«Атомный проект СССР»: те, о ком никто не оставил воспоминаний

№9(809) 3 -- 9 марта 2017 г. 28 Февраля 2017 1 5

Первый советский реактор

Мы продолжаем публикацию глав из новой книги выдающегося советского и российского ученого и диссидента Жореса Медведева «Опасная профессия». В очередной — 103-й — главе автор рассказывает о первой атомной катастрофе в СССР, во многих деталях напоминающей нам трагедию Чернобыля. Та давняя авария произошла в Челябинске-40 (ныне Озерск) на комбинате «Маяк» (известном также как комбинат № 817, ПО «Маяк») в начале 1949-го. В одной из своих книг Жорес Александрович пишет: «Характер этой катастрофы и ее причины оставались засекреченными до 1995 года, но число жертв остается неизвестным и до настоящего времени. Не исключено, что среди ликвидаторов этой аварии жертв было больше, чем среди ликвидаторов чернобыльской аварии».


В 1999-м Министерство Российской Федерации по атомной энергии опубликовало — ограниченным тиражом — солидный трехтомник «Атомный проект СССР». Там были собраны все секретные постановления Совнаркома, подписанные Сталиным, протоколы заседаний Специального комитета при Совнаркоме СССР, завизированные его председателем Лаврентием Берией, и т. д. Из более чем тысячи документов (нередко довольно объемистых) разворачивалась картина создания в СССР многочисленных объектов атомной промышленности и производства атомных и водородных бомб.

Я надеялся найти в этих трех пухлых томах тексты решений, на основе которых была организована ликвидация первой серьезной радиационной чрезвычайной ситуации техногенного характера — катастрофы атомного проекта СССР, которая привела к большому количеству человеческих жертв.

В 1949 г. 20 января расплавились часть урановых блоков первого уранового реактора, зашифрованного в протоколах как «агрегат А». Реактор, запущенный на полную мощность в июне 1948-го, был остановлен примерно в середине цикла, когда, по расчетам его создателей, в загруженных в него 150 тоннах урана, возможно, еще не накопилось достаточно плутония для изготовления первой советской атомной — плутониевой — бомбы, испытание которой, по решению Политбюро, следовало провести до конца 1949 г.

Создание урановой бомбы задерживалось на несколько лет из-за технических проблем. Для нее требовался уран-235, а его приходилось получать методом газодиффузионного разделения изотопов из природного урана, в составе которого 99,3% составляет уран-238.

Характер аварии реактора и принятые решения по ее ликвидации я уже излагал в своих очерках 1998—1999 гг.: «Урановые блоки через пять месяцев работы реактора обладали колоссальной радиоактивностью, измеряемой миллионами кюри. Здесь уже накопилось большое количество радионуклидов, делавших эти блоки горячими, с температурами выше 100°С. Главными гамма-излучателями были изотопы цезия, йода, бария...»1.

Для устранения последствий аварии нужно было полностью разобрать реактор, извлечь из него 39 тыс. урановых блоков, перезагрузить 150 тонн урана в новые блоки, покрытые более устойчивым к мощному нейтронному облучению анодированным алюминием, срочное изготовление которого поручалось заводам авиационной промышленности. Работы по перезагрузке реактора можно было выполнять лишь вручную. Требовались тысячи рабочих, летальное облучение которых — и внешнее, и внутреннее (через легкие) — было неизбежно. Ни респираторов, ни дозиметров тогда еще не применяли.

С перезагрузкой реактора следовало бы подождать хотя бы три-четыре месяца, чтобы в реакторном топливе произошел распад короткоживущих радиоизотопов, прежде всего йода-131 (период полураспада 8 сут), молибдена-99 (около 3 сут) и бария-140 (12,5 сут). За три-четыре месяца гамма-радиоактивность ядерного топлива могла снизиться в 15—20 раз. Понимал это и научный руководитель атомного проекта Игорь Курчатов...

