силы, выступающие против торговых соглашений, вырвались из-под контроля. Но этого просто не должно было произойти – у всех перечисленных выше проблем есть решения.

— Но как сейчас исправить ситуацию?

— Следует добиться, чтобы люди поняли – проблема кроется не в самой торговле. Необходимо обеспечить получение гражданами всего им необходимого, в том числе достойной зарплаты и всех заслуженных ими благ. Но вместе с водой из купели можно выплеснуть и ребенка – а делать этого не стоит. Невозможно отказаться от внешней торговли, когда 95% твоих клиентов живут в других странах.

Сегодня существует недоверие, поскольку политическая система подвела людей, и я понимаю это. Но я также осознаю и то, что нам как стране не станет лучше, если мы не подпишем ТТП и не определим правила поведения для бизнеса, стремящегося к прибыли, а не к убыткам, – правила, укрепляющие права жителей всего мира, обеспечивающие защиту экологии и стандартов труда, а также открывающие рынки. И если мы закроемся от всего мира, поверьте мне, нашу нишу сразу будут готовы занять множество людей, только и ждущих этого момента.

— И за рубежом, и в нашей стране все сильнее зреет ощущение того, что США сдают позиции. Вероятно, как следствие этого наблюдается и укрепление уверенности в том, что Соединенные Штаты можно безнаказанно отодвигать в сторону. Это проявляется в самых разных ситуациях – россияне подрезают американские самолеты, Иран преследует американские корабли в Персидском заливе, а китайцы откровенно грубо встретили Обаму во время недавнего визита. На этом фоне американские союзники сетуют на ощущение незащищенности. Осложняет ли все это вашу работу? И что можно сделать?

— Существенно осложняет нашу работу сама природа современных конфликтов. Уровень коррупции, количество несостоятельных государств (и тех, что вот-вот станут такими) в сочетании с масштабным приростом численности населения, отсутствием возможностей, нарастанием накала радикального религиозного экстремизма, а также столкновение современного мировоззрения с культурным консерватизмом – все эти (и многие другие) факторы формируют гораздо более сложный набор альтернатив для американской внешней политики.

Многие люди реагируют на такую ситуацию, поднимая руки вверх и говоря: «Америка уже не та, что раньше». Но это ложное представление – трудно ошибаться сильнее. Мы только что выделили $3,4 млрд. на проекты по подтверждению гарантий безопасности, данных нами государствам Европы, расположенным на потенциальной линии фронта. НАТО надежно удерживает позиции. Путин – не в Киеве, он завяз в восточной части Украины, а наши санкции приносят свои плоды.

Знаете, подрезание самолета – это не повод для войны, это проявление глупости. Это провокация. Но подобное не впервые случается в истории. И факт остается фактом: наша армия самая сильная в мире, и все это знают. Не думаю, что кто-то готов бросить открытый вызов нашим вооруженным силам в той или иной форме.

Соединенные Штаты предельно ясно дали понять президенту Путину и остальным потенциальным неприятелям, что мы не дадим им спуску. Обратите внимание на собранную нами в Сирии коалицию для борьбы против ИГИЛ.

Вспомните, что там происходило недавно. ИГИЛ стремительно завоевывал Ирак. Мосул пал. Город пал не потому, что там не было американцев, а потому, что у шиитской армии, сформированной иракским премьер-министром Малики в качестве своей персональной гвардии, просто не было никаких стимулов биться и защищать суннитский Мосул. Они отступили из-за своей религиозной предвзятости. И туда пришел ИГИЛ. И что же произошло? Президент Соединенных Штатов принял решение об отправке туда американской авиации: мы начали наносить удары, теснить их. Организовали оборону Багдада, оказали помощь в создании армии. Мы методично отвоевывали Тикрит, Рамади, Фаллуджу. И сегодня продвигаемся вперед, охватывая Мосул в кольцо окружения, и загоняем ИГИЛ в глухой угол и в Сирии.

Куда ни брось взгляд, везде реализуются проекты – со значительным американским участием и под нашим руководством.

— Но почему же это все остается непризнанным? Почему этого не видят?

— Поскольку на планете все еще существуют очаги конфликтов и смуты. Люди считают, что для решения той или иной проблемы достаточно лишь одного решения американцев. Отсутствует осознание реальных масштабов лидерской роли США и осуществляемой нами работы.

— Не связывает ли отсутствие готовности общества к прямой военной интервенции США за рубежом руки вам и президенту?

