Радиоактивные дни

17 Июля 2009 0

Только что дочитал вашу газету. Достать ее стало уже непросто. В ларек, где мне раньше оставляли очередной номер, «2000» теперь не поступают. В коммерческих покупаю. Получу в следующем месяце пенсию — выпишу. Наша газета, правильная.

Чего пишу? Да вот задела статья Александра Симоненко: грустная какая-то — одни обиды — и называется «Чествование обидой» («2000», № 17 (459), 2009).

Я тоже один из ликвидаторов последствий аварии на ЧАЭС. Был там чуть пораньше, чем он. И сколько с тех пор встречал чернобыльцев — у каждого оказывается свой собственный Чернобыль. Неповторимый.

Что брать с собой?

Май 1986-го

Служил я тогда в военизированной пожарной охране (ВПО) в Макеевке Донецкой обл. Часть называлась СВПЧ-9 ОВПО* УПО УВД. Я в погонах, мл. сержант, водитель пожарной автоцистерны АЦ-40, шофер I класса, техник-механик по ремонту и техобслуживанию автомобилей.

Вечером 8 мая (уже стемнело) — звонок: общий сбор. Мы ж военные. Часть рядом, в центре города, — 10 мин. пешком. Прихожу. Построились мы — караул, несущий службу, и двое отдыхающих. Начальник отряда, подполковник, обрисовал ситуацию. Так, мол, и так, от частей макеевского ОВПО нужны четверо добровольцев: беда, под Киевом взорвалась атомная станция.

Тут один старший сержант, член КПСС (его конспекты по брежневской «Малой земле» всем в пример ставили: поля в тетради разноцветные, чистенько, каллиграфично, главные моменты красным подчеркнуты), вдруг покидает строй, срывает с себя погоны, а партбилет и удостоверение сотрудника МВД швыряет на пол — и... истерика.

Нам дали команду разойтись, и начотряда стал вызывать по одному. Люди не соглашаются на «добровольно» — страшно.

Настал и мой черед.

...Отец мой с 13 лет в армии; в партию вступил чуть не пацаном. Дошел до Австрии. Три боевых ордена Красной Звезды, медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда». Пять ранений, из них два тяжелых. Почетный гражданин Макеевки. В общем, воспитание я получил нормальное, и такие понятия, как чувство долга, патриотизм, интернационализм, мне знакомы.

...Начотряда спрашивает, давал ли я присягу. А я: «Что с собой брать?» Он к телефону — звонит в Донецк: «Есть доброволец. Первый. Что ему с собой брать?» А Донецк тоже не в курсе.

Еще согласились два дедугана из профессиональных пожарных частей (ППЧ). Четвертого добровольца нашли под утро — военного.

Караулы, которые на отдыхе, распустили.

Нам четверым — 9 мая к 9.00 быть в части.

Родителям не стал говорить: ведь праздник — День Победы. Отец воевал, мама в Белоруссии партизанила. Вот, видно, и мое время подошло. Жена пробовала что-то говорить — дочка, мол, маленькая, 6 лет, куда же ты!..

Ну так ДОМ же горит, ехать НАДО. Все.

Утром в части понадавали черт-те чего: и зимнее, и летнее; каски, бушлаты, костюмы химзащиты... Все потом в Иванкове бросили. Не защищает оно.

Отвезли нас четверых в Донецк, в 1-ю часть. А там уже со всей области добровольцы. Молодые из военизированных частей и солидные, в возрасте — из ППЧ. Поделили на группы. Одних оставили на ускоренные курсы по освоению пожарной насосной станции ПНС-110. Других — в аэропорт. Летели человек 30; все сержанты, все служили. Стюардессы лететь отказались. Со скандалом и криками.

В Киеве, в аэропорту, натуральная эвакуация. Только на Донецк каждые 40 мин. борт улетает.

Встретили нас два полковника в/с УПО Киева. Новенький «Икарус»-турист, кресла в полиэтиленовых чехлах. Отвезли в служебную гостиницу УВД — красивая, богатая. Жили здесь 2—3 дня. Резерв республики.