«Предстоял выбор: либо сберечь людей, либо спасти урановую загрузку и сократить потери в наработке плутония. Руководством Первого главного управления (ПГУ) и научным руководителем было принято второе решение... Это означало совместное решение Л. П. Берии, Б. Г. Ванникова, начальника ПГУ, его заместителя А. П. Завенягина и И. В. Курчатова...

Вся работа по извлечению из реактора 39 тысяч урановых блоков — 150 тонн урановой начинки реактора — заняла 34 дня. Каждый блок требовал визуального осмотра...»2.

В записанных воспоминаниях Ефима Славского, бывшего в 1949 г. главным инженером аварийного реактора (в 1947—1949 гг. Славский занимал должности главного инженера — замдиректора комбината № 817, ныне ПО «Маяк». — Ред.), свидетельствуется: «Решалась задача спасения урановой загрузки и наработки плутония самой дорогой ценой — путем неизбежного переоблучения персонала. С этого часа весь мужской персонал объекта, включая тысячи заключенных (выделено мною. — Ж. М.), проходит через операцию выемки труб, а из них — частично поврежденных блоков; в общей сложности было извлечено и вручную переработано 39 тысяч урановых блоков...»

Славский отмечает: «Никакие слова не могли в тот момент заменить силу личного примера. И Курчатов первым шагнул в ядерное пекло, в полностью загазованный радионуклидами центральный зал аварийного реактора. Возглавил операцию разгрузки поврежденных каналов и дефектацию выгружаемых урановых блоков путем личного поштучного их осмотра... Еще хорошо, что он переборкой блоков занимался не до конца, если бы досидел тогда в зале до финиша — мы бы его тогда и потеряли...»

Работа по разборке реактора шла круглосуточно, сменами по 6 часов. Одну из смен в центральном зале реактора провел генерал-лейтенант Авраамий Завенягин, первый заместитель Берии.

Курчатов и Завенягин получили за неполную смену большие дозы облучения и в последующие годы страдали от лучевой болезни. По свидетельству Славского, у Курчатова было поражение средней тяжести. Завенягин разборкой блоков не занимался — он ободрял работающих своим присутствием в генеральской форме. Профессор Борис Никитин, который в 1948-м руководил пуском радиохимического завода по выделению плутония («объект Б»), в дальнейшем непосредственно участвовал в дефектации урановых блоков. Переоблучением, по-видимому, объясняется их ранняя смерть: Завенягин умер в 55 лет, Курчатов — в 57. А Никитин в возрасте 46 лет в 1952 г. скончался именно от лучевой болезни.

Я подчеркнул в тексте фрагмента из моего очерка, что основную работу по разборке блоков реактора проводили тысячи заключенных. Вокруг «объекта» находилось несколько лагерей, где содержались в основном бывшие остарбайтеры, репатриированные из Германии советские граждане, а также военные строители (тоже практически заключенные), солдаты в основном из штрафбатов — их не демобилизовывали по окончании войны, а направляли на секретные стройки. Даже родственники этих людей оставались в неведении об их участи, никто из близких не знал тогда их адресов: у них не было права на переписку.

В томах «Атомного проекта СССР», изданных в 1999 г., я пытался найти хоть крупицы сведений о дальнейшей судьбе заключенных, которые вручную разбирали аварийный реактор и производили перезагрузку урана. Летальную дозу облучения на такой работе получали практически все — возможно, за одну-две смены. Больниц, где могли бы если не лечить этих обреченных, то хотя бы смягчать их страдания, в Челябинской обл. (да и на всем Урале) в то время не было.

Кроме того, я упорно искал на страницах трехтомника решения Специального комитета, связанные с этой аварией. Заседания проводились ежемесячно под председательством Берии.

В протоколе №71, датированном 6 декабря 1948 г., указано, что на заседании принято 20 решений. В протоколе №72 от 30 декабря того же года значатся 17 решений.

Авария началась в середине января 1949 г., реактор остановили 20 января, а к его разборке приступили в конце января. Но никаких решений, связанных с катастрофой на главном объекте всей атомной программы, опубликовано не было. Возможно, они не фиксировались в письменном виде, хотя Сталина информировали о происходящем, и Берия срочно прилетел на «объект», где уже находились почти все члены Спецкомитета.