— Да, конечно. Такая ситуация создает определенные ограничения. Мы переживаем период, когда мир нуждается в новом Плане Маршалла. Миру сегодня отчаянно требуется участие Соединенных Штатов и других государств в проектах по обеспечению образования, созданию рабочих мест и возможностей. На нашей планете насчитывается почти 1,5 млрд. детей младше 15 лет. У них есть смартфоны, они смотрят телевизор и знают, как живет остальной мир. Они понимают, что имеют другие люди и чего нет у них. Ими движут чаяния, и если эти чаяния не будут реализованы, результат окажется плачевным.

Я хочу сказать – мы знаем свои возможности и понимаем, как и что следует делать. Оказание помощи – это инвестиция в безопасность Америки. Сегодня не существует понятия «где-то там»: это «где-то там» уже повсеместно. И если мы не будем оказывать помощь другим странам в преодолении их проблем, то умы людей заполнят подлинно опасные нигилистические идеологии, и тогда все завершится очередными конфликтами.

— Как вы считаете, наши граждане и наш конгресс готовы поддерживать такие проекты?

— Пока нет, но их необходимо просить об этом, их следует обучать, с ними нужно говорить об этом. Вот почему я все это сейчас рассказываю вам. В какой-то момент люди осознают необходимость таких действий. Нам необходимо нарастить бюджет госдепартамента, увеличить объемы оказываемой нами помощи и продолжать поддерживать мир в этот непростой момент. Такова цена лидерства. Но в конечном итоге, эти расходы гораздо меньше тех триллионов долларов, что потрачены нами на Афганистан, Ирак и другие неудачные авантюры.

— В администрации президента уверяют, что ядерное соглашение с Ираном позволяет эффективно добиваться решения конкретной задачи по приостановке реализации иранской ядерной программы. Есть ли какие-то основания надеяться, что Иран умерит свои амбиции в остальных вопросах? Можно ли это как-то простимулировать?

— Знаете, самое важное из того, что мы можем сделать, это обеспечить соблюдение нами своих обязательств, предусмотренных этим соглашением.

— А мы это делаем?

— Да. Мы даже выходим за пределы своих обязательств – пытаемся добиться, чтобы банки, по различным причинам не желающие вести дела с Ираном, все же занимались ими. Мы сняли все санкции, о которых шла речь. Но существуют проблемы иного рода. Мы обязаны помочь Ирану осознать существование в их стране внутренних проблем, связанных с национальной банковской системой, традицией ведения бизнеса и его прозрачности, – и эти проблемы следует решать.

— Неужели мы действительно можем помочь Ирану в решении таких проблем?

— Конечно. Мы можем оказать помощь технологиями и поддержкой. Но тут возникают сложности, поскольку Иран участвует в йеменском конфликте, поддерживает Асада, движение «Хезболла», производит угрожающие пуски ракет и т. п. Все это радикально осложняет усилия, направленные на быстрое продвижение вперед.

На мой взгляд, верховный лидер Ирана, к сожалению, чрезвычайно подозрительно относится к Западу и к нам. А это накладывает на политическую систему внутреннее давление. Это плохо. Но я надеюсь, что Иран со временем вновь выйдет на конструктивный диалог с содружеством наций ради повышения уровня стабильности в регионе и установления мира там, где в нем нуждаются.

— Не секрет, что вы на протяжении долгого времени хотели занять пост госсекретаря. Все ли соответствовало вашим ожиданиям? И что бы вы посоветовали своему преемнику, кем бы он ни оказался?

— На самом деле ничего такого не было. Я хотел стать президентом США, баллотировался, пытался, но у меня ничего не вышло. И потому, думаю, можно сказать, что я посчитал этот пост достойным занятием на 4 года.

Не стану давать никаких советов будущему госсекретарю через интервью, а лучше лично поделюсь своими рекомендациями. Но если рассуждать в целом, то любому человеку, желающему занять этот или подобный ему пост, я бы сказал следующее: крайне важно, чтобы весь истеблишмент страны, отвечающий за принятие политических решений, понимал, что именно происходит в государстве, которым они руководят, видел происходящее глазами народа, доверяя не только собственным оценкам. Мы эти принципы соблюдали не всегда, а потому ввязывались порой в настоящие авантюры, подобные вьетнамской и иракской войне.

К тому же в современном мире необходимо действовать стремительно – особой широты для маневра в случае ошибок не будет. Частенько на вас будет наваливаться очень много дел сразу, и потому необходимо обладать как способностью одновременно решать сразу несколько задач, так и энергичностью.

