Мыши — это важно

№17(817) 28 апреля -- 11 мая 2017 г. 26 Апреля 2017 1 3

Эффективна ли в Украине модель «слабого омбудсмена»

Когда в середине апреля в парламентском Комитете по вопросам прав человека, национальных меньшинств и межнациональных отношений был презентован ежегодный доклад уполномоченного по правам человека о состоянии в этой сфере за 2016 г., больше всего из грандиозного документа в 627 страниц меня поразила одна фраза, объясняющая, почему чиновники не выполняют закон «О доступе к публичной информации». Фантастическое предложение звучало так: «Суб'єктивне несприйняття вимог Закону можна пояснити тяжкою спадщиною радянських часів».

Валерия ЛУТКОВСКАЯ, уполномоченный Верховной Рады Украины по правам человека, объясняла «2000», почему очень печальный доклад часто дает слишком экзотические ответы на вопросы о том, кто виноват в нынешнем положении дел.

Очень негромкая работа

— В годовом докладе, представленном в Раду, есть данные о количестве ваших обращений к нарушителям: так, вы составили за год 12 тыс. 229 актов реагирования. Но в большинстве случаев нет обобщенной статистики о том, к чему привели ваши действия. Почему вы не оцениваете эффективность своей работы?

— Потому что это не отчет, а доклад о ситуации с правами человека в Украине. И закон предусматривает, что уполномоченный не отчитывается перед Верховной Радой.

Сама природа этой институции такова, что мы имеем право давать рекомендации, как улучшить ситуацию с правами человека. Доклад по своей сути — это обращение к парламенту с предложениями внести изменения в законодательство таким образом, чтобы ситуация улучшилась. Потому там и нет анализа используемых мной инструментов — я не отчитываюсь, и не это должно быть интересно депутатам.

— Сама идеология поста омбудсмена подразумевает, что главный его инструмент — это публичное, информационное давление. Ваши критики нередко ставят вам в вину то, что вы не очень-то публичны и не используете ту же трибуну парламента для игры на обострение, для привлечения внимания к актуальным вопросам, для продавливания нужных решений.

— Я удовлетворена тем, как реагируют на мои обращения суды. Я абсолютно удовлетворена, как реагируют на мои обращения сотрудники прокуратуры. Но почему так получилось? Потому что на совещании с облпрокурорами генпрокурор сказал — реагировать на обращения омбудсмена, как на мои собственные. Но работать следует не так! Прокурор должен выполнять закон, а не указания нового генерального!

Поэтому, когда говорят о недостатке публичности, я в корне не согласна. Суть этой институции согласно парижским принципам — пользоваться взаимным доверием со стороны как гражданского общества, так и власти. Как только я выхожу на публичную дискуссию, обличая в бездействии тот или иной государственный орган, я подрываю определенным образом доверие к омбудсмену со стороны этого госоргана, вызываю агрессию, а не желание сотрудничать.

— Но ведь это работает! Иногда нужно ломать сопротивление системы через колено, дать почувствовать чиновникам гнев улицы.

— Это работает, но в крайних случаях. Очень часто у нас в офисе мы проводим встречи между представителями гражданского общества и государственных органов, чтобы найти компромисс, договориться о совместных действиях. И мы являемся медиаторской площадкой. Как только мы начнем лишь ругать госорганы, у нас сразу появятся проблемы с восприятием нашей функции посредников.

Кроме того, проводится огромная невидимая для большинства экспертная работа, которая в результате выливается в соответствующие нормативно-правовые акты. Таких направлений три. Первое — работа в профильном комитете, когда проект закона только начинает рассматриваться. У нас великолепно налажено сотрудничество с комитетами по вопросам социального обеспечения, по вопросам семьи, молодежи и спорта, по вопросам прав человека, по работе правоохранительной системы... Работа в комитетах всегда значительно более профессиональна, чем политическая активность в парламентском зале.

Если нам не удалось убедить комитет в том, что данный законопроект нарушает права человека, но мы видим политическую волю его принять, тогда я обращаюсь к главе парламента с просьбой обратить внимание на соответствующий несовершенный законопроект.

Третья форма взаимодействия — когда системную проблему можно решить только с помощью закона. Проект его тогда разрабатывается здесь, в офисе, представляется в комитете, и если поддерживается, то депутаты — члены комитета уже выносят данную законодательную инициативу.