Следующий протокол — №73 — датирован 18 февраля 1949 г. В это время все еще продолжалась дефектация поврежденных урановых блоков. Поэтому среди принятых решений в пункте «а» говорилось о «замене всех технологических труб с односторонним анодированием на технологические трубы с двусторонним анодированием поверхности (отв. Ванников и Курчатов)». Однако никаких других решений по возникшей проблеме не запротоколировано. Они, разумеется, принимались, но выражались в форме устных распоряжений и приказов. Документировать их было признано, по-видимому, нецелесообразным.

Реконструированный реактор возобновил работу в марте. Его разгрузку производили, согласно проекту, сбросом блоков с наработанным плутонием в находящийся под реактором пруд-охладитель. Здесь их выдерживали какой-то срок для распада наиболее опасных короткоживущих радионуклидов и затем отправляли на «объект Б» — завод по выделению плутония. Срок «выдержки» был сильно сокращен. Это создавало много проблем для сотен радиохимиков, среди которых преобладали женщины.

Выделение плутония из выгоревшего уранового топлива — сложная работа, которую можно поручить лишь квалифицированному персоналу. План по производству чистого плутония был выполнен. Его хватило на одну бомбу — РДС-1 («Россия делает сама»3). Она была успешно испытана 29 августа 1949 г. на Казахстанском полигоне. Испытание второй бомбы — РДС-2 (большей мощности) провели 24 сентября 1951 г.

Судьба тысяч ликвидаторов первой аварии, получивших летальные дозы облучения, остается неизвестной4. Воспоминаний о них никто не оставил.

***

1Медведев Жорес. Неизвестный Сталин (глава «Рождение атомного ГУЛАГа»). — М.: Время, 2011. — Ред.

2Там же.

3Постановлением Совмина СССР № 1286-525 от 21.06.1946 «О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 АН СССР» предписывалось: «создать... реактивный двигатель С (сокращенно «РДС») в двух вариантах — с применением тяжелого топлива (вариант С-1) и... легкого топлива (вариант С-2)». Таким образом, вводилась аббревиатура РДС, которая позднее получила и ряд иных расшифровок, в частности «Реактивный двигатель Сталина» и «Россия делает сама». Второй из этих бэкронимов стал наиболее популярным. — Ред.

4Напомним, что в одной из предыдущих глав, опубликованной под заголовком «А ликвидаторы остались неизвестными...» («2000», №33(664), 16—22.08.2013), автор «Опасной профессии» отдает дань памяти тем, кто устранял последствия более поздней аварии, известной как Уральская, или Кыштымская, катастрофа. — Ред.

Жорес МЕДВЕДЕВ, Лондон, zhmedvedev@yahoo.co.uk

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
Alexander Smirnov
13 Марта 2017, Alexander Smirnov

Удивительно, что такой квалифицированный автор пишет: "В Соединенных Штатах урановая бомба, напротив, была изготовлена и испытана раньше плутониевой: 6 августа 1945-го в Японии на Хиросиму обрушился урановый «Малыш», а 9-го над Нагасаки взорвался плутониевый «Толстяк»". Первая в мире американская атомная бомба (точнее - "устройство" (Gadget) испытана 16 июля 1945 года - это по-сути сердцевина "Толстяка" без внешней оболочки авиабомбы. "Толстяк" на порядок сложнее "Малыша", поэтому именно его и испытали на полигоне - не было уверенности в успехе. РДС-1 - копия "Толстяка". была сделана и копия "Малыша", но её взрывать не стали - жалко было наработанного урана-235, а научной ценности от взрыва почти никакой. Примитивная, неэффективная и опасная пушечная схема "Малыша", несмотря на простоту, после Хиросимы почти не использовалась. "Малыш" не испытывали на полигоне - сразу на живых людях.

- 1 +
Ошибка