Тем не менее я бы сказал претенденту – вы готовитесь заняться, возможно, самой лучшей работой в мире: во многих аспектах она лучше работы президента, поскольку вас не так сильно отвлекают политические моменты. Вы концентрируетесь на стратегии, дипломатии, в особенности на переговорном процессе. В вашем распоряжении действительно будут рычаги влияния, а также возможность тщательно выбирать точки приложения этих рычагов – роскошь, которую не может позволить себе президент.

(Месяцем позже, 11 октября, записана вторая часть интервью по телефону)

— Наша беседа месячной давности состоялась сразу после вашего возвращения из Женевы, где вам удалось заключить с россиянами соглашение по Сирии. Вы тогда весьма осторожно, но в то же время достаточно убедительно говорили о своей уверенности в жизнеспособности режима прекращения огня. Затем, как известно, буквально через несколько дней после нашего общения, это соглашение перестало действовать. Что произошло?

— Соглашение утратило силу по нескольким причинам. Главной стало то, что даже во время нашей встречи в Нью-Йорке в рамках международной группы поддержки Сирии российские войска продолжали наносить удары. Мне известно, что российский министр иностранных дел, с которым мы и вели переговоры, ничего об этом не знал. Министр иностранных дел РФ Сергей Лавров сразу же отправил своих людей выяснять обстановку по телефону, и было очевидно, что он удивлен происходящим.

Россияне наносили массированные удары по Алеппо, совершив то, что мы исключили на предыдущей встрече. И такие действия крайне осложнили ситуацию. Оппозиция поняла, что именно происходит. Оппозиционеры и так с подозрением относились к этому соглашению, поскольку они совершенно не верили россиянам, что в ходе ударов те будут разбираться, где умеренная оппозиция, а где «Фронт ан-Нусра». И это недоверие оказалось вполне обоснованным.

— Россияне воспользовались случайным ударом американской авиации по сирийской военной базе как предлогом для возобновления своих атак?

— Именно так.

— Не возникло ли у вас теперь ощущение того, что россияне постоянно вели переговоры с камнем за пазухой, и соглашение развалилось бы даже при отсутствии такого повода, как американский авиаудар?

— Естественно, я могу критиковать и выдвигать обвинения, но мы все же хотим и далее использовать инструменты дипломатии. Мы пообещали народу Сирии, что не оставим его. А потому я не буду углубляться в тему совести или камней за пазухой. Люди сами могут сделать необходимые выводы. Но, думаю, мы ясно дали понять, что оправдания россиян – это лишь оправдания, а не исчерпывающие разъяснения. Мы совершенно ясно дали понять, что им не удастся фальсифицировать факты по своему желанию.

— Следует ли рассматривать нарастание степени критичности ваших заявлений по России признаком отказа администрации президента от попыток дальнейшего прямого взаимодействия с Москвой?

— Мы не отказываемся, мы ограничиваемся приостановкой двустороннего диалога о сотрудничестве в борьбе против «ан-Нусра» и ДАИШ. Тем не менее мы не отказываемся от продолжения многостороннего проекта по установлению режима прекращения огня, от попытки перевести ситуацию на политические рельсы. Альтернатива у нас только одна – сидеть сложа руки в то время, как там бомбят невинных граждан, а у главных действующих лиц развивается ощущение безнаказанности. Вот почему мы в субботу организовываем очередное заседание в Лозанне: мы хотим понять, сможем ли мы при участии разных стран переориентировать все внимание на острую необходимость действовать ради прекращения насилия.

— Вы говорите, что единственной альтернативой дальнейшим переговорам остается позиция стороннего наблюдателя за тем, как гибнут сирийцы. Но ведь есть же еще один вариант – Соединенные Штаты могут избрать более конфронтационный, более активный военный подход. Рассматривается ли сегодня такая возможность, учитывая коллапс американо-российского сотрудничества?

— Президент предложил рассмотреть все варианты и запросил обзор ситуации. А потому я пока не стану озвучивать то, что предназначено для ушей президента. Но я уже ранее говорил – публично и приватно – о том, как важно для нас наличие инструментов, позволяющих опровергнуть расчеты Асада, а также обеспечить соблюдение ранее данных обещаний и привлечение к ответственности.

— В этой связи возникает вопрос – намерены ли вы инициировать расследование в отношении Сирии и России по фактам совершения военных преступлений?

