Разговор с председателем: беседа с Мартином Демпси

12 Октября 2016 1 4.2

Мартин Демпси

В сентябре 2015 г. генерал Мартин Демпси вышел в отставку: в американской армии он прослужил более 40 лет. Выпускник Вест-Пойнта служил в Ираке во время двух войн, в итоге занял пост председателя объединенного комитета начальников штабов. Интервью с ним главного редактора журнала Foreign Affairs Гидеона Роуза записано в июне 2016 г.

______________________________________
Мартин Демпси — генерал-полковник, бывший председатель объединенного комитета начальников штабов США, командующий вооруженными силами США в Ираке (2005—2007), начальник штаба/главнокомандующий сухопутными войсками США (2011).

Данная статья — перевод материала, опубликованного в журнале Foreign Affairs [№5, сентябрь/октябрь 2016 г.]. © Council on Foreign Relations// Tribune News Services.

— Вы говорили, что, на ваш взгляд, мир сегодня опасен, как никогда ранее. Что именно вызывает у вас такую тревогу?

— Сегодня самый опасный период за всю мою жизнь. На протяжении 41 года моей карьеры в армии у нас регулярно возникала необходимость фокусировать все внимание то на одной, то на другой угрозе в сфере безопасности. Вначале все крутилось вокруг Советского Союза, затем наступил период миротворческой деятельности, а потом пришел терроризм. Сегодня же на нас наваливается масса проблем одновременно. Мы сталкиваемся со множественными вызовами в борьбе за истощимые ресурсы, а также с гротескной неопределенностью в вопросе оборонного бюджета.

— Но разве нынешние вызовы можно сравнить с вызовами прошлого? Складывается впечатление, что тревогу у вас вызывает широкий спектр мелких угроз, а не одна или две действительно серьезные и масштабные.

— О незначительности упомянутых угроз можно спорить. Я бы сказал так: если их оставить без присмотра, они могут перерасти в нечто существенно большее, чем мы предполагаем сегодня. Такие государства-игроки, как Россия и Китай, бросают вызов нашим интересам в Европе и Тихоокеанском регионе. Никого из них пока нельзя назвать равноценным конкурентом, но, судя по некоторым их действиям, они уже приближаются к достижению этого статуса. Кроме того, существуют и негосударственные игроки, например «Исламское государство».

Мы не в той ситуации, когда подобные моменты можно игнорировать.

А все усугубляет наша неспособность планировать надолго вперед — скажем, на 20 лет — и подкреплять такие планы необходимой политикой, авторитетом и ресурсами. Мы, напротив, склонны рассматривать вопросы по очереди, по одному за раз.

— Не беспокоит ли вас то, что действия России на ее периферии могут привести к эскалации прямой угрозы странам НАТО, ссылающимся на статью 5 как на гарантию их безопасности?

— Вполне очевидно, что Россия пытается восстановить сферу влияния за счет «серых» государств, расположенных между РФ и НАТО. Россияне стремятся возродить группу стран, способных играть роль их сателлитов, содействовать росту их экономики и повышению степени безопасности, поскольку, заглядывая вперед, — скажем, в период после 2020 г. — они видят у себя лишь тенденцию спада.

Китай не ищет союзников: он ведет поиск только экономических торговых партнеров ради обеспечения себя ресурсами, необходимыми для дальнейшего роста экономики и управления 1,5-миллиардным населением.

В отличие от России и Китая, наша будущая безопасность зиждется на структуре наших альянсов — еще со времен Второй мировой войны. И тут возникают моменты, доставляющие некоторые неудобства. Буферная зона России в определенных точках будет весьма некомфортно стыковаться со структурой нашего альянса в Европе. Усилия Китая по организации цепочек снабжения и обретению доступа к ресурсам некомфортно стыкуются в отдельных точках со структурой нашего альянса в Тихоокеанском регионе. Эти моменты и вызывают у меня беспокойство.