А с 9 мая те киевляне, что уже побывали на станции, стали умирать по двое в день. Нас перевезли в Вишневое, в отряд техслужбы ВПО республики. В техотряде всего-то и осталось что несколько офицеров.

И со всего Союза прет техника: и наша, пожарная — красная, и армейская — хаки. На дверях автомобилей названия городов, откуда прибыли; новенькие — без надписей. День и ночь приходят эшелоны. Наши задачи: что нужно — заправить и долить; проверить работу оборудования, а все лишнее, ненужное для выполнения автомобилем его функции — снять. Машины-то одноразовые. Назад не вернутся.

За день два человека готовили одну машину, а то и две, если попадались новые, с незаржавевшими гайками. Готовые ставили на стадионе в ряды. Наши, красные — отдельно, армейские — отдельно.

Круглые сутки из зоны приезжают люди и забирают из рядов автомобили — сколько нужно и какие нужны. А по железной дороге все прибывают и прибывают эшелоны с техникой. И мы готовим — и в ряды, готовим — и в ряды...

Как-то в конце мая заезжает автомобиль с гражданскими. Выходят, с нашим лейтенантом разговаривают... Пошли в сторону техники, из нагрудных карманов пиджаков повытаскивали черные трубочки, похожие с виду на ручки. И возле автобусов, на которых нас возили обедать, эти приборчики как затрещат!.. Гражданские засуетились, подняли шум.

Автобусы те загнали на дальний конец стадиона: радиоактивными оказались, к ним подходить нельзя, не то что ездить. Раньше-то их перегнали из Припяти — ведь новенькие машины, а чтобы измерить радиоактивность, приборов не было. После этого случая нам дозиметр армейский привезли. Нашлись и еще «грязные» автомобили, которые составили компанию тем, на отшибе.

В отряде техслужбы два рапорта написал, на оба получил отказ. Техника идет сплошным потоком, мы все шофера I и II класса, учились в советских автошколах ДОСААФ (там подготовка была что надо), да и тут уже опытом обзавелись. Отправить в Чернобыль — кто машины готовить будет?

Чужой крест

Июнь 1986-го

А 2 июня залетает в отряд авто: срочно нужно заменить пять шоферов в Чернобыле. Я рапорты писал — выхожу. Еще четверых надо.

Решили тянуть жребий: взяли сколько надо листков бумаги, на четырех нарисовали крестики — и в фуражку.

И опять история приключилась... Старшина из Краматорска (он уж потихоньку командовать нами пробовал, мы ж — сержанты, а он выше по чину да к тому же партийный) развернул свою бумажку — у него крестик. И как тот старший сержант в Макеевке — погоны долой, «я лучше в тюрьму»... ну и все такое. А ведь мы все добровольцы, уже сделали шаг из строя, осталось вторую ногу приставить...

Были у нас из Славянска два сержанта, из одной части, товарищи. Один вытащил крестик, второй — нет. Так этот второй подошел к старшине и крест его забрал.

Похватали мы свое барахло, что в родных частях нам выдали, — и в Иванков. Там все и оставили. Вместо фуражек — пилотки; «лепестки» (респираторы) на лицо, в карманах — только права и удостоверения МВД. Я сдуру не снял часы, именные, только в марте на день рождения подаренные. Потом жалел — они стали показывать то 82 часа, то 34.

На УАЗике, в открытом кузове, привезли нас в пожарную часть Чернобыля. Километров пять от станции, трубу видно хорошо. Попал я в дозиметрический контроль, радиационную разведку сил и средств пожарной охраны.

Было нас там человек 250. Сержанты с Донетчины, офицеры в основном москвичи да еще кто остался из киевлян. Все добровольцы. Командиром — полковник Кирюханцев, УПО МВД СССР, Москва.

Моя техника — УАЗ-469 с двумя армейскими дозиметрами. Срабатывали за 15 с, измеряли до 200 рентген (Р). У гражданских — за секунду и до 1000 Р. Хлопчатобумажную форму с погонами поменяли на зэковскую робу, тоже х/б, только синего цвета, надели очки из оргстекла — и... вперед.