Так что мы постоянно работаем с парламентом. То, что критики не видят меня на трибуне Рады, не означает, что работа не ведется.

— Так ведь ставится под сомнение не ваша экспертная работа, а откровенное нежелание пользоваться медиаресурсами. Возьмем, например, ситуацию с совершенно незаконными клетками для содержания задержанных, обнаруженные в комнатах милиции на станциях метро. Если бы ситуацию не подхватили СМИ, клетки так и стояли бы по сей день, а после общественного резонанса их быстро демонтировали.

— В этом есть доля правды. Когда мы запускали наш превентивный механизм против пыток, мы для себя определяли — какова же должна быть наша степень открытости и публичности в критике госорганов. Решили, что делать все будем пошагово. Для начала общаемся с органом и говорим, например, что те же клетки в метро — это плохо. И только в случае, если нет позитивной реакции, выносим вопрос в публичную сферу. Мы хотим сохранить доверие.

Задача — открывать глаза

— Я отлично помню, как вы принимали присягу в 2012 г. — вас даже не пропустили на заблокированную парламентскую трибуну, вы читали текст у двери, под улюлюканье оппозиции. Тогда казалось просто невероятным, что вы сохраните свой пост при смене власти. Но вы без малейших проблем ужились и с новой командой. Ваши сторонники утверждают, что все благодаря приобретенному авторитету и всеми признаваемому профессионализму. Противники — что из-за сервильности по отношению к любой власти и беззубости. Задевает ли вас такая критика?

— Она несправедлива. Странно говорить о беззубости институции, которая на протяжении последних трех лет рассказывает о том, что власть преступно прекратила платить пенсии на неподконтрольной территории. Как можно говорить о беззубости, если мы открыто высказываемся против обложения пенсии налогом?

В рамках деятельности по защите персональных данных и доступа к публичной информации мы просто обязаны составлять протоколы и отправлять их в суд с целью наказать чиновников. Разве это беззубость?

— Но у вас есть ряд инструментов, которые вы не слишком активно используете. Например, у омбудсмена есть право требовать личной встречи с высшими лицами государства — президентом, премьером, министрами и т. д. Вы упомянули болезненную и вопиющую проблему нарушения прав человека и конституционных прав граждан в части получения пенсии на оккупированных территориях.

Но проблеме этой не один год! Более того, она обостряется — теми же чиновниками, которые не видят достаточного сопротивления своим инициативам. Например, недавно вы сами участвовали в борьбе против Минсоцполитики, которое передало персональные данные переселенцев частной коллекторской компании — с целью «верификации»! Разве не пришло время ставить вопрос ребром перед тем же Порошенко, Розенко и пр.?

— Во-первых, я не уверена, что личная встреча, скажем, с министром, который уже абсолютно точно знает мою позицию, что-то изменит. В данном конкретном случае я пошла не путем встречи, которая все равно останется частной, даже если будет проходить в служебном кабинете. Я публично заявила, что это является нарушением прав человека!

Дискриминация внутренне перемещенных лиц — огромная проблема. Их привязывают к месту регистрации, заставляют пользоваться для получения соцвыплат только одним банком и т. д. Я дважды обращалась к премьеру, публично об этом заявляла. Это не дало результата.

Я избрала третий путь и жалею, что не поступила так раньше. Обратилась в суд, решение которого, если он прислушается к моим аргументам, будет обязательным к исполнению для премьер-министра.

Не вина переселенца в том, что государство, покидая свои же территории, например, не забрало важнейшие документы. Я всякий раз ставлю один и тот же вопрос Пенсионному фонду: вы говорите о том, что не можете платить пенсии, потому что у вас нет бумажных пенсионных дел. Но почему вы оставили персональные дела на неподконтрольной территории? Это уголовно наказуемое преступление!

Права человека в Украине, к сожалению, не стоят во главе угла. Я постоянно говорю: тут нарушение, здесь неправильно. Мне отвечают, что это политическое решение.

Я не политик, не могу изменить положение дел в парламенте. Верховная Рада имеет право называть черное белым. Моя же цель — четко указать парламенту, где здесь нарушение прав человека. Парламент может не отреагировать — и это тоже его право.

Украина изначально в 1996 г. выбрала для себя модель «слабого» омбудсмена. Сейчас, в последние два-три года, лишь по некоторым направлениям ситуация поменялась. Например, в сфере защиты персональных данных я имею право выносить предписания, обязательные к исполнению.