— Неужели упомянутая вами структура альянса — источник не силы, а слабости? Если учитывать США, их союзников и партнеров, мы имеем структуру, на долю которой приходится от двух третей до трех четвертей глобальных расходов на оборону. Так стоит ли, имея все это, переживать по поводу вызовов, исходящих от более слабых стран, обладающих меньшим запасом ресурсов и не входящих в альянсы?

— Так уж сложилось, что интересы наших союзников и партнеров несколько фрагментированы. Если бы вы беседовали с кем-то из моих коллег по НАТО, они могли бы назвать самой серьезной угрозой Россию. Кто-то другой может посчитать более весомой угрозой иммиграцию или терроризм. Россия способна оказать негативное влияние на НАТО в двух аспектах. Во-первых, путем физической угрозы на восточном фланге альянса, во-вторых, угрозой перерезать трансатлантические связи. Существует определенный потенциал, который россияне наращивают, и он явно создается для того, чтобы поставить под угрозу нашу способность укрепить Европу. Если им это удастся, НАТО стремительно утратит кредит доверия.

— О каком конкретно потенциале вы говорите?

— Определенная часть этого потенциала все еще засекречена. Но, к примеру, мы можем говорить о потенциале, накапливаемом в космосе, в кибернетическом пространстве, о потенциале крылатых ракет наземного базирования, о подводном флоте. Все это делается, чтобы разрушить трансатлантические связи и создать сложности для НАТО.

— В последнее время между Китаем и его соседями по Южно-Китайскому и Восточно-Китайскому морям возникают очаги напряженности. Как вы оцениваете реакцию США на эти события — избыточная, недостаточная или же именно такая, как надо?

— На мой взгляд, вплоть до последнего момента мы действовали так, чтобы четко дать понять: у нас в Тихоокеанском регионе есть несколько союзников, нас объединяют с ними общие интересы и обязательства, и у нас есть предусмотренная межгосударственными договорами обязанность оказывать им поддержку.

Достаточно ли активно мы действуем в этом регионе? Я считаю, мы почти все делаем правильно. В определенный момент я выступал за более частое проведение операций по свободе судоходства, чтобы дать понять: Китай действительно имеет возможность осуществлять проекты по восстановлению земель, но никакого влияния они иметь не будут (в юридическом плане). Мы не собираемся признавать 12-мильную территориальную границу (вокруг намытых ими островов). Мы обязаны придерживаться такого подхода, поскольку если кто-то выступает с каким-то заявлением, которого никто не оспаривает, оно становится общепринятым фактом.

Я бы хотел видеть больше операций по обеспечению свободы судоходства. Но, по моему мнению, наши сегодняшние действия выглядят мудрыми.

— Кое-кто утверждает, что наши действия можно назвать скорее невинным обходом территории, но не операцией по обеспечению свободы судоходства.

— Различие в данном случае в большей степени связано с трактовкой законов: важно, с какими заявлениями вы выступаете и какие маневры осуществляете в границах той или иной территории. Я не думаю, что китайцы не обращают особого внимания на наши действия. На мой взгляд, они осознают, что наше присутствие — уже сигнал. Мои китайские коллеги достаточно четко дали понять, что им не по душе наша настойчивость в утверждении наших прав на такие операции, как бы их ни называли.

— Зафиксирован ряд случаев, когда иностранные военные суда или самолеты проходили в непосредственной близости от американских кораблей или самолетов. Как правильно реагировать на подобные инциденты: игнорировать их или накалять ситуацию?

— Такие случаи необходимо фиксировать и выражать протест — как по дипломатическим, так и по военным каналам.

В китайцах меня поражает, что когда бы я ни заводил с ними разговор о международных стандартах или международных правилах поведения, они неизбежно напоминали, что эти правила были приняты, когда их еще не было на международной арене. Теперь они уже здесь, и потому настало время обсудить эти правила с ними.

Мы же продолжали повторять, что в целях безопасности (как минимум) мы действительно нуждаемся в подобных правилах. И вначале — когда речь шла о правилах судоходства — нам удавалось добиваться успеха. Гораздо больше времени требует обсуждение стандартов поведения в воздухе, и я не уверен, что мы сумеем закрыть этот вопрос еще при моей жизни.

