На новом месте

№32 (616) 10 – 16 августа 2012 г. 09 Августа 2012 0

Продолжаем эксклюзивную публикацию глав книги ученого-геронтолога Жореса Медведева «Опасная профессия» (см., пожалуйста, № 45(581), 50(586) за 2011 г.; № 3(590)—6(593), 8(595), 9(596), 12(599), 14(601), 20(606), 23(609), 25(611), 26(612) за 2012 г.).

В начале апреля 1973-го сын Дима начал учиться в школе в районе Хендон — между домом, где мы жили, и институтом. Недели две ездил на метро и автобусе, потом покончил с этой канителью, купив велосипед. А я все добирался на работу и обратно «подземкой» и автобусом, теряя на дорогу часа два ежедневно... И мы решили перебраться поближе — снять коттедж возле NIMR.

В пяти-десяти минутах ходьбы от института с десяток домов сдавались внаем. Целые кварталы вокруг NIMR были застроены такими типовыми двухэтажными коттеджами на две семьи — с палисадниками, живыми изгородями. Весна в разгаре, все деревья и кустарники в цвету. И мы с Ритой прогуливались по окрестностям института, как по бульвару, присматривая домик в переулке или тупике, где нет шума от проезжающих машин. Немногочисленные прохожие при встрече обменивались приветствиями, даже если не были знакомы.

Скоро мы нашли в тихой улочке с романтическим названием, означающим «вид с холма», — Hillview Road — недавно построенный коттедж. Обратились в соответствующее агентство, осмотрели жилье и заключили контракт. Стоимость аренды вполне умеренная. Дом (две комнаты внизу, три спальни наверху) полностью меблирован. Не хватало разве что письменного стола, но институтская библиотека подарила мне списанный. А издательство Macmillan презентовало старую портативную пишущую машинку с английским шрифтом.

Теперь мы жили так близко от института, что в перерыв я мог ходить на ланч домой.

Начало экспериментальной работы

В институте прошли два семинара, на которых я изложил основные результаты наших прежних опытов, посвященных различиям в старении эритроцитов у лягушек, птиц и мышей; прочитана лекция по молекулярным аспектам старения. После этого, а также нескольких визитов в другие лаборатории стало очевидно: для освоения новых методик был бы полезен небольшой эксперимент с комплексным анализом белков клеточных ядер в органах мышей, проводимый с применением радиоактивных изотопов.

Освоение новых биохимических технологий было одной из целей моего приезда в Лондон. Робин Холлидей выделил мне лабораторный стол в одном из помещений отдела, оборудованных вытяжным шкафом, и разрешил Рите участвовать в работе на добровольных началах. Он понимал, что для их исследований нужен опытный ассистент. План эксперимента был разработан для идентификации ошибок синтеза белков.

В виварии NIMR нам выделили несколько клеток с мышами. Директор института предоставил скромный бюджет из своего резерва для закупки реактивов. Однако серьезная задержка произошла из-за британских законов, определяющих правила экспериментальной работы с млекопитающими. К слову, эксперименты на собаках вообще были под запретом уже больше столетия — Иван Петрович Павлов не смог бы в Великобритании проводить свои знаменитые опыты по изучению условных и безусловных рефлексов. В Соединенных Штатах подобных ограничений не вводилось.

Для опытов с мышами требовалось получить лицензию в департаменте защиты животных британского министерства внутренних дел (Home Office). Я заполнил полученные оттуда формы, изложив детали планируемых исследований; при этом важно было объяснить, что подопытные животные не будут испытывать боли во время экспериментов. Отправив составленные документы в департамент, дожидался лицензии, без которой нельзя было приступать к опытам, два с половиной месяца.

Удар по «черному кабинету» советской почты

В апреле меня пригласил в гости Леонид Ригерман, с которым мы были знакомы, еще когда он жил в Москве — до того, как в начале 1971 г. прославился тем, что, будучи советским гражданином, сумел получить в Москве американский паспорт и эмигрировать из страны.

Леонид родился в США — в штате Калифорния, где его родители работали в советском консульстве [1]. Его свидетельство о рождении было выдано местными органами власти. Этот документ он предъявил в посольстве США в Москве, куда ему каким-то образом удалось пройти (как ни строго оно охранялось) в сопровождении американского корреспондента. И попросил оформить ему на этом основании американское гражданство, а также выдать соответствующий паспорт. Западная пресса немедленно ухватилась за эту сенсацию.

_____________________________
1 Здесь стоит заметить, что получение гражданства по факту рождения на территории США не распространяется на детей дипломатического персонала других государств.

Советский МИД потребовал выдачи Ригермана: дипломатические соглашения США и СССР запрещали американскому посольству давать политическое убежище советским гражданам. В прошлом попытки некоторых граждан СССР просить его в посольствах кончались неудачей. Но здесь был другой случай. По федеральному закону, принятому еще в XIX в. [2], каждого рожденного на территории страны признавали гражданином США. Но американское посольство в Москве отказалось признать таковым Ригермана, ссылаясь на запрет в США двойного гражданства. Суд в Вашингтоне, куда было направлено дело, обязал дипломатов выдать Леониду Ригерману американский паспорт на основании американского свидетельства о рождении [3].

_________________________________
2 Принцип, согласно которому при приобретении американского гражданства по рождению приоритет отдается праву почвы (рождение на территории), базируется на 14-й поправке к Конституции США, принятой в 1868 г., подробнее институт гражданства регламентируется Актом об иммиграции и гражданстве 1952 г. (закон Уолтера—Маккарена).

3 Некоторые обстоятельства этой истории неодинаково освещаются в разных источниках. В англоязычной литературе, как правило, утверждается, что Леонид Ригерман — уроженец Советского Союза, однако его родители были американскими гражданами, т. е. речь идет о гражданстве «по праву крови», а не «по праву почвы». Так, в газете Register-Guard за 16.02.1971 говорилось (со ссылкой на агентство «Ассошиэйтед пресс»): «В прошлом декабре госдепартамент США заявил, что миссис Ригерман, 61 года, которая родилась в Бруклине, Нью-Йорк, была гражданкой США, хотя стала советской гражданкой, после того как переехала жить в СССР со своим мужем, уроженцем России. Госдепартамент установил, что Леонид Ригерман, рожденный здесь в 1940 г., был американцем, поскольку таковыми были его родители. Его отец, ныне покойный, был натурализованным американцем до того, как вернулся в Советский Союз».

Леонид Ригерман и его мать Эстер покидают посольство
США в Москве, получив американские паспорта

Теперь, в 1973-м, Ригерман с женой снимали квартиру в Лондоне. Он намеревался выпускать журнал на русском языке «Общественные проблемы».

Основным источником доходов Леонида, как я узнал в ходе нашей беседы, были компенсации за пропавшие заказные письма, отправленные в СССР. На эту идею его натолкнула моя книга «Тайна переписки охраняется законом» [4], где описывалась, в частности, не увенчавшаяся успехом попытка добиться от советской почты возмещения за пропавшие заказные письма, которое составляло, согласно Всемирной почтовой конвенции, 25 золотых франков и измерялось в 322 мг золота 900 пробы.

_________________________________
4 Медведев Ж. А. Международное сотрудничество ученых и национальные границы. Тайна переписки охраняется законом. — Лондон: Macmillan, 1972.

Советская почта отрицала свою вину в пропаже писем, пользуясь тем, что даже заказные отправления пересекали границы постпакетами [5], и проследить судьбу одного из них было невозможно. Формальную ответственность за пропажу делили между собой обе страны.

_________________________________
5 Постпакет — мешок, тюк, пакет с почтовой корреспонденцией, адресованной в один пункт.

Ригерман сообразил, что если за пропавшие заказные письма, отправляемые из СССР, получить компенсацию нереально, то за отправленные из Великобритании, но пропавшие где-то «в пути», британская почта будет платить свою долю компенсации. И начал отправлять заказные письма из Лондона известным советским диссидентам и правозащитникам — Сахарову, Твердохлебову, Амальрику и др. [6] Хотя в посланиях не было ничего «антисоветского», почтовая цензура не пропускала их к адресатам. В какой-то месяц Ригерман послал только Сахарову 40 заказных писем. И по телефону узнал, что лишь два из них дошли до адресата.

___________________________________
6 В книге Эдварда Клайна «Московский комитет прав человека» (М.: Права человека, 2004. — 232 с.) рассказывается, что этому комитету «первый прямой контакт с международной неправительственной организацией помог установить выехавший в Америку 30-летний москвич Леонид Ригерман». Там приведена и такая цитата из публикации в газете «Чикаго трибьюн» от 13.12.1971: «Леонид Ригерман задумал эксперимент. Он исходил из того, что каждое письмо, отправленное из Нью-Йорка в Москву, непременно должно быть доставлено адресату. С 18 августа Ригерман ежедневно, кроме праздников и выходных, ходил на почту и отправлял Валерию Чалидзе авиапочтой заказное письмо с уведомлением... «Я собираюсь сделать все, что смогу, чтобы расследовать, почему письма не были получены, — писал Ригерман. — Для этого я намереваюсь использовать процедуры, предусмотренные Международной почтовой конвенцией, которую подписали и США, и Советский Союз».

В британское отделение связи (почтамт на Трафальгарской площади) Ригерман подавал рекламации о пропаже писем, прилагая квитанции. Через какой-то срок утрата почтового отправления подтверждалась, и заявителю выплачивали компенсацию. Иногда за месяц удавалось «заработать» таким образом до 600 фунтов. И Леонид создал группу, которая включилась в этот прибыльный бизнес. Финансовые потери несла не советская почта, виновная в пропажах, а британская, вынужденная расплачиваться за незаконные действия «черного кабинета» [7], существовавшего вне почты — в системе КГБ.

______________________________________
7 Черным кабинетом называют орган, занимающийся перлюстрацией и дешифровкой корреспонденции (а также помещение, используемое для этих целей). Название берет начало от соответствующей французской службы (фр. Cabinet Noir).

Но такие выплаты не могли продолжаться бесконечно, и я предупредил об этом Ригермана. Так и вышло. В системе британской почты создали комиссию по изучению и расследованию нового феномена. Решили отказаться от постпакетов для заказной корреспонденции и перейти к индивидуальной регистрации каждого письма не только при сдаче его отправителем, но и в аэропорту, причем корреспонденцию стали отправлять в СССР лишь самолетами «Аэрофлота». При таких условиях вина советской стороны в пропаже заказных писем могла быть доказана. Отныне Леониду и его «активистам» оставалось требовать компенсаций от советской почты. А это дело безнадежное.

Ригерман подал жалобу в Арбитражный суд. Для СССР возникла угроза исключения из Всемирного почтового союза. Но платить «золотые» компенсации там упорно не хотели. Ликвидировать «черный кабинет» Минсвязи СССР не могло: он принадлежал другому ведомству. Какие велись дискуссии на эту тему — не знаю. Однако к июню 1973 г. в КГБ нашли выход: заказные письма, отправляемые Ригерманом и его группой советским диссидентам, уже не исчезали, но и не доставлялись по назначению. Их стали возвращать отправителям со штампом (как принято, на французском) «Адресат не найден». Жаловаться по этому поводу было некуда. Ну разве что в прессу.

Бизнес, начатый Ригерманом и принесший ему около 5 тыс. фунтов из британской казны, пришел к концу. Вскоре прекратился и выпуск журнала «Общественные проблемы», поскольку источник средств для его финансирования иссяк. Платить за квартиру Леонид также уже не мог. Он уехал из Лондона. И о его дальнейшей судьбе я ничего не знаю [8].

_____________________________________
8 Некий Леонид Ригерман, 1940 года рождения, проживает, если верить информации в интернете, в Бруклине, Нью-Йорк. Отметим, что анкетные данные сходятся, к тому же мать Леонида Эстер была уроженкой именно этого нью-йоркского района.

Григорий Цезаревич Свирский

Первые письма от ранее уехавших из Советского Союза друзей я начал получать уже в конце января.

Первым пришло из США письмо от Вероники Туркиной, свояченицы Солженицына (двоюродной сестры его первой жены), которая эмигрировала с мужем Юрием Штейном в середине 1972 г. Им удалось переехать из Вены в США. Но там они попали в трудное положение: английским не владели, работать по специальности не могли и жили на какое-то скромное пособие, сроки выплат которого подходили к концу.

Прислал весточку и Григорий Свирский из Израиля. Этот известный в СССР писатель потерял возможность печататься с 1967 г. — после того как поддержал письмо Солженицына IV Всесоюзному съезду Союза писателей, направленное против цензуры. Свирского исключили из КПСС, а потом и из СП.

Григорий Цезаревич был уже немолод, он ветеран войны, награжден девятью орденами. В 1941—44 годах был летчиком Северного фронта. В своих первых произведених он рассказывал о жизни военных пилотов и о тружениках Севера. Жена Полина — химик-органик — была в СССР уже на пенсии (по вредности производства). Их 17-летний сын заканчивал школу, его вскоре ждала в Израиле военная служба.

Григорий Свирский — летчик Северного флота и писатель

Григорий писал:

«Здравствуй Жорес, дорогой мой человек!

Поздравляю тебя и твое семейство с глотком воздуха, который, понимаю, жжет твои легкие: будущее неясно... Новости из России скудны, получил весточку лишь от Копелевых, да письма от двух-трех писателей, которым нечего терять. Впрочем, это они так думают...

Наши дела не наладились вполне. Главная трудность, Полина работает в пустыне в Беэр-Шеве, а все семейство живет в Иерусалиме. Температура в лаборатории (кондишена нет) поднималась до 40 градусов. Она измучена до предела... Жизнь на два дома мучительна... Приезжает только на выходной, а это значит — сын без призора, семья разобщена. Уйти с работы не может, договоров у меня нет, мы живем на ее зарплату... У жены от работы в пустыне Негев давление стало 90 на 70 и она лежит пластом — там хорошо себя чувствуют только кактусы. Но я продал свой роман «Заложники», и мы скоро выйдем из тупика... Этот роман я написал еще в России в 1967—1969 гг. Пристроил в Париже. Я продал все права «Имке-Пресс», понравились они мне: единственно идейные люди в этом торгашеском издательском мире...

Григория Свирского я любил за искренность, смелость и благородство (наверное, эти качества необходимы всем военным пилотам). Правда, встречался с ним, живя в Обнинске, редко — он чаще общался с Роем. «Мне так недостает Роя, — признавался он, — и того ощущения человеческой верности, общности стремлений, дружбы... не грех бы тебе писать мне почаще — ведь Рою я писать не могу! неразличимо близки вы были нашей семье...

Роман-документ «Заложники» вышел лишь в 1974 г. на русском и был переведен на французский. Но гонорары, очевидно, Григорий получил скромные, и его мечта послать сына в британский университет оставалась трудноосуществимой.

Во втором письме (дат он не ставил) Свирский писал: «Мы прикинули свои возможности. Пока книга моя еще в производстве и неизвестно, пойдет широко или не пойдет, у нас нет (при израильской зарплате) никакой возможности давать сыну тысячу фунтов в год... И мы решили пусть первый курс попытается кончить здесь...

Но расчет на большой гонорар, видимо, не оправдался: «Издатели, за редким исключением, — мародеры, псы, рвущие друг у друга даже обглоданную кость, а не то что кусок мяса. Я был уже здесь фантастически обманут: за сценарий, который я написал, мне вместо минимума в 20 тысяч лир [9] заплатили 2 тысячи...

___________________________________
9 Израильская лира (другое наименование — израильский фунт) — официальная валюта Израиля в 1952—1980 гг. Заменила палестинский фунт, была заменена израильским шекелем (старым).

В третьем письме звучали уже нотки отчаяния: «Хочу попросить тебя об одной услуге. Нельзя ли поспрашивать в тех кругах, где ты общаешься, о работе для жены? На три или четыре года. Она имеет 60 опубликованных работ и 30 «закрытых». 20 патентов. Химик-синтетик широкого профиля. Доктор наук. Специализировалась на химии гербицидов... Словом, если бы ей удалось при твоей помощи зацепиться, все бы наши проблемы были решены... Если для тебя это трудно или просто невозможно, скажи прямо, не обижусь — знаю, как мы чаще всего беспомощны на Западе».

Я ответил Григорию откровенно, что мы с женой и сами работаем здесь без зарплат и что получить даже временную должность в Англии для ученого из России, которому за 50, даже и во вредном производстве практически невозможно.

Через год Свирский перебрался из Израиля в Канаду: они с Полиной так и не сумели ни овладеть ивритом, ни адаптироваться к климату пустыни. Его сын, окончив школу, занялся в Ванкувере мелким бизнесом и теперь сам смог поддерживать родителей. Писем от Григория из Канады я не получал и даже не знал его адреса. С европейской писательской эмиграцией он не общался.

Визитер из Советского Союза

Александр Яковлев

В начале мая в партийном руководстве КПСС произошли перестановки, которые западные корреспонденты в Москве оценивали как консервативные. Руководителя идеологического отдела ЦК КПСС Александра Яковлева сместили и отправили послом в Канаду. Вместе с ним были удалены более молодые и либерально настроенные «инструкторы», «консультанты» и «советники», которые создавали модели возможных демократических реформ и дискутировали о «демократическом социализме». Это означало усиление роли М. А. Суслова, А. А. Громыко и КГБ. Внешняя политика СССР также стала более жесткой.

Неожиданно я получил письмо из Москвы от старого друга — биохимика Г.: он планировал поездку в Лондон и хотел со мной встретиться. Цели визита не сообщал. Еще в 50-е я ему помогал решить проблему с обеспечением радиоизотопами, благодаря чему он закончил диссертацию в срок. Сейчас он был уже профессором и кандидатом в членкоры АН СССР. Последние пять-шесть лет мы редко виделись, в основном на конференциях.

Я ответил, что буду рад встрече. Пообещал показать ему институт, познакомить с биохимиками, которые, как и он, работали с нуклеиновыми кислотами.

Точную дату приезда Г. в Лондон не помню. Он прибыл на такси сразу в NIMR, гостиница у него не была забронирована. Мы предложили ему остаться ночевать у нас. Беседовали обо всем... После ужина с вином Г. захотел посмотреть окрестности. Было еще светло. Вдвоем пошли с ним прогуляться по ближайшим улицам. Гость стал расспрашивать о дальнейших планах. Главным образом его интересовало, собираемся ли мы возвращаться домой по истечении назначенного срока или планируем остаться в Англии. Я заверил Г., что обязательно вернемся, тем более что по проблемам старения работа в СССР более полноценна, чем в Англии.

«А может, тебе лучше переехать в Штаты? — неожиданно спросил Г. — Там тебе могут дать большую лабораторию. Зачем тебе возвращаться обратно в Боровск? Здесь ведь условия намного лучше. И сына сможешь пригласить к себе... Должны отпустить...»

Поздно вечером я отвез Г. в гостиницу на Golders Green, куда мы его устроили. Назавтра он планировал визит в Институт рака в центре Лондона. Обдумывая наши разговоры, я пришел к заключению, что вопросы о наших планах на будущее и совет переехать в США не были спонтанными. Они не вытекали из нашей беседы как логическое следствие и не производили впечатление искренних и естественных. Задай мне их Григорий Свирский, я бы не удивился. Но Г., с его исключительной осторожностью и лояльностью... От него было странно услышать такое.

Похоже, в Москве интересовались моими планами. Близилась середина нашего срока в Лондоне и нашим тамошним «кураторам» требовалось прощупать перспективы. Для них было бы очень желательно (и они почти не сомневались поначалу, что так и будет), чтобы я стал «невозвращенцем»: тогда тандем Жореса и Роя Медведевых был бы дискредитирован. А вот издание указа о лишении гражданства без повода, наоборот, дискредитировало бы власть, неспособную ужиться со скромным научным сотрудником.

Подобный акт был бы, конечно, беззаконием и произволом. Но после бесед с Г. мне стало ясно, что события могут принять и такой оборот. Мой первоначальный план — ограничить активность в Англии лишь научной работой — выглядел в такой ситуации не слишком надежным. И я решил начать подготовку к плану, который держал в резерве.

Попытка получить международный иммунитет — и «ученик по дрозофиле»

Больше десятка лет назад, в 1964-м, мне пришло письмо из Парижа. Оно было отправлено еще на мой старый адрес в Москве в Тимирязевской сельхозакадемии, и мне переслали его в Обнинск. На большом плотном конверте с логотипом ЮНЕСКО стоял штамп: Confidential. Парижане не понимали, что такая пометка лишь повышает вероятность того, что послание будет вскрыто, прочитано и даже скопировано советской почтовой цензурой.

Текст за подписью Адриано Буццати-Траверсо, заместителя по науке Генерального директора ЮНЕСКО, был кратким. Мне предлагали принять участие в конкурсе на членство в экспертном совете по биохимии, физиологии и применению радиоактивных изотопов в научных исследованиях. Прилагалась анкета. Подчеркивалось, что директорат ЮНЕСКО выбирает экспертов самостоятельно, а не на основании рекомендаций правительств тех стран, которые входят в эту организацию.

Адриано Буццати-Траверсо

Я прочитал это письмо Николаю Владимировичу Тимофееву-Ресовскому, недавно вступившему в должность заведующего нашим отделом.

«О, Адриано! — воскликнул он с удивлением. — Это же мой ученик по дрозофиле!.. Ему было лет 25, когда он приехал к нам в Берлин из Милана. Очень способный парень. Он эволюционными проблемами занимался и популяционной генетикой, потом его избрали профессором — кажется, в Неаполе...»

Я заполнил полученные анкеты и написал в ответном письме Буццати-Траверсо о Тимофееве-Ресовском и о том, что работаю сейчас в его отделе. Заполненная анкета означала, что я согласен на рассмотрение моей кандидатуры для исполнения обязанностей эксперта. Это не означало необходимости переселиться в Париж — задания можно было бы выполнять и в Обнинске. Однако эксперты любых отделений ООН получали статус «международных служащих» и паспорта ООН, не требующие виз. Они призваны защищать интересы всех стран, а не своих собственных. Точно всех возможностей и привилегий «экспертов ООН» я тогда просто не знал.

В полученном мной пакете были конверт для ответа с адресом в Париже и талон для приоритетной отправки ответа почтой. Я дополнил это заказной регистрацией на почте и уведомлением о вручении. Последнее ко мне не вернулось. И новых писем от Буццати-Траверсо я не получал. По-видимому, мое послание просто не дошло до адресата.

Макс Перуц

Теперь, в июне 1973-го, какой-либо статус в ЮНЕСКО — эксперта, консультанта или рецензента — мог бы защитить меня от произвола КГБ. (Такую же защиту могла бы предоставить и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), в структуре которой был и сектор геронтологии и гериатрии.) Я навел справки относительно Буццати-Траверсо. Он, как оказалось, совмещал работу в ЮНЕСКО с руководством Международной лабораторией генетики и биофизики в Неаполе. У него было много публикаций по радиационной генетике.

Питер Медавар

Я написал ему письмо, пометив конверт Confidential. В письме я передавал ему теплый привет от Тимофеева-Ресовского, напоминал о его письме 1964 года, которое, очевидно, посылалось канцелярией, а не им лично, и просил о встрече в Париже, куда я собирался приехать в июне. Ответ пришел дней через десять, от его секретарши. Она сообщила адрес офиса Буццати-Траверсо и номера трех телефонов, по которым следовало звонить при приезде в Париж.

В июне я собирался поехать в Париж: в частности, меня приглашали посетить небольшой французский Институт геронтологии, а также прочесть в Институте Пастера лекцию по молекулярным и генетическим аспектам старения дифференцированных клеток.

Джулиан Хаксли

Я поделился своими планами с Робином Холлидеем и несколькими новыми друзьями. Рекомендации для руководства ЮНЕСКО мне дали лауреаты Нобелевской премии биохимик Макс Перуц и Питер Медавар — директор лаборатории молекулярной биологии в Кембридже, где была открыта структура ДНК, бывший директор NIMR. Самый знаменитый тогда биолог Джулиан Хаксли, 85-летний патриарх, один из основателей и первый Генеральный директор ЮНЕСКО, написал главе этой организации, выступая в поддержку моей кандидатуры (и прислал мне отдельное письмо, где сообщил, что нынешнего Гендиректора назначили по его рекомендации).

В июне я встретился с Буццати-Траверсо. Он расспрашивал меня о Николае Владимировиче и Елене Александровне (уже покойной). Объяснять Адриано причины моего желания получить должность эксперта или консультанта в ЮНЕСКО не требовалось, он, живший в Италии при Муссолини и в Германии при Гитлере, понимал мои проблемы намного лучше других. Однако просил меня подождать с неделю: вопрос о назначениях решался коллегиально всеми директорами.

«Опустелый дом» Лидии Чуковской

«Вечера на сахаровской кухне». Андрей Сахаров, Руфь Боннэр
(мать Елены Боннэр) и Лидия Чуковская, 1976 г.

Кроме научных дел, у меня была в Париже одна «диссидентская» задача — выполнить просьбу Лидии Корнеевны Чуковской. В столице Франции в малоизвестном русском издательстве «Пять континентов» была опубликована ее повесть «Софья Петровна», написанная еще до войны.