Нам нужно было найти в Припяти здешнюю пожарную часть, а в ней — схемы расположения гидрантов, водохранилищ, чтобы тушить обычные пожары, если возникнут. Отыскать отыскали, но воспользоваться нельзя будет: радиация зашкаливает.

Пробыли мы в городе 3 ч 15 мин. Пока колесили в поисках, попали на ул. Леси Украинки. Девятиэтажка, вокруг нее разбросаны картонные коробки от армейского дезактивирующего порошка. Сколько мы тогда слышали с телеэкранов бодрых обещаний — мол, город отмоем, к ноябрьским взрослые вернутся, а в следующем году и дети... Померяли мытый дом и немытый — никакой разницы. Не отмываются дома.

Видели в этом районе вишни размером с хорошую сливу (к дереву подходить нельзя), лысого котенка... Как он, бедняга, рванул к нам на безлюдье... а мы — от него, в машину.

Эти пустые здания... Из подъездов вонь (через «лепесток» пробивает) — продукты оставленные гниют, жара. На подоконниках — комнатные растения, только не зеленые, а фиолетово-красные. Окна, форточки распахнуты. Автомобили на какой-то автобазе — стоят как попало, с открытыми дверцами, друг другу перекрывая дорогу. И ни души кругом.

Вернулись. Спрашивают меня: «Видел Рыжий лес?» «Нет», — говорю. «А какой же дорогой ехал?» «Да вот этой, она одна».

Оказывается, так было страшно, что пролетел через Рыжий лес 2 км туда и 2 км обратно — и не заметил. А он по обеим сторонам дороги. Сосны корабельные до 20 м высотой...

Тут приезжают начальник пожарной охраны СССР генерал-лейтенант Микеев и наш начальник пожарной охраны УССР генерал-майор Десятников. Одеты в советские камуфляжи, с погонами. У нас ни у кого погон нет — не время. Как-то я за сутки сменил 7 пар обуви, 4 комплекта ХБ. И все новое...

Микеев собирается на станцию, наш обязан сопровождать. У Десятникова нет очков, отдаю ему свои. Едут генералы на БТРах — их два, оба стоят за дорогой (дозиметристы во дворик их уже не пускают). Защиты бронетранспортеры практически никакой не дают, разве что маленькую отсрочку.

Только они уехали — выброс. Нам пора. Поехали. Мой командир смотрит на меня: «Где очки?» Позже, осенью 1986-го, я узнал, что оргстекло не пропускает какое-то излучение, повреждающее сетчатку...

В тот раз поехал с нами подполковник медслужбы МВД (медицинские части стояли подальше от нас, в более-менее чистых местах, по-моему, в пионерлагере «Сказочный»). Мои командиры оба майоры, пожарная охрана. Он попросил их, чтоб взяли с собой — хоть глянуть. А то вернусь, мол, в Киев, спросят: что там видел? А я и не видал ничего.

Добрались до станции. Метров 500 как раз со стороны взрыва до нее оставалось. Тут приборы зашкалило: 200 Р. По тормозам — и назад, метров 10. В воздухе и в машине — 2 Р. Нормально. Смотрим, справа труба ЧАЭС на все небо, близко. А самой станции не видать: деревья мешают.

Тут летит ворона — и садится в траву как раз там, где за 200 Р. Ну, думаем, конец ей. А она прыгает как ни в чем не бывало. Стоим, смотрим на птицу.

Моим надо идти. Перед нами нефтеналивные танки, здоровенные. Задача: выяснить, что в них, сколько, какая радиация, как тушить.

И тут мы вдруг понимаем, что подполковник из машины не выйдет. Вижу его глаза в зеркале заднего вида, в них — ужас. И хоть от брезентовой крыши УАЗика толку никакого — ни шагу из-под нее не сделает.