— Вернемся к теме негосударственных игроков: одни из них, такие как ИГИЛ, принимают участие в боях непосредственно в зоне конфликта. Но есть и глобальные террористические сети с дочерними структурами, ответвлениями и радикальными местными сторонниками во многих странах. Как вообще (если это, конечно, реально) можно использовать американскую армию для предотвращения терактов в США, совершаемых американскими гражданами?

— Существование радикальных исламистских группировок сопряжено с двумя видами вызовов. Некоторые из таких групп действительно захватывают и удерживают территории. С ними борьбу следует вести на месте, и максимальное участие в ней должны принимать те, кто больше всего теряет или обретает в ее результате.

Иными словами, нам следует сотрудничать с теми жителями региона, которые готовы воевать. Этот процесс займет гораздо больше времени, чем если бы мы сами выполнили эту работу, но он необходим, поскольку нам следует подготовить ответную реакцию на угрозу на длительный срок, например на 20 лет.

Что касается индивидуумов, превращающихся в радикалов в сети, то подобные ИГИЛ группировки терпят поражение в реальных боях и, вероятно, одерживают победы в виртуальной среде потому, что там с ними очень тяжело бороться. Отмечу вновь, речь идет о долговременной проблеме, а ее решение требует от нас одновременно бдительности и агрессивности. Мы еще толком не пытались решать ее всеми доступными нам средствами.

— Несколько лет назад Боб Гейтс* произнес ставшую знаменитой фразу: «С моей точки зрения, любому будущему министру обороны, советующему президенту вновь отправить крупную американскую армейскую группировку в Азию, на Ближний Восток или в Африку, следует провериться у психиатра». Согласны ли вы с этими словами?

_____________________________________________
* Роберт Гейтс — 22-й министр обороны США; занимал этот пост в 2006—2011 гг.

— В будущем может сложиться ситуация, в которой наши национальные интересы в сфере безопасности окажутся под такой угрозой, что нам останется только одно: отправить туда многочисленный воинский контингент. К примеру, если Иран когда-нибудь решит заняться созданием ядерного оружия и средств его доставки и эта угроза станет реальной, это будет тот случай, когда нам потребуется ввести войска, чтобы описанное выше никогда не произошло.

С другой стороны, наличие серьезного военного присутствия США в качестве реакции на постоянную нестабильность на Ближнем Востоке, провоцирующую терроризм, мне кажется контрпродуктивным решением по двум причинам. Во-первых, узнав о введении серьезных сил, люди, которые должны заниматься решением данной проблемы в регионе, незамедлительно отойдут в сторону, дадут нам возможность решать ее самостоятельно, практически не оказывая нам помощи. Во-вторых, мы должны быть уверены, что у нас хватит военной мощи, чтобы уверенно отражать потенциальные угрозы, исходящие от государственных игроков — России, Китая, КНДР и Ирана.

А потому в поиске решений проблемы нестабильности на Ближнем Востоке нам не следует брать всю ответственность на себя. Мы должны осознать, что там у нас есть не только интересы, но и партнеры. Нам следует сохранять там несколько плацдармов, с которых в случае необходимости мы могли бы проводить военные операции в регионе, где мы имели бы возможность обучать и вооружать войска принимающей нас страны. При этом мы должны понимать, что именно местные жители обязаны выполнять подавляющую часть тяжелой работы. Следует проявлять достаточно динамизма, чтобы в нужный момент надавить, а затем отступить. Мы очень хорошо умеем давить, но не слишком хорошо умеем отступать.

— Ваше описание не сильно отличается от того, что мы делаем в данный момент.

— Нет, не сильно. Я не считаю, что радикальная перемена в нашем поведении что-либо изменит: по правде говоря, она может лишь все осложнить.

— Многие комментаторы считают, что военная политика США на Ближнем Востоке в последнее время не блещет особыми успехами. Вы с ними не согласны?