В 1964-м автор секретно отправила рукопись в «Новый журнал», издаваемый в Нью-Йорке под редакцией Романа Гуля, известного писателя первой волны российской эмиграции периода гражданской войны. Это издание выходило тиражом всего 900 экз. и печаталось на субсидию. Гонораров там не платили. Но Чуковской, по ее просьбе, переданной через привезшую в США рукопись повести близкую подругу Чуковской Сильву Рубашеву, Роман Гуль выплатил гонорар в размере 93 долл. (из расчета доллар за каждую страницу в журнале). Но ни Рубашева, получившая чек, ни Чуковская тогда не поняли, что это и есть весь гонорар. Они ожидали тысяч долларов, всемирного успеха...

Но повесть, раскрывающая личную драму жены арестованного, которая могла бы в 1939-м стать сенсацией, прошла незамеченной в 1965 г. (к тому же современные американские читатели просто не понимали реалий жизни в СССР в 1938 г., и в переводах романа в последующем всегда было множество подстрочных примечаний).

Независимо от «Нового журнала» (даже раньше публикации в нем) повесть неизвестным образом перекочевала в Париж и была издана на русском как небольшая книга — но под новым названием. С этого издания делались переводы на английский, французский, голландский и даже японский. Авторские права принадлежали издательству «Пять континентов», оно и собирало гонорары за переводы. Лидия Корнеевна хотела получить эти гонорары, в основном для покупки западных лекарств и канцелярских товаров. Ей были нужны именно французские глазные капли Vita phakol и особые фломастеры — Penlin Tylon Tip и Suisse Caran d'Arche, которые удавалось найти лишь в очень больших магазинах.

Она также требовала объяснить, почему заглавие повести «Софья Петровна» было изменено в Париже на «Опустелый дом». Автора это крайне возмущало. Вместо благодарности я вез в Париж доставленное с оказией через Италию письмо Лидии Чуковской, где она выражала недовольство и высказывала упреки издателю (я это письмо не передал, так как убедился, что претензии несправедливы).

Через Италию Лидия Корнеевна также выслала мне пакет с микрофильмами четырех романов разных авторов, распоряжение о судьбе которых должно было последовать позже. Об этих микрофильмах я думал с некоторым ужасом, их ведь нужно было где-то воспроизвести на фотобумагу и хотя бы прочитать. Времени на это у меня не было. Но многие писатели не сомневаются, что их нужды — приоритетны.

Издательство «Пять континентов» на Rue de Lille оказалось небольшим магазином русских и армянских книг, принадлежавшим Н. Генджану, пожилому армянину, который сам стоял за прилавком. Генджан хорошо знал русский. Он объяснил, что изданием книги Чуковской занимался его друг Сергей Петрович Дубровский, который использует магазин просто как уже зарегистрированный бизнес и для продажи им же изданных книг.

На следующий день я встретился и с Дубровским. Это оказался высокий, красивый, приветливый человек лет 60. В молодости был артистом Киевского драматического театра. Когда Киев был захвачен гитлеровцами, он не успел эвакуироваться. Зная французский, Дубровский в 1943-м переехал в Париж и многие годы работал здесь преподавателем русского языка. Сейчас он, получая небольшую пенсию, жил одиноко в маленькой чердачной квартире. Я пригласил его в ресторан, и мы долго беседовали о русской диаспоре в Париже. Я постарался сгладить для него надменность и даже враждебность, проявленные по отношению к нему Чуковской, для которой он сделал весьма полезную работу. В последующие годы и я, и Рита встречались с Сергеем Петровичем много раз и стали друзьями.

На претензии Чуковской по поводу изменения названия Сергей Петрович ответил, что во Франции нет отчеств, поэтому «Петровна» при любых переводах будет восприниматься как фамилия. Книгу будут сравнивать с «Анной Карениной», до которой ей слишком далеко. В текст он внес ряд исправлений — либо по чисто грамматическим причинам, либо чтобы улучшить язык. Он показал мне некоторые исправления, и было ясно, что все они оправданны.

Еще больше корректив внесли во французское издание. Главная героиня из «Софьи Петровны» превратилась в «Ольгу Петровну». Это особенно возмутило Чуковскую. «Как они посмели?!» — негодовала она. Однако, по словам Дубровского, во французском переводе «Софья» передается «Софи», что воспринимается как чисто французское имя. А Ольга — как классическое русское. В английском издании, выпущенном в 1967 г., эти изменения сохранили, в других тоже.