— Ну, я призывал к этому, и такое расследование необходимо. Но тут есть ряд проблем: одна из них в том, что Сирия не является государством—участником Международного уголовного суда, а потому в МУС заявляют об отсутствии соответствующей юрисдикции до тех пор, пока Совет безопасности ООН не затребует проведения подобного расследования. А название страны, готовой наложить вето на такие действия, нам известно. Но это не означает, что следует полностью отказаться от попыток привлечения к ответственности.

— Учитывая все события минувшего месяца, реальны ли шансы на привлечение россиян к сотрудничеству по другим вопросам, например, по Украине?

— Да, реальны. Прямо сейчас мы работаем с ними по вопросу Украины, и за минувшую неделю провели ряд встреч, посвященных этой теме. Мы с министром иностранных дел Лавровым обсудили несколько последующих шагов и процессов. Наши команды работают, и мы надеемся, что в этом вопросе удастся добиться определенного прогресса. Мы не игнорируем и факт существования других сфер потенциального сотрудничества – будь то КНДР или иные вопросы, связанные с Ближним Востоком.

— Иными словами, ситуация с Сирией не привела к сворачиванию диалога в других сферах?

— В других сферах ситуация тоже остается непростой, но мы пытаемся найти возможности для прогресса. На мой взгляд, россияне – так же, как и мы – пытаются отделять одно от другого и анализировать, есть ли у нас шанс добиться прогресса там, где это возможно.

— Ранее вы упомянули, что министр иностранных дел Лавров выглядел удивленным в тот момент, когда началась бомбардировка Алеппо. Не сложилось ли у вас впечатление, что отчасти эта проблема вызвана отсутствием непосредственных контактов между Лавровым и президентом Путиным?

— Министр Лавров крайне аккуратно и регулярно информирует президента Путина. Он точно доносит смысл происходящего, и у меня нет свидетельств того, что вы только что предположили. Я думаю, что жизнь нам осложнять временами могут действия российского министерства обороны.

— В какой ситуации сейчас остается Сирия?

— Как я уже отметил, мы не намерены бросать сирийский народ на произвол судьбы. Мы очень плотно сотрудничаем с нашими коллегами-единомышленниками. За последние дни я провел множество встреч с министром иностранных дел Германии Штайнмайером, министром МИД Франции Эро, британским коллегой Борисом Джонсоном, министром иностранных дел Италии Джентилони, чтобы обговорить дальнейшие действия. Мы все так же полны решимости и готовы предпринимать попытки положить конец насилию, добиваться прекращения боевых действий, садиться за стол переговоров для ведения конструктивного общения на тему политической трансформации.

Именно на это и нацелены все наши усилия в Лозанне. Игнорировать события в Сирии было бы аморально, безответственно и, с дипломатической точки зрения, преступно. Мы должны продолжать действовать, и, хотим мы того или нет, Россия все так же важна в деле оказания помощи в выработке решения.

— Как, на ваш взгляд, выглядит наилучший реалистический сценарий для Сирии?

— Я считаю, у Сирии есть потенциал для воссоединения. Я вижу процесс политической передачи власти, при котором члены оппозиции получают рычаги управления страной, где действует постоянный режим перемирия. Люди объединяются против «ан-Нусры» и ИГИЛ, а переходный политический период завершается выборами, на которых сирийский народ получает возможность определить свое будущее. Вот как я так это вижу. Для достижения такого результата необходимы снижение накала насилия, концентрация усилий на борьбе с настоящими террористами, а также организация легитимного политического процесса. Он должен начинаться с наделения граждан правами, с закладки фундамента для пересмотра конституции, с подготовки той «дорожной карты», в которую поверят люди. Нам потребуются наблюдатели и другие представители на местах для оказания гуманитарной помощи. Так я вижу ситуацию, но реализовать это на практике очень и очень сложно.

— Вы хотели бы что-то еще добавить?

— Ничто из того, чего мы пытаемся добиться, не подкреплено доверием: его нет ни у них к нам, ни у нас к ним. Существует огромный уровень недоверия. А потому нам следует начинать действовать с серии легко проверяемых и осязаемых шагов по построению взаимного доверия: и, если они не дадут возможности построить доверительные отношения, то хотя бы продемонстрируют, что стороны действительно выполняют взятые на себя обязательства. Нам еще только предстоит оценить, возможно ли добиться этого. Вероятно, нам это не удастся, но узнать это можно только на самом финише дистанции.

Перевод

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка