Ему 92 ион готов поднять в небо штурмовик

№17v(745) 8 — 14 мая 2015 г. 08 Мая 2015 4.6

Участник Парада Победы 1945 года Александр Гайдученко: «Я бы и сегодня мог поднять штурмовик в небо»

Он летал на самых грозных машинах Великой Отечественной — знаменитых штурмовиках Ильюшина. В начале войны за 30 боевых вылетов на Ил-2 летчикам присваивали звание Героя Советского Союза. У Александра Гайдученко было 73 боевых вылета, но на фронт он попал в сорок четвертом. К тому времени «геройскую норму» увеличили до ста.

Сами конструкторы называли свой самолет «летающим танком», солдаты вермахта дали ему прозвище «черная смерть», а военные историки присвоили титул главного «потрошителя» Второй мировой. Бронированный двухместный штурмовик принимал участие в боях на всех фронтах и направлениях, наводя ужас на гитлеровцев, обрушивая на вражеские объекты шестисоткилограммовый бомбовый груз, поливая цели противника из скорострельных авиационных пушек и пулеметов. До 1942 года самолет был одноместным, но после доработки машины в КБ Ильюшина в штурмовике появилось место для бортового стрелка. В боях под Курском немецкие штурмовики не смогли противостоять нашим Илам. Именно там началось перемалывание непобедимой армады люфтваффе.

Все попытки немцев создать аналог советского «летающего танка» не увенчались успехом. Ил-2 превосходил знаменитые «хенкели» по качеству брони, маневренности и огневой мощи.

— Таких машин не только у немцев, но вообще ни у кого не было. Для войны Ил-2 — это просто шедевр! Он в самой гуще боя всегда шел, самые трудные задания выполнял, уничтожая живую силу противника, танки, переправы, аэродромы... Это был самый активный самолетище, который внес огромный вклад в нашу победу.

Он рассказывает о своем «железном друге», как о близком и дорогом человеке, — увлеченно и страстно, в мельчайших деталях описывая фронтовые передряги, из которых его выносил штурмовик. В этих рассказах ни слова о собственных подвигах и заслугах. О себе летчик говорит со смущенной улыбкой и самоиронией быковского Кузнечика из «Стариков». И хотя в отличие от лейтенанта Александрова из знаменитого кинофильма лейтенант Гайдученко — герой отнюдь не вымышленный, в их фронтовых судьбах много общего. Сколько таких интеллигентных мальчиков — будущих музыкантов, художников, поэтов оставили высокое искусство ради высокой цели — Родину защищать. Едва успев освоить азы пилотирования по ускоренному курсу «взлет—посадка», необстрелянные «желторотики» вступали в схватку с опытными немецкими асами. Бесстрашно шли в лобовую, направляя свои горящие самолеты на колонны вражеской техники.

— При малейшей угрозе со стороны наших истребителей гитлеровские воздушные асы сразу же выходили из боя. В тяжелые бои в отличие от наших летчиков они никогда не ввязывались. И в лобовую атаку не шли. Да им это и не было нужно. Если у наших истребителей скорость была 300 км в час, то у немецких — вдвое больше. Мы компенсировали это тактическими маневрами, а немцы просто набирали скорость и, достигая цели, сбивали наши самолеты. Поэтому в начале войны, до 1943 г., наша авиация несла огромные потери.

«Старик» для «желторотика»

Александр ГайдученкоАлександр Гайдученко в гвардии «сталинских соколов» оказался случайно. Летчиков в роду служащего шахты в небольшом поселке под Ворошиловградом отродясь не было. Единственному ребенку в семье с детства прививали любовь к музыке, обучая игре на скрипке. Но однажды в его руки попал номер «Пионерской правды» с чертежами модели самолета. Мальчик попытался его смастерить и навсегда заболел авиацией. Сначала был школьный авиамодельный кружок, потом аэроклуб. И хотя никаких особых физических данных, говорит фронтовик, в детстве у него не было, комиссию прошел и оказался в числе счастливчиков.

С началом войны попал в Ворошиловградскую авиационную школу, где после «этажерки» — так летчики называли знаменитый У-2 — начал осваивать СБ — скоростной бомбардировщик. События на фронте, начавшиеся вместе с наступательными операциями, получившими название «десять сталинских ударов», требовали для авиации свежих сил. Конвейер Куйбышевского авиационного завода в те дни работал в три смены, без выходных, налаживая бесперебойную поставку бронированных штурмовиков Ильюшина фронту. Вместе с выпускниками Ворошиловградской авиационной школы Александр Гайдученко был отправлен на срочную переподготовку и вскоре зачислен в летный состав Рижского 955-го авиационного штурмового полка. Вместе с другими «желторотиками» ему предстояло пройти первое серьезное испытание — перегнать на прифронтовой аэродром самолеты.

— В марте 1944-го нас зачисляют в этот полк. Мы на тот момент только технику пилотирования изучили. Ни бомб, ни ракет в глаза не видели. Из пушек не стреляли и о воздушных боях имели весьма условное представление. Да и путь предстоял неблизкий: Куйбышев — Энгельс — Борисоглебск — Харьков — Кривой Рог. А дальше — в зависимости от обстановки на фронте.

Утро в тот день выдалось ясное и морозное. Помню, как перед вылетом командир полка Георгий Михайлович Буланов то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Ребятки, если долетите и самолеты не разобьете, буду считать вас состоявшимися летчиками». Настоящий был человечище мой первый комполка. По старой летной традиции мы называли его между собой не иначе как Батей. Он по-отечески заботился о нас и не скрывал своей тревоги о судьбе подопечных, у большинства из которых налету на Ил-2 было не больше 20—30 часов. К сожалению, Буланов вскоре погиб...

— Страшно было на первое ответственное задание лететь, не имея опыта?

— Знаете, мандража почему-то не было. Мы были уверены в своем командире. Да и самолет мне попался новенький, чистенький, оборудованный современной радиотехникой, только что сошедший с конвейера. Ни у кого из наших необстрелянных пилотяг такого не было. Я даже вопреки обыкновению гордиться собой начал. Но на прифронтовом аэродроме близ Вознесенска, куда мы благополучно долетели, у меня этого красавца отобрали. Вместо него дали самолет соседнего авиаполка.

Помню, как на стоянке я увидел одинокий силуэт штурмовика и рядом с ним человека в замызганном комбинезоне. Перехватив мой растерянный взгляд, механик начал расхваливать свою машину: он, мол, единственный во всей дивизии, цельнометаллический, выпущенный еще в довоенное время уникальный экземпляр. Теперь таких не делают.

Я обреченно оценил «раритет», многочисленные заплатки на крыльях и фюзеляже, расписался в каком-то формуляре и остался наедине с этим «единственным». Двигатель завелся далеко не с первого оборота. Но какие могут быть претензии к дряхлому старику? А во время рулежки я понял, насколько немощен этот самолет по сравнению с перегнанным мною новеньким штурмовиком.

Вспоминаю первое построение полка, приуроченное к награждению отличившихся в боях «стариков». Окинув взглядом внушительную шеренгу, стоявший рядом со мной летчик Володя Акуленко тихо и печально сказал: «Что же останется от этого воинства через месяц?»

Меня тогда возмутил его пессимизм. Что за чушь, думаю. Как это, вот этих ребят и не будет?! Да здесь такие асы собрались! Но вскоре убедился в трагической правоте однополчанина, который в тот день получал свою третью боевую награду. Ему Героя Советского Союза присвоили. Но звездочку Володя получить так и не успел — погиб при выполнении боевого задания.

Первый бой «рядовых необученных»

— Как вы наверстывали недостаток опыта боевых действий? Неужели необстрелянных бросали в бой?