Тогда мой майор говорит: «Я как старший группы не вижу необходимости подполковнику покидать автомобиль. По роду его службы ехать ему сюда не требовалось, но человек проявил мужество, поехал. Приказываю: ждать в машине нашего возвращения».

На всех респираторы, только глаза и видно. У подполковника в них такая благодарность — чуть не до слез. Помог ему майор лицо сохранить.

...Мои ушли. Открываю свою дверь. Снимаю «лепесток», закуриваю. И — выхожу. Ощущение было — то ли асфальт подо мной провалится, то ли... Но ничего такого не происходит, конечно.

Курю. Станция справа, между нами УАЗик. Обойти машину и стать прямо перед станцией и в мыслях нет. Страшно, чего там...

Вернулись мои. Подойти никуда и ни к чему нельзя.

Вот на этот раз успел кинуть взгляд и на Рыжий лес. Так, мельком. Очень-то не порассматриваешь. Ведь чем быстрее участок проскочишь — тем меньше радиации нахватаешься. Дорога все время мокрая: моют ее, дезактивируют. Там затяжной поворот, 2 км, зазеваешься — чего доброго не удержишь машину.

Сразу за Припятью — дезактивация. Советская армия, солдаты срочной службы. Бедные пацаны. Стоят в костюмах химзащиты среди всего того, что с наших машин посмывали. А мы уже знаем — костюмы эти не защищают... Нас меряют, моют и пропускают. Второй пункт. Меряют, моют, опять меряют... И командуют: «Вылазьте».

Вышли. Подходит мальчишка в химзащите (а жара стояла сумасшедшая), садится за руль и подгоняет наш УАЗик к яме, где уже закончили свой путь КамАЗы — лишь крыши кабин выглядывают. Подъезжает танк, только без башни, и сталкивает нашу машинку в яму. Всего 740 км пробега у нее было.

К части нас подбросили гражданские: их автобус не фонил так сильно, и их пропустили.

Офицеры пошли карты полей наносить, я жду новую машину. Получил. Мы уже собираемся ехать в Припять, а во дворе чернобыльской части — построение. Свободные от выполнения задач стоят в двух шеренгах. Все — добровольцы. А сейчас нужны два добровольца из добровольцев — ехать куда-то на БТРах. Кто вызовется — сделать шаг вперед.

И обе шеренги — сам видел — сделали этот шаг. Тогда стали отбирать по званиям.

...В какой-то день — собрание ячейки КПСС. Прием в партию, как на войне, без кандидатского стажа. Мои майоры и подполковник медслужбы (все трое — коммунисты) дают мне рекомендации. Отказался, дурак. Счел, что 500 м от станции не дают основания быть достойным этого. Партбилеты были самодельные, с печатью пожарной части. Их потом не отбирали, просто к ним выдавали еще и настоящие.

Не то 6-го, не то 7 июня нас меняли. Рапорт не писал (лишней чистой бумаги не было), просто попросился остаться. Но 8 июня — приказ: 100% состава заменить.

На дембель выдавалось рабочее армейское обмундирование ХБ (чтоб не ходить нам по Киеву в зэковской робе), но без погон. На пилотках ни звездочек, ни кокард.

Мы — к сменщикам нашим. Они стоят перепуганные (это нормально; и мы такими неделю назад были) и, несмотря на жару, почему-то в фуражках и шинелях. Мы давай у них погоны соответственно своим званиям выцыганивать и прочие аксессуары. Офицерам нашим не повезло: они майоры, а приехали капитаны.

Пока выписывали справки, смена попрыгала по машинам и умотала. Нам и ехать не на чем. Вышли на дорогу: Киев налево — пошли. Весь Чернобыль пешком прошли уже и за окраину вышли. Машины летят только навстречу, на Киев — ни одной. А ботинки выдали вроде и легкие, однако ноги уже трут.

Подходим к КПП. Стоит гаишник. Слышим, со стороны Чернобыля кто-то едет и песни горланит. Вылетает ПАЗик из-за поворота — гражданские, со станции. ГАИшник остановил: подвезите, мол, — это ваши...