— Вы не готовы бороться за дополнительные полномочия?

— В некоторых сферах их достаточно — там, где рекомендации и представления омбудсмена приводят к изменению ситуации. Это, например, социально-экономическая сфера, сфера борьбы с дискриминацией.

А вот в сегменте работы национального превентивного механизма против пыток некоторые акты реагирования уполномоченного должны иметь обязательный для исполнения характер. Например, мы посетили следственный изолятор во Львове и обнаружили, что в старом корпусе нечеловеческие условия содержания. Мы объективно понимаем, что привести их в соответствие с современными стандартами просто нереально. Значит, содержать здесь людей нельзя. Правда, тут и рекомендация сработала — корпус закрыли. Но обязательный характер акта реагирования крайне желателен.

Однако есть и сектора, где полномочия омбудсмена откровенно избыточны. В результате появления нового законодательства у нас появились задачи, больше присущие некой правоохранительной структуре, — например, следить за имплементацией и исполнением закона о доступе к публичной информации, за сферой защиты персональных данных и т. д. Полномочия, которые были нам даны, не вполне соответствуют природе институции. Поэтому мы начали кампанию по созданию нового независимого органа — Информационного комиссара, который и будет заниматься подобной работой. Проект закона, вносящего изменения в Конституцию, есть, теперь необходимо собрать достаточное количество подписей народных депутатов для инициирования процесса. Это долгий путь, но его нужно пройти.

Впрочем, и появление такой новой институции, конечно, не снимет обязанности с омбудсмена мониторить соблюдение прав человека, в том числе и Информационным комиссаром.

— В этом секторе работы у вас была достаточно интересная инициатива — вы разместили обучающий курс на отечественной платформе дистанционного обучения Prometeus: как получить доступ к информации, которая должна быть открытой. Это была ваша идея?

— Это совместная инициатива с представителями Совета Европы. Наша идея была в том, что нельзя заниматься только наказанием чиновников. Им нужно рассказывать, как имплементировать законы, почему те или иные действия являются нарушением. Было решено, что мы будем проводить тренинги. Потом решили сделать интерактивный курс — с тем, чтобы достичь максимального охвата.

Конечно, курс также будет полезен общественным активистам, которые хотят получить ответ от власти и которые должны знать, как реагировать, если ответ не получен.

— Другие дистанционные курсы будете запускать?

— Думаем создать Школу по правам человека и интерактивный курс по Конвенции по правам человека. Курс будет рассчитан в первую очередь на сотрудников правоохранительных органов, чтобы объяснить им, что такое запрет пыток, что такое право на свободу и личную неприкосновенность и т. д.

— Считаете, что люди в погонах пытают других людей потому, что не понимают, что такое пытки? Это не слишком наивный взгляд?

— К сожалению, сотрудники Нацгвардии, которые конвоируют задержанных в суд, даже не задумываются о том, что непредоставление сухого пайка лицу, которое находится в суде на протяжении 18 часов, — это пытка. Если бы они это знали, то не забирали бы из следственного изолятора человека без пайка. Зачем им отвечать за то, что они нарушают нормы?

Любите суд

— В ситуации с правами человека много болевых точек. Но какие проблемы вы считаете ключевыми или недооцененными?

— Это в первую очередь вопросы повышения доверия к правосудию. Мы получаем большое количество жалоб, которые основываются не на том, что «нарушены мои права человека в рамках уголовного или гражданского процесса», а на том, что «суд принял решение, с которым я не согласен, я не доверяю суду, защитите мои права». Мы проводили большое социологическое исследование, которое показало: если человек сталкивается с нарушением его прав, он обращается не в правоохранительные органы и не в суды. Он ищет помощи у друзей и знакомых. Для меня это очень серьезный показатель того, насколько необходимо правовое образование и насколько низко доверие к судебной власти.

Вторая глобальная проблема — социально-экономического обеспечения. Это и прожиточный минимум, и минимальная пенсия, и непрозрачный уровень начисления пенсии, и трудовая сфера.

Третья сфера — проблема с доступом к информации.

— Можно ли решить часть этих вопросов не длительной перестройкой системы, а волевым административным решением?

— Финансирование — это административное решение? Огромный источник проблем в данной сфере — то, что перед выборами принимаются удобные электоральные нормы, дарящие привилегии некоторым группам населения. А потом эти законы не финансируются бюджетом. Но это же неправильно!