По поводу гонораров от продажи прав Петровский сказал, что всеми расчетами ведает Генджан, формальный владелец этого микроиздательства.

С русского варианта повести из «Нового журнала» был сделан лишь перевод на итальянский. Роман Гуль прислал позже чек на 200 долларов за это издание.

В Париже я также получил небольшой гонорар для Роя и открыл для этого счет в банке — в одном из отделений Banque Nationale de Paris. Я хотел добавить туда и имя Чуковской, но мне объяснили, что без образца ее подписи этого сделать нельзя. Тем не менее Н. Генджан сказал, что моего слова для него достаточно. Через два-три дня он подготовил отчет о продаже прав на «Опустелый дом» и на гонорары, полученные с 1966-го до 1972 г. В этом случае 50% сумм остается издателю и 50% перечисляются автору. Это была добрая воля Генджана: при отсутствии формальных договоров от издателя нельзя требовать ничего, можно лишь просить об одолжении.

Книга Чуковской была продана издателям шести стран, и общая сумма платежей составила 32 тыс. франков (примерно 3 тыс. английских фунтов). Какие-то скромные продажи были лишь в США и в Швейцарии (на немецком). На мой счет для Чуковской перечислили 16 055 франков. Я написал об этом Лидии Корнеевне и сообщил ей адрес издательства. Насколько мне известно, она ни Генджану, ни Дубровскому ничего не написала.

Из Парижа я послал ей две большие застрахованные заказные бандероли, одну с глазными каплями (лекарства по почте можно было отправлять из Франции, но не из Англии), вторую — с канцтоварами и линзами для чтения. «Благодаря одной из Ваших линз я иногда читаю книги...» — написала мне впоследствии Лидия Корнеевна.

ЮНЕСКО и политика

Через три-четыре дня я позвонил Буццати-Траверсо, и он пригласил меня в свой офис. Порадовать, однако, ничем не смог. Совет директоров ЮНЕСКО отклонил ходатайство и рекомендации о назначении Жореса Медведева экспертом отдела науки. Это было сделано по требованию советского члена совета директоров. Он заявил, что у Медведева нет нужной квалификации. Голосования не было, вопросы о назначениях решаются консенсусом.

Мой план, казалось бы, такой надежный, пока реализовать не удалось. Но я уже подготовил новый план — аналогичную попытку со Всемирной организацией здравоохранения. Это была куда менее политически ориентированная организация, и Советский Союз имел в ней значительно меньшее влияние. Для работы в обширной системе ВОЗ у меня также были авторитетные рекомендации.

Поехать в Швейцарию я пока не мог, для этого требовалась виза. Но в Лондоне был филиал ВОЗ в большом здании на набережной Темзы, недалеко от парламента. Здесь находилась и обширная библиотека. Туда-то я и отправился, чтобы посмотреть отчеты ВОЗ по странам и лучше узнать о работах этого агентства ООН, прежде всего в области питания, геронтологии и гериатрии.

Профессор Михаил Лернер, переводчик моей книги о Лысенко, предложил рекомендацию для работы в Организации ООН по продовольствию и сельскому хозяйству в Риме (FAO). Профессор Леонард Хейфлик, поддержанный Натаном Шоком, директором Института старения в Балтиморе, выдвинул меня на стипендию Фогарти (Fogarty International Fellowships); они написали об этом президенту АН СССР. Однако эта стипендия устанавливалась ученым разных стран для работы в лабораториях США.

Теперь у меня появилась уверенность, что по крайней мере в сентябре смогу получить какую-то престижную и международную должность со статусом, ликвидировать который КГБ не сможет.

Продолжение следует...

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Он был большим ученым с большой совестью

16 ноября 2018 г. в Лондоне на 94-м году жизни скончался Жорес МЕДВЕДЕВ — выдающийся...

Загадочное покушение. Жорес Медведев о книге THE SKRIPAL...

Марк Урбан, журналист, репортер Би-би-си и один из лучших писателей-документалистов...

Опасная профессия

В ноябре 2010-го ожидался и наш с Роем 85-летний юбилей. Еще в сентябре Игорь Зайцев,...

О кризисе западной экономики и книге «Неизвестный...

В способность Ельцина что-то собственноручно писать, тем более ночью, никто бы не...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Ошибка