— Не согласен. На мой взгляд, наша ближневосточная стратегия на текущий момент именно такой и должна быть. Но я полагаю, вначале мы действительно много говорили о том, чего на самом деле делать не собирались. А такое поведение наши партнеры в регионе трактовали как нечто совершенно невразумительное. Мы пережили этот этап, и сегодня они четко понимают наши планы, знают, как именно мы можем использовать наш уникальный потенциал — военно-воздушные силы, разведывательные службы, умение обучать и снабжать — максимально полезным способом.

— В Сирии мы потратили полмиллиарда долларов на программы обучения и вооружения, а похвастаться нам там особо и нечем. В чем причина — в некорректном проведении этих программ или в изначально проблемном характере таких проектов?

— Скорее всего, и первое, и второе. Другие правительственные структуры занимаются реализацией иных программ, и мы попытались понять, сможем ли предложить президенту вариант от министерства обороны. Одно из первых предложений, разработанных центральным командованием, звучало так: нам следует попытаться найти умеренных сирийских боевиков, на некоторое время вывести их из боев, дать им возможность сформировать слаженные боевые подразделения, а затем вновь отправить их в бой.

На бумаге все было гладко: если бы нам удалось это реализовать, мы получили бы группу сирийцев, которых могли бы поддерживать. И если бы они в итоге добились успеха, мы получили бы возможность влиять на определение характера будущей жизни Сирии. Если вернуться в прошлое, следует признать: мы поняли, что после того как вновь отправляем эти группы в привычную для них среду, они воспринимаются там как антитела — не только правящим режимом, не только ИГИЛ или Фронтом ан-Нусра, но и другими группировками, которые, по нашему мнению, должны были бы встретить их с радостью.

Как и когда мы не заметили сигналы, говорившие о том, что никто им не будет рад? Я не знаю, но то, что мы их не заметили, не вызывает сомнений. В итоге мы свернули упомянутую программу и занялись поисками уже существующих группировок с умеренными взглядами. Мы принялись их обучать и оснащать. И точку в этом вопросе ставить еще рано. Некоторые группировки действуют вполне успешно, а другим это не удается. Но все очень сложно, поскольку Сирия — самое раздробленное несостоятельное государство из тех, что мне доводилось видеть.

Истребитель-бомбардировщик F35 // businessinsider.com

— Какая связь между политикой в области национальной безопасности и оборонной политикой? Иными словами, насколько численность и структура имеющихся в нашем распоряжении войск влияют на принимаемое нами решение о военном вмешательстве или ином способе решения конкретной ситуации?

— Между ними существует прямая взаимосвязь. В 2012 г., составляя бюджет и принимая программу стратегического оборонного руководства, мы оговорили минимально возможные расходы силовой структуры при условии соблюдения интересов США в сфере национальной безопасности. Мы признали эти требования минимумом, но с тех пор в нескольких ключевых сферах мы получали финансирование даже меньше, чем этот минимум. Сегодня у нас дисбаланс, и следующему президенту придется столкнуться с перспективой приведения наших интересов в сфере национальной безопасности в соответствие с нашими ресурсами. Дай Бог, чтобы бюджетный процесс стал хоть немного более предсказуем, чтобы мы могли реально планировать.

— Когда существует дисбаланс между ресурсами и обязательствами, как лучше поступать — уменьшать количество обязательств или же наращивать ресурсы?

— Если бы такая беседа проходила в академическом учебном заведении или аналитическом центре, мы могли бы обсуждать возможность уменьшения количества наших обязательств в глобальном масштабе. Но тут возникает непростая проблема — необходимо определить, какой из наших интересов мы в итоге проигнорируем. Я не уверен, что на посту председателя объединенного комитета начальников штабов я мог бы — в здравом уме и твердой памяти — заявить главнокомандующему: «Пусть именно эти из 8 или 10 оговоренных нами интересов в сфере национальной безопасности станут приоритетными».