Из автобуса:

— Сколько в створе рентген?

— Два.

— Наши. Заходи.

Поднимаемся на первую ступеньку — в руку стакан мутного самогона (водки у нас не было).

— Куда едете? — спрашивают.

— В Вишневое.

— Не по пути. Мы — в Белую Церковь. До Киева довезем, а дальше сами.

И опять стакан. Огурцы у них были соленые, домашние. И сигареты — у нас-то не было...

А в автобусе кто песни орет, кто плачет, кто спит. Задние окна открыты, одного парня рвет, двое его держат, чтоб не вывалился. Дембель! А шофер, молодой мальчишка, трезвый, перепуганный, рулит.

Подъезжаем к Киеву — небо в тучах свинцовых, вот-вот дождь. Все в дымину. Начальник гражданских — шоферу: «Дуй в Вишневое, подвезем солдатиков, чтоб не промокли».

Доставили к самим воротам. Стоим, тарабаним в створку. Открывает лейтенант. И обнимать нас кинулся. Ведь скольких отправил, а вернулись только мы втроем — я да два друга из Славянска.

Полночи пили, разговаривали. Утром меня завезли в аэропорт.

А там народу — тьма. К кассам не подступись. Но возле последней — нашей, чернобыльской — никого. Протолкались мы с лейтенантом к ней. У меня с собой удостоверение МВД, справка о том, где я был и сколько, да грамота МВД УССР «За безупречное выполнение служебного долга». Денег нет. Показываем в окошечко справку. Девочка на клочке бумаги что-то черкнула; иди, говорит, на любой ближайший самолет до Донецка, покажешь при посадке.

Попросил я лейтенанта, купил он мне пачку сигарет, спичек, и распрощались.

А в аэропорту... да, наверное, это и называется паника. Над головами передают детей, чемоданы, улетают во все стороны, лишь бы из Киева.

Смотрю — длинная такая лавочка, на ней человек десять и место осталось, как раз чтобы еще одному втиснуться. Сажусь... Оп! Лавочка мигом освободилась, сижу один... И после так никто и не присоседился.

Объявили самолет на Донецк. Толпа к турникету метнулась — не пробиться. Хорошо хоть ростом я вышел, милиционер на посадке заметил; прорывайся, кричит. Прорвался. Отдал бортпроводнице клочок бумаги из кассы, прошел. До Донецка летел стоя, все кресла заняты.

Дальше — неинтересно

Октябрь—ноябрь 1986-го и после

Дальше уже неинтересно. В октябре—ноябре здоровье стало сильно сдавать. Ослабело зрение, пришлось носить очки. В мае первый диагноз: рак, под вопросом. Жена принялась готовиться овдоветь, а я взял и не помер. Через некоторое время услышал от супруги, что она меня туда не посылала; забрала она все что смогла и сейчас где-то за границей.

Советский крест «Участнику ликвидации последствий аварии на ЧАЭС» мне не положен: эти знаки выдавали военкоматы, но я летал в Чернобыль не от них.

«Офицеры» нашей части ко времени моего возвращения обзавелись справками о тяжких болезнях. А ведь годным для службы в МВД признавался один из десяти годных к призыву в армию. Я их уже не воспринимал как офицеров, потому что служил с настоящими.

Что сейчас? Да нормально все. Инвалид войны II группы, I категория по Чернобылю. Еще живой. Там болит, сям болит... Так я ж знаю, где был и когда, по-другому и не должно быть.

Я герой? А черт его знает. Нас там таких 240—250 было. Кого на сутки хватило, кого на пять, меня вот — на восемь.

Мы подвиги совершали или работали? Тоже не знаю. Но точно знаю: все, что нужно было сделать (да и то, что не нужно), мы, все вместе, сделали. И Киев стоит, и Макеевка моя на месте — и это как раз потому, что мы там были. А обижаться... мы ж Родину защищали, какие тут обиды?

 


Загрузка...
Загрузка...
Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Блоги

Авторские колонки

Маркетгид
Загрузка...
Ошибка