Например, я была инициатором создания системы, когда предусматривается бюджетная статья для исполнения тех судебных решений, по которым ответчиком является государство, госорган или госпредприятие. Но система не работает, потому что денег по этой статье нет. Очередь тех, кто стоит в списке ожидания в казначейство, сводит на нет идею как таковую. Но государство обязано финансировать то, что обещало!

Вторая задача — создание механизмов реализации уже принятых норм. Например, Конституция гарантирует нам с вами право на свободу собраний. Но у нас нет законов, объясняющих, как нам реализовать это право! Мы даже не знаем, имеем мы право выйти на спонтанный митинг или нет.

— У некоторых читателей вашего доклада может сложиться впечатление, что вы очень много внимания уделяете не решению системных проблем, которые упомянуты выше, а каким-то совершенно несерьезным мелочам, ловле мышей.

Например, ваш офис интерпретировал норму «Киевпастранса», вводящего дополнительное медобследование для водителей старше 51 года раз в шесть месяцев, как дискриминацию по возрасту — и заставил врачебную проверку отменить! Помилуйте, но разве не гораздо более серьезный и важный признак подобной дискриминации — ограничения по возрасту для соискателей, которые можно найти в каждом втором объявлении о предложениях работы?

— В том, что вы говорите, есть зерно правды. Просто иногда достаточно сложно отказаться от рассмотрения 60 тыс. жалоб, которые приходят в течение года, и подняться на другой уровень, взглянуть на ситуацию глобально. Да, из-за такого вала обращений порой за деревьями лес не видишь.

Но люди требуют ответа. Иногда то, что нам с вами кажется «борьбой с мышами», человеком воспринимается как важная проблема, которую он хочет решить.

Я давно отказалась от того, чтобы лично оценивать каждое заявление с точки зрения его важности. Иногда я поражаюсь тому, что вызывает у людей необходимость приехать в Киев и прийти на прием в офис омбудсмена. Но я это не оцениваю. Для меня каждое заявление — крик о помощи. Задача, которая стоит перед всей нашей командой, — если можем человеку помочь, мы обязаны идти до конца.

Есть масса обращений, которые вообще не относятся к нашей компетенции. Многие отчаялись получить ответ в других государственных органах. А в нашем офисе они находят благодарных слушателей. Мы стараемся дать разъяснения, консультации.

И у нас есть до сотни людей, которые обращаются к нам ежедневно, еженедельно. Иногда за сутки от одного человека я могу получить 25–30 обращений! Конечно, это дестабилизирует работу офиса, мешает решать системные проблемы. Но выхода я не вижу. Не отвечать человеку мы не имеем права.

Красивая деформация

— Ваша предшественница на должности омбудсмена, Нина Карпачева, занимала кресло феноменальные 14 лет, с 1998-го по 2012 г. Планируете стать таким же долгожителем? Зондируете ли вы политическую почву — оставит ли вас парламент на посту?

— Прежде всего нужно понять, будет ли вообще моя фамилия подана в списке кандидатов, за которые будет голосовать парламент. Ответа на этот вопрос у меня пока нет. Я не политик. Это принципиальная позиция.

Именно потому, что офис на момент моего прихода был достаточно политизированным, первое правило, которое я тут провозгласила: ребята, мы — вне политики. Наверное, именно этот принцип мешает мне четко спрогнозировать свое будущее.

Если я останусь на этой должности, то еще большой вопрос — выдержу ли ту нагрузку, которая с этим связана. Впрочем, имею ли я право обращать внимание на свою усталость, учитывая команду, которая собрана здесь, доверие со стороны правозащитников, привыкших считать офис своим домом... Постараюсь решать эти вопросы в ближайшее время.

— В одном из старых интервью вы говорили, что первым человеком, который предложил вам баллотироваться в 2012 г. на пост омбудсмена, стал Александр Ефремов. Вы проведывали его в тюрьме?

— Я не помню факта такого разговора в 2012 г.

Но если вы назовете мне любого политика или даже любого другого известного заключенного, фамилия которого у публики на слуху, — мы совершенно точно этого человека посещали в местах несвободы.

— Вы неоднократно заявляли, что связали свое будущее с делом защиты прав человека. Эта позиция не изменилась? Даже не будучи чиновником, продолжите работать в данной сфере?