Даже если бы такое решение и было принято, факт остается фактом: периодически в данном случае от цифры 10 остается только цифра 1. Яркий пример — кризис с вирусом Эбола. Реагирование на инфекционные заболевания и гуманитарные катастрофы занимает далеко не первое место в перечне наших приоритетов. Но в тот период эта тема резко стала одной из наиболее приоритетных, и все ресурсы были направлены на ее решение.

— Что вы считаете самой серьезной проблемой — неопределенность в процессе принятия бюджета, общую сумму оборонного бюджета или какие-то специфические статьи бюджета? Может, мы слишком много тратим по каким-то статьям, но недостаточно расходуем по другим?

— Очень верный вопрос. В 2012 г. мы определили приемлемую численность вооруженных сил и количество ресурсов, необходимое для их содержания. Мы сказали, что нам необходимы три момента: время, гибкость и определенность. Если вы хотите, чтобы министерство обороны успешно пережило бюджетные сокращения — например, на $750 млрд. на протяжении 10 лет — так тому и быть. В процессе сокращений могут возникать ситуации, когда график приходится несколько смещать, но мы в состоянии работать в таком режиме, если нам дают на это время.

Тем не менее мы нуждаемся в гибкости. Например, нам говорят: «вы обязаны изыскать возможность сократить бюджет на $750 млрд.». Мы отвечаем: «хорошо, мы можем сделать это, у нас есть 25% избыточной инфраструктуры, а также 6—7 видов устаревших и уже ненужных систем вооружения». Но тут в дело вступает конгресс и заявляет: «нет, только не в моем округе» или «нет, не трогайте эти системы вооружений».

И еще мы нуждаемся в определенности. Все то время, пока я занимал пост председателя объединенного комитета начальников штабов, вопрос секвестра бюджета висел над моей головой подобно дамоклову мечу. Но важнее всего то, что он висел и над головами начальников служб — людей, призванных обеспечивать нормальное функционирование вооруженных сил.

— Вы уже на пенсии, но, может быть, готовы обсуждать, в каких системах вооружений мы нуждаемся в большей степени, а в каких — в меньшей?

— Очень высок спрос на разведывательные платформы — как на спутники, так и на беспилотные летательные системы. Нам никогда не удастся полностью удовлетворить спрос каждого боевого командира на них, но мы обязаны добиваться этой цели. Мы будем и далее наращивать свой флот, состоящий из 10 авианосцев, но если у нас будет больше определенности касательно бюджета, мы сможем гораздо эффективнее планировать периоды технического обслуживания кораблей и время их нахождения в порту — эти вопросы необходимо решать. Мы ожидаем замены подводных лодок класса «Огайо», являющихся важным компонентом нашей ядерной триады. Устойчивый постоянный спрос существует и на комплексы «Патриот».

— На протяжении минувшего десятилетия (или даже двух) возникало ощущение, что ежегодное увеличение нашего оборонного бюджета объясняется лишь необходимостью поддерживать на должном уровне ту оборонную структуру, которую мы уже имеем. Так ли это, и если да, то почему?

— Каждый год нам необходимо увеличивать бюджет на несколько процентов по простой причине — устаревание техники. Системы вооружений устаревают такими темпами, которые мы просто не могли спрогнозировать, поскольку используем наш потенциал в непредвиденном ранее темпе. Формируя бюджетные заявки, мы просто не могли предвидеть подобные расходы.

Кроме того, у нас регулярно возникают огромные сложности с рекапитализацией — например, уже упомянутая программа замены подлодок класса «Огайо», которая реализуется постепенно, на протяжении 25 лет. Как правило, разговоры о подобных программах постоянно откладываются до тех пор, пока не грянет кризис, как это произошло сейчас. При этом военно-морской флот должен оставаться эффективным компонентом ядерной триады.

— Стоимость всего одной единицы самых современных вооружений — например, истребителя-бомбардировщика F35 — выглядит настолько астрономической, что мы можем себе позволить закупить лишь несколько таких самолетов. Есть ли у нас уверенность в том, что в реальной войне с равноценным противником столь малочисленная сила способна действовать достаточно эффективно на протяжении длительного времени, чтобы избежать дальнейшей эскалации?