— Командир обещал нам организовать полеты на полигон, чтобы потренировать нас в стрельбе и бомбометании. А параллельно мы штудировали теорию. Я получил от комэска книжечку с разноцветными картинками, где подробно было описано и показано, какие кнопки-гашетки нажимать, чтобы бомбы падали, пулеметы стреляли и ракетные снаряды попадали в цель. И куда надо смотреть, чтобы все эти «гостинцы» не пролетели мимо. Помню, полдня картинки разглядывал, пытаясь запомнить боевые премудрости, а наутро — внезапная команда к вылету. По озабоченным лицам «стариков» понял, что задание будет трудное и очень опасное. Предстояло бомбить немецкий аэродром. Но в последний момент состав группы, которая должна была лететь, изменили. «Желторотиков» оставили на земле.

Тот вылет был трагическим. Задание не было выполнено. Половина группы на аэродром не вернулась. Среди них мог оказаться и я. Но через пару дней новая неожиданная команда: на этот раз мы летели бомбить гитлеровские танки. Это был 3-й Украинский фронт, где-то под Кишиневом. В группе из числа «рядовых необученных» — только я да мой воздушный стрелок. С теорией у меня все в порядке: маршрут проложен, задача ясна. А вот с практикой...

Пособие с картинками для самоуспокоения я взял с собой, и после взлета неотрывно стал следить за ведущим. При этом старался не пропустить линию фронта, которая в моем воображении всегда представлялась огненной. Никакого огня я не увидел, только самолет ведущего неожиданно пошел вверх и в сторону. Это был противозенитный маневр — нас обстреливали эрликоны. Хотел и я похожий маневр провернуть, но понял, что в моем исполнении из этого вряд ли выйдет что-то путное. Когда ведущий резко развернулся влево и самолеты круто пошли вниз, готовясь атаковать цель, я совершаю маневр и следую за ними, видя, как из впереди идущего самолета посыпались бомбы. Нажимаю на кнопку сбрасывания бомб, и на втором заходе понимаю, что надо открывать стрельбу из пушек и пулеметов. Но куда стрелять?! Цели я по-прежнему не вижу. Пикирую и во все глаза смотрю на идущий впереди самолет. Увидев вспышки, соображаю, что ведется огонь из пушек. Жму на верхнюю гашетку и понимаю, что так, вслепую, воевать нельзя, и тщетно пытаюсь высмотреть цель, чтобы сбросить на нее оставшиеся реактивные снаряды, — не везти же их домой!

Заметив внизу немецкий грузовик, решаю атаковать его, но штырь прицела никак не совмещается с центром концентрических кругов на бронестекле козырька фонаря. Кое-как загоняю его на место, нажимаю на гашетку пуска реактивных снарядов, и два РС улетают «в белый свет, как в копеечку...»

Еле успеваю догнать группу и, вернувшись на аэродром, сгораю от стыда, ожидая от «стариков» и комэска «разбора полетов». Но никто меня не ругает, летчики довольны удачным вылетом. А командир, улыбаясь, похлопывает меня по плечу: «Порядок!» Это означало, что эскадрилья приняла меня в свою боевую семью.

— Как часто случались такие вот неожиданные боевые вылеты?

— Сигнал на вылет практически всегда был неожиданным, несмотря на тщательную подготовку к нему. С КП внезапно взвивалась ракета, и отсчет времени шел на минуты. Помню, однажды бежим к самолетам. Механики снимают чехлы, сохраняющие тепло моторов. Воздушные стрелки занимают места в кабинах. А у меня как-то тревожно на душе — не вижу предстартовой суеты у самолета. Оказалось, что он к вылету не готов — не дозаправлен горючим. Эскадрилья уже выруливает на старт, а инженер полка, темпераментно жестикулируя, отчитывает моего механика. Пока самолет заправляли, куда-то девался стрелок. Пришлось механика сажать в кабину.