— Нет, эта цель не изменилась. Форматы могут быть разные — от общественной организации до элементарного ведения адвокатской деятельности, но все в области защиты прав человека.

— Какая профессиональная деформация у омбудсменов? Вы стали холодны к бесконечным просьбам о помощи или невольно выискиваете признаки нарушения прав человека даже на улице?

— Я не перестала любить человека и не перестала уважать права человека. Так что я скорее ищу нарушения, проходя по на улице. Кожей чувствую то, на что другой бы не обратил внимания. В последнее время даже художественные фильмы не могу смотреть, потому что начинаю их анализировать с точки зрения соблюдения прав человека.

Это, кстати, одна из претензий, которые предъявляют заявители: они обращаются к нам с одним вопросом, а мы занимаемся совершенно другим. Например, человек пишет, что его незаконно содержат в местах лишения свободы, а мы занимаемся условиями его содержания, поскольку оказалось, что у него заболевание, а медицинскую помощь он не получает.

— Позвольте очень личный вопрос. Вашего покойного супруга Леонида Лутковского, настоятеля столичной Свято-Никольской церкви, и сегодня помнят по его недогматическому переводу Евангелия на современный язык, предпринятому для максимального расширения круга читателей этой книги. Это весьма смелый поступок для православного священника. Оказал ли влияние на выбор вами жизненного пути гуманистический характер деятельности вашего мужа?

— Самое большое влияние на меня оказала мама, которая была очень верующим человеком. Для меня не существует процесса прихода к вере — я практически уже родилась верующей.

Поэтому мое отношение к покойному мужу было сформировано отношением верующего человека к тому, кто имеет доступ к святейшему, кто может перевести с древнегреческого четыре Евангелия и сделать из них синопсис, интересный и понятный современному человеку. Муж здорово повлиял как на глубину моей веры, так и на отношение к человеку как таковому. Он очень многому меня научил.

— Вам удалось передать это отношение дочери Анастасии, она будет правозащитником?

— Пока что я мешаю ей реализовать ее правозащитные намерения. Любая деятельность в этой сфере, пока я нахожусь на данном посту, будет отдавать коррупцией. Поэтому дочь, хотя и юрист по образованию, отошла вообще от юриспруденции.

Но при этом она совершает такие спонтанные шаги, которые очень бы поддержал ее отец. Не сообщая мне об этом, она потихоньку идет сдавать кровь или тайком уезжает в детский дом...

Когда я оставлю государственную должность, думаю, мы еще поработаем с ней вместе.

Представители офиса украинского омбудсмена часто выступают посредниками в тяжелейшем процессе получения с оккупированных территорий — как из Крыма, так и из ОРДЛО — оставленных там государством заключенных. При этом «другая сторона» настаивает, чтобы омбудсмен и члены ее команды не смели надевать бронежилеты — они должны фактически служить легкоуязвимыми заложниками на время процедуры передачи

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

Украинский газ — в квартире не у нас

Мечта фантастов сбылась в режиме трагифарса — наши энергоносители идут на восток....

Прямая любовь к власти

Новый «Прямой» канал и старые телевизионные «мэтры»

Очень по-французски

Вход на все мероприятия  — свободный

Бон-вояж в землі мертвих

Україна має унікальний шанс одним рішенням і подолати бідність, і мінімізувати...

Зачем власть повторяет «страшилки» от «2000»

Экологические проблемы могут заложить основу для устойчивого прекращения огня на...

Загрузка...

Украина в ожидании «большой сделки»

Украина уже никогда не сможет усилить Россию

Большая, но предварительная радость

Решение Стокгольмского арбитража дает надежду на возобновление отношений с...

Цифровое оскудение

Развитие нового «дела Тимошенко» покажет, какой степенью свободы от Запада...

Погребинский: «Если здесь что-то и может случиться, то...

Для Запада власть Порошенко легитимна до тех пор, пока она играет роль антироссийского...

Евгений Червоненко: «Это уже не национализм, это...

Каждый из нас должен принять решение, на какой он стороне — ОУН или «Бессмертного...

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
Анатолий Федотов
29 Апреля 2017, Анатолий Федотов

Приспособленка и демагог.

- 13 +

Получить ссылку для клиента
Блоги

Авторские колонки

Маркетгид
Загрузка...
Ошибка