— Многие из систем-новинок создаются с таким расчетом, чтобы в 3—4 раза превышать эффективность своих предшественников. Все это тестируется в реальном режиме и на компьютерах, и у нас есть уверенность в том, что такие заявления соответствуют действительности. С другой стороны, если нам не удастся создать промышленную базу, позволяющую восполнять потери... Этот вопрос вызывает у меня серьезное беспокойство. Скажем так, вы решили, что корабль вам нужен в море, и потому вы не отправляете его в доки на техническое обслуживание. В итоге доки вынуждены временно увольнять работников, те устают от неопределенности и устраиваются на другую работу. Это вполне реальные проблемы, и я не уверен, что мы осознали их и тот ущерб, который они нам нанесли за последние четыре года созданной нами же неопределенности.

— Чем вы более всего гордитесь в своей карьере, и что вызывает у вас наибольшее сожаление?

— На вопрос о том, что вызывает гордость, ответить проще — это люди, с которыми мне довелось служить. Слава Богу, в нашей стране есть молодые мужчины и женщины, готовые отложить в сторону свои дела, забыть на время о личных амбициях и стать частью общего дела, поскольку они верят в необходимость нести службу. Это то, за чем я больше всего скучаю, сняв форму.

Сожаления? Понимаете, всякий раз, теряя солдата, моряка, летчика или морского пехотинца, ты испытываешь моменты сомнений в своих действиях — по поводу техники, которой ты их снабдил, по поводу отданных тобой приказов или вообще по вопросу общей политики. Всякий раз после потерь мы проводим криминалистическую экспертизу, чтобы понять, как и почему это произошло, удостовериться, что мы действительно не могли этого предотвратить. И, занимаясь подобным самоанализом, ты всегда сожалеешь о понесенных потерях. А как иначе?

А когда ты по карьерной лестнице дорастаешь до председателя объединенного комитета начальников штабов, ты готовишь обоснование бюджетной заявки, рассуждаешь о степени готовности и обсуждаешь возможные риски. Иногда тебе удается убедить коллег, нередко не получается. Сложно вспомнить, сколько раз я возвращался к себе после таких бесед или выступлений, сожалея о том, что у меня не получилось быть более убедительным.

— После Вьетнама мы перешли на контрактную армию. Сегодня это небольшая профессиональная сила, отличающаяся высокой степенью мобильности. Мы не привлекаем членов общества к службе, а профессионалов откровенно не хватает, и они явно перерабатывают. Это нормальная ситуация?

— Отличный вопрос — мы часто обсуждали эту тему с начальниками штабов. Концепция контрактной армии зарождалась в 70-е годы, и тогда никто не думал, что мы будем заниматься тем, чем занимаемся сегодня. Новая система функционировала превосходно. Но настал период, когда нам пришлось увеличить длительность командировок военнослужащих до 15 месяцев, а затем они год проводили дома. В итоге мы едва не развалили армию.

Теперь они проводят в командировках по 9 месяцев и, как правило, затем по 2 года несут службу дома. Мне кажется, такой подход более целесообразен. И если у нас и далее будет получаться использовать наши вооруженные силы в таком режиме, мы сможем действовать так вечно. Семейные узы остаются крепкими. Но если мы вновь увеличим длительность командировок и военнослужащие меньше времени будут проводить дома, мы, на мой взгляд, столкнемся с огромной проблемой. Численность вооруженных сил сегодня вполне достаточна для выполнения стоящих перед ними задач. Если нас попросят делать нечто большее, численность армии придется увеличивать.

— Мы переживаем апогей чрезвычайно напряженной президентской избирательной кампании. Удовлетворены ли вы уровнем дискуссий по поводу оборонной политики?

— Нет. Мне нынешние дискуссии кажутся поверхностными и слишком эмоциональными. А нам требуется подлинно осмысленное обсуждение. Говорить же лишь о том, что может произойти в первые 60 или 90 дней президентства, — с моей точки зрения, этого явно недостаточно.