Выруливаю на старт на максимально возможной скорости. За это время эскадрилья успевает улететь на приличное расстояние. Догнать ее на моем «единственном» — задача не из легких. Я форсирую двигатель, догоняю группу, пристраиваюсь последним и... вижу, что это самолеты не из нашего полка. Мгновенно принимаю решение — лететь с ними, выполнять боевую задачу и, вернувшись с ними на их аэродром, честно доложить о ЧП. Но оказалось, что задание они уже выполнили... Сгорая от стыда, я разворачиваюсь на 180о и лечу домой. Приземлился со всей бомбовой нагрузкой. Инженер полка поджидал меня на стоянке, догадавшись обо всем: этот мой «боевой вылет» длился около 5 минут. С дрожью в голосе он спросил: «Где бомбы?» Успокоился, когда увидел, что смертельный груз на месте, в четырех бомболюках.

Пропавший стрелок тоже поджидал меня. Но мне было тогда не до душеспасительных бесед.

Може, «хвокер», а може — свій?

— Мне приходилось слышать, что самые большие потери на штурмовиках Ил-2 были среди бортстрелков. Это правда, что они считались смертниками?

— Ну, насчет смертников — явный перебор, но потерь было много — они гораздо хуже летчиков были защищены броней. Хотя броня у Ил-2 была толстая и прочная, непробиваемая для вражеских истребителей, от эрликонов и пушек «мессера» она все же не спасала. По этой причине после моего прибытия в полк воздушного стрелка какое-то время не было ни у меня, ни у других новобранцев. Доукомплектовывали нас стрелками из госпиталя. Из числа подлечившихся набирали добровольцев.

Моего стрелка звали, как и меня, Сашей. Хороший парень был, но совсем мальчишка, лет 17—18, не больше. Несмотря на столь юный возраст, успел повоевать, был ранен. Но в свой артиллерийский полк уже не вернулся. Когда в госпитале ему предложили служить в авиационном полку, сразу же согласился. Решил, что станет летчиком. Бывало, заберется в мою кабину, шлемофон наденет, посидит немного и взгляды на себе женские ловит — местные девчата сооружали капониры за стоянкой наших самолетов. Когда на аэродром в дни дежурств обед привозили, Саша первым у термосов оказывался, и через минуту, широко улыбаясь, миску с едой передо мной ставил: «Ешь, командир!»

В нем было много детского, легкомысленного и непосредственного. Как-то на очередной боевой вылет он опять не явился. На этот раз меня решил выручить моторист Костя Скляров. Вырос как из под земли передо мной и по всей форме обратился:

— Дозвольте, товариш командир, летіти із вами!

— А с пулеметом ты знаком?

— Добре знайомий.

— Так у тебя нет шлемофона. Как ты мне сообщишь, если нас истребители атакуют?

Костя широко улыбается:

— А нашо сообщати, я буду стріляти!

Выхода не было — пора выруливать на старт. И я согласился. Выполнив задание, возвращаемся на свой аэродром. Держаться в строю не могу, иду рядом. Вдруг вижу, что самолет не реагирует на действия педалей — нет руля поворотов. Его начисто снес очередью из пушек вражеский истребитель, когда моторист Костя слишком долго решал задачу — чей же это истребитель заходит нам в хвост? Потом он об этом рассказывал так: «Дивлюсь, заходить нам у хвіст якийсь літак. Може, думаю, «хвокер»? Беру його на мушку. А потім собі міркую: а може, і не «хвокер», може, це свій?»

Вражеский «Фокке-Вульф-190» было несложно перепутать с сопровождавшими нас истребителями Ла-5. Для неопытного глаза они как близнецы-братья. Но Костина задумчивость тогда могла стоить нам обоим жизни. Впрочем, стремление стать стрелком у моториста было настолько сильным, что после непродолжительной подготовки он стал одним из лучших в полку.

— А что же с вашим нерадивым тезкой, так и не получился из него стрелок?

— С Сашей я совершил всего три боевых вылета. Последний закончился для него лагерем для военнопленных.

Это был полковой вылет на уничтожение обнаруженной под Бендерами колонны фашистских танков. На задание летели тремя эскадрильями. Танки прикрывал мощнейший огонь зенитных орудий: на высоте выхода из атаки наших самолетов рассыпался целый фейерверк трассирующих эрликоновских снарядов. Шедшая впереди эскадрилья, отработав, ушла на свою территорию. Настал наш черед атаковать цель. Накренив свой самолет, жду выхода впереди идущего из атаки. И вдруг вижу промелькнувшую надо мной тень: один из наших самолетов, не замечая меня, висит надо мной в воздухе. Даю ему возможность атаковать первому, чтобы не столкнуться во время маневра. Перевалившись через меня, он идет в атаку. И внезапно взрывается подо мной. Мне никогда этого не забыть: как в замедленном кино, отделилось крыло самолета, во все стороны разлетелись куски фюзеляжа и хвостового оперения...

Меня так тряхнуло взрывной волной, что из рук вырвалась ручка управления. В эту минуту я подумал, что меня постигнет та же страшная участь. Как я тогда выжил, не знаю. Чудом справился с управлением и увел самолет на свою территорию. В воздухе попытался связаться со стрелком. Но переговорное устройство молчало. Что там с моим Сашкой? Ранен, убит? Приземляясь на аэродром, в нарушение всех правил, срезая круги другим самолетам, сажусь и заруливаю поближе к командному пункту, где обычно стоит санитарная машина. Навстречу уже бегут ребята. Глушу двигатель, быстро открываю фонарь и заглядываю в кабину стрелка. Никого?! Ребята проверяют фюзеляж — не закатился ли стрелок туда? Там тоже пусто.

Позже мне рассказали летчики-истребители, сопровождавшие наш боевой вылет, что они заметили отделившегося от нашей группы парашютиста. Во время атаки он покинул самолет и приземлился где-то возле вражеских окопов. Судя по всему, Сашка увидел развалившийся под нами штурмовик, и, спасаясь, решил покинуть машину. Наш полк воевал уже в Прибалтике, когда до меня дошли слухи, что мой стрелок попал в лагерь для военнопленных, бежал, перешел линию фронта и воевал до конца войны на 3-м Украинском воздушным стрелком на знакомых ему штурмовиках Ил-2.

С такой мордой — и на парад?

— Вам приходилось терять самолеты во время войны?

— Нет, я до самой победы летал на своем «единственном». Сколько раз этот «старичок» выносил меня из-под огня эрликонов и атак вражеских истребителей! И ни разу не подвел, доказав заложенную конструктором фантастическую живучесть Илов. На честном слове дотянул до конца войны, и даже погибая, сохранил жизнь своему летчику.

Войну мы заканчивали в Латвии. Каждый боевой вылет требовал от летного состава максимального напряжения: глупо было погибнуть в последние дни войны! 7-го и 8 мая летали весь световой день. По два боевых — минимум для каждого летчика. И я замечал, как с каждым днем «единственный» теряет свои силы. Все тяжелее поднимает фугасные бомбы, долго бежит по взлетной полосе, кряхтя и охая поднимает меня в небо. И однажды примерно на высоте 500 метров у самолета внезапно отказал двигатель. Фонарь забросало маслом. Ничего не вижу, сбросить бомбы не могу — впереди прибалтийские села и хутора. Открыть фонарь тоже нельзя — воздушным потоком в кабину забросится масло. Сквозь слегка приоткрытую форточку и густые клубы дыма замечаю крохотную лесную полянку с окопом посередине и пытаюсь посадить на нее самолет. Сколько метров остается до земли, я не вижу. Чтоб не врезаться в нее на большой скорости, резко тяну ручку управления на себя, и самолет ударяется в бруствер окопа.