— А как быть, если главнокомандующий отдаст приказ, скажем, об использовании пыток или убийстве ни в чем не повинного гражданина, связанного с террористами?

— Мы давали присягу на основе конституции, и мы не забываем о принципе верховенства права. При этом долг обязывает нас не выполнять любые преступные или аморальные приказы. Если такой преступный или аморальный приказ все же поступает, мы обязаны (и мы это сделаем) подать в отставку, поскольку выполнять его не имеем права.

От редакции: наш комментарий к сказанному генерал-полковником Мартином Демпси читайте, пожалуйста, в следующем номере. 

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
Павел Юрьевич (Бродяга)
13 Октября 2016, Павел Юрьевич (Бродяга)

Интересно, какому придурку из Совета по внешней политике США (и, соответственно, из редакции "Форейн Эффэарз") пришло в голову брать интервью у полностью проигравшего все битвы и войны (необъявленные, в основном) и одного из самых бездарных председателей Объединённого комитета начальников штабов США? Опыт показывает, что умнеть эти "вояки" начинают не ранее 4-5 лет после выхода в отставку. Кстати, нынешний председатель из морской пехоты (Данфорд) ещё тупее Демпси: в отличие от демпси он ещё не там много раз получил по морде. В том числе в Сирии, Ираке да и Восточно-китайском море. Про Балтикеу и Чёрное море даже не упоминаем: любимые игрушки российских ВКС регулярно отваливают с истерическими воплями. Так что интервью у Демпси (полностью провалившего абсолютно всё, за что бы ни брался, кроме, пожалуй, созлания и финансирования аль-Каиды и прочих Даеш) можно брать не раньше 2020-го. При условии, что США к тому времени ещё будут способны хоть на что-то. А пока террористы Демпси больше воюют с террористами Бреннана (директора ЦРУ), чем с Асадом или Нусрой или аль-Шам и Ко. Получающих по морде по всему миру американских вояк уже не останавливает даже то, что финансируемые ими террористы не только режут головы самим американцам, "долбят" друг друга (это-то как раз великолепно(), но и осуществляют теракты уже не только в Европе (которую США обязались "защищать"), но уже и собственно на территории самих США. И г-н Демпси словоблудием пытается прикрыть не только откровенные преступления и ошибки американских вояк, но их полную импотенцию. Про откровенную коррупцию можно и не упоминать: паршивенький неспособный выполнять боевые задачи Ф-35 стоит как пять российских Су-34, сверхсовременный эсминец не смог даже отвалить от стенки и потерял двигательную установку, в космос - только пассажирами у россиян, а спутники - только на российских двигателях.... И т.д., и т.п. И эти импотенты ещё собираются куда-то ещё лезть? Ну-ну...Боюсь, что в ближайший год-два мы станем свидетелями того, что уже не только русские будут гонять "исключительных" везде, где только встретят, но и китайцы, индусы, иранцы...Короче, все, кому не лень. Кстати, куда более взвешенные и точные оценки выдают ребята из РУМО: они всячески предостерегают своих командиров от втягивания в новые авантюра. Но веь все эти Демпси считают себя самыми умными. разведка им не указ. Короче, всё интервью - слабенькая попытка прикрыть собственную никчемность и оправдать разворовываемые и бездарно тратящиеся миллиарды долларов и сотни жизней своих солдат. Не говоря о возвращающихся из армии дяди Сэма моральных уродах: по данным самих американцев до 48% личного состава (включая генералов, кстати) - "психологически неустойчивы", страдают кучей "синдромов" и т.д., а около 8% - просто моральные уроды, которым место не в армии, а в психушке. В которую, кстати, в итоге и попадает большинство. Года на 2-3 минимум, а многие - навсегда. Но это же не проблема г-на Демпси.

Ладно, посмотрим какую песню генерал запоёт лет через пять: глядишь и поумнеет.

- 7 +
Блоги

Авторские колонки

Ошибка