Удар был настолько сильный, что машина развалилась пополам, отлетели вырванные «с мясом» шасси, находившиеся в убранном положении. Бомбы, к счастью не взорвались. Но лоб и нос я себе расшиб об ручку управления. Голову не разбил о приборную доску только потому, что в этот раз пристегнулся не только поясными, но и плечевыми ремнями, чего никогда не делал раньше.

— И как же вас в таком виде на Парад Победы в Москву решили командировать? Туда ведь не только по наградам отбирали. С этим делом, вижу, у вас полный порядок — две Красных Звезды, два Красного Знамени, два ордена Великой Отечественной, не считая медалей... Но лицо солдата Победы и в прямом, и в переносном смысле должно было быть безупречным.

— Вот и командир дивизии полковник Полушко тоже так считал. Во время проведения смотра будущих участников парада, заметив на моей физиономии следы вынужденной посадки, он не сдержался:

— Это что же, с такой мордой — и на парад?

На что командир полка подполковник Симонов ему возразил: «Ничего, до Москвы заживет!»

— Какой вам запомнилась Москва 45-го?

— А я ее толком и не увидел тогда. Не до экскурсий было. Мешала изнурительная многочасовая шагистика на берегу Москва-реки и казарма, окруженная высоченной каменной оградой, за которую под страхом строжайшего наказания нас не пускали. А нам так хотелось побродить по мирной Москве! Мы придумали выход: забирались на крышу казармы и сверху с высоты птичьего полета смотрели на Кремлевские рубиновые звезды.

Строевой подготовкой недалеко от нас занимались пехотинцы. Поначалу они подсмеивались над нами — нам ведь привычнее было летать, а не ходить. Мы быстро уставали и садились передохнуть. А пехотинцы ходят. Но поскольку летчики все-таки народ поздоровее, покрепче, мы очень быстро вошли в форму и уже сами подтрунивали над уставшей пехотой.

На парад 24 июня отправились пешком рано утром. Еще не рассвело, накрапывал мелкий дождик. Улицы были пустынны. Москва еще спала. И мы тоже в полусонном состоянии шли к Красной площади — не то строем, не то толпой. Когда начало светать, наша колонна поравнялась с 3-этажным барачного типа домом. Внезапно на втором этаже распахнулось окно, и мы услышали восторженный женский крик: «Девчата! Летчики!»

Вмиг с треском начали распахиваться окна на всех этажах. И едва не вываливаясь из окон, в ночных рубашках, а кто-то и без них, появились десятки девчонок, молодых женщин. Это было какое-то женское общежитие. Мы услышали такие комплименты и такие предложения, что выполнив их даже наполовину, наш Ленинградский фронт шагал бы по Красной площади без единого летчика.

С приближением к центру Москвы рядом с нашей колонной появлялось все больше москвичей. Люди нас приветствовали, благодарили, поздравляли. Впереди колонны бежали мальчишки и, глядя на наши медали, с восторгом кричали: «Ну и нахватали!»

— Вы помните свои ощущения от самого Парада Победы? Что запомнилось, впечатлило больше всего?

— В ожидании парада напряжение стало каким-то запредельным. И если бы меня тогда спросили, на каком коне его принимал Жуков, я бы не ответил. Помню только его суровое лицо с нервно подергивающимися мышцами век. Запомнилось долгое и мощное, как весенние громовые раскаты, нескончаемое тысячеголосое «Ура!», которым войска приветствовали маршала Победы.

А еще помню, как совсем рядом с нами на своем красавце-коне остановился Рокоссовский. Мы смотрели на маршала во все глаза, а он очень доброжелательно, и мне показалось, как-то смущенно улыбался. Коня своего вороного потрепал ласково по шее... Во всем его облике, манере держаться чувствовались человечность и доброта.

Когда проходили мимо Мавзолея, больше всего хотел увидеть Сталина. А когда увидел, он показался мне человеком из другого мира, недосягаемым для тех, кто с его именем шел в бой. Для нас ведь тогда слова «Родина» и «Сталин» были синонимами, неразрывными понятиями...

Вскоре наша дивизия перебазировалась в Дербент, а затем и вовсе была расформирована. А потом разлетелся во времени и в пространстве наш 955-й штурмовой авиационный Рижский полк.

Войну Александр Гайдученко закончил в звании лейтенанта. И хотя потом, уже в мирное время, вырос до полковника, по-прежнему представляется так: «Я лейтенант, и никаких гвоздей! У нас на фронте командир дивизии был полковником. Разве же я могу с ним равняться?» После войны он продолжал служить в авиации, но когда нужно было пересаживаться с Илов на реактивные МИГ-15, медкомиссия вынесла приговор: «Не годен в мирное, годен в военное». Вынужден был сменить профессию, получил юридическое образование, но в душе навсегда остался летчиком.

Идея создать музей истории советской военной авиации пришла к нему 15 лет назад. Началось все с традиционных встреч со школьниками в канун 9 Мая. Руководство киевской школы №139 на Татарке благое начинание поддержало, выделив под музей один из классов. Правда, на последнем, четвертом, этаже. Лифта в здании нет, и восхождение не всякому молодому дается просто. А тем более человеку за 92, с кардиостимулятором в сердце. Но Александр Григорьевич трудностей словно не замечает и на судьбу не жалуется. Рассказывая о своем детище, светится радостью, как первоклассник.

Экспозиция музея действительно впечатляет: здесь все — от миниатюрных моделей самолетов (а их в коллекции больше 120 штук — Авт.) до стендов с фотографиями знаменитых воздушных асов — сделано его руками и на собственные скромные средства. Теперь, правда, говорит, пенсию урезали, придется экономить, но ни в коем случае не в ущерб музею. Сегодня в заботах о нем — вся жизнь летчика. Он мечтает создать экспозиции, посвященные Кожедубу и женским авиационным полкам, торопится успеть завершить задуманное и передать свое дело в надежные руки. А главное, мечтает о том, чтобы в музей чаще приходили те, ради кого 70 лет назад была завоевана наша Победа. Для них фронтовик даже копию кабины пилота для музея заказал. В ней все как в настоящем штурмовике, чтобы каждый мальчишка мог почувствовать себя настоящим военным летчиком и так же, как когда-то сам Александр Гайдученко, однажды и навсегда влюбиться в небо.

Меня восхищает его жизнелюбие и в хорошем смысле беспокойный характер. На прощанье спрашиваю у летчика полушутя: «А вам не хочется иногда тряхнуть стариной и поднять самолет в небо?»

Он отвечает не задумываясь: «А вы знаете, мне кажется, что я и сегодня смог бы это сделать».

И я почему-то в этом ни капельки не сомневаюсь.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

О чем бы я спросил Януковича

Судя по допросу экс-президента, восстановление полной картины событий на майдане не...

Тихое Прикарпатье

Для центральной власти возможная дестабилизация, активизация протестных выступлений...

Соло для саксофона и лопаты

Деятельность землячества ивано-франковцев в столице напомнила мне анекдот советских...

МАФы отправят в армию

Рациональное применение демонтированным МАФам нашли в Днепре. По решению...

Нас бросят не сразу

В Украине найдены друзья Трампа, а в США — друзья Украины

«Электрогенерирующее дерево» — первое в Украине

Стильный ветрогенератор установлен в Одессе, на Старосенной площади

Этот жир убил Саакашвили. Кто отравится следующим?

Чудовищная цена Одессы — одна из причин того, что полный контроль над регионом...

Вы одесситы или где?

Сейчас с варьете дела обстоят значительно лучше, но кое-чего городу у моря все-таки...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Блоги

Авторские колонки

Ошибка