Портрет кризиса в интерьере застоя

№34 (618) 24 – 30 августа 2012 г. 22 Августа 2012 0

Продолжаем эксклюзивную публикацию глав книги ученого-геронтолога Жореса Медведева «Опасная профессия» (см., пожалуйста, № 45(581), 50(586) за 2011 г.; № 3(590)—6(593), 8(595), 9(596), 12(599), 14(601), 20(606), 23(609), 25(611), 26(612), 32(616), 33(617) за 2012 г.).

И вот у меня на руках новое удостоверение личности, действительное до конца следующего года — 1974-го. Это означало, что отныне я уже не «научный гость», не визитер Соединенного Королевства, а временный «резидент». Такой же статус получили Рита и Дима, написав в консульство СССР заявления о том, что решили по окончании срока действия их визы, выданной на год, остаться здесь — со мной.

С сентября мне уже полагался «грант». Теперь я имел возможность обзавестись лаборантом. Объявление о временной работе для лаборанта-биохимика поместили под рубрикой «Вакансии» в еженедельном научно-популярном журнале New Scientist, и за неделю набралось десятка четыре претендентов. Институтский отдел кадров отобрал для собеседования трех перспективных кандидатов. Из них наиболее подходящим оказался, на мой взгляд, недавний выпускник Кембриджского университета. Но он, будучи британцем да еще членом какого-то профсоюза, как выяснилось, не подходил для нашей временной должности: приняв на работу такого сотрудника (испытательный срок составлял лишь два месяца), его, в отличие от иностранца, нельзя было потом уволить без пособия. Поэтому прочих соискателей обошла австралийка Лиля, недавно окончившая биофак Мельбурнского университета.

Кембриджский дом Петра Капицы

Петр Капица и Поль Дирак (один из учеников Резерфорда, член знаменитого «клуба Капицы» в Кембридже) с супругами в Москве. 1973 г.

Нежданной радостью для меня стало приглашение Королевского общества на торжественный обед по случаю приезда в Англию Петра Леонидовича Капицы с женой, Анной Алексеевной. Им не разрешали выезжать за границу почти 40 лет*. Но в 1973 г. был организован семинар по случаю 50-летия с начала работы Капицы в лаборатории Эрнста Рeзерфорда и 40-летия создания Рeзерфордом в Кембридже специальной лаборатории для Капицы. Пригласили на этот форум и несколько других учеников Рeзерфорда. Почти все они стали знаменитостями, некоторые — лауреатами Нобелевских премий (Петр Капица присоединится к этому сонму в 1978-м). На этот раз отказать ученому, которому недавно исполнилось 79, власти не решились.

________________________________
* Точнее, «в 1965 г., впервые после более чем 30-летнего перерыва, Петр Капица получил разрешение на выезд из Советского Союза в Данию для получения Международной золотой медали Нильса Бора... В 1966 г. вновь побывал в Англии, в своих старых лабораториях, поделился воспоминаниями о Резерфорде в речи, с которой выступил перед членами Лондонского королевского общества. В 1969 г. вместе с женой впервые совершил поездку в Соединенные Штаты» (http://n-t.ru/nl/fz/kapitsa.htm).

Такие юбилейные обеды Королевского общества проходили в элитарном клубе The Athenaeum (недалеко от Трафальгарской площади), в члены которого входили и все бывшие премьер-министры королевства. По какому-то старинному правилу члены Королевского общества не могли приходить на обед с женами. Но для жены Капицы сделали исключение. Анну Алексеевну ввел в «мужскую половину» клуба, где она оказалась единственной женщиной среди гостей, президент Королевского общества Алан Ходжкин**. В конце обеда всем участникам раздавали сигары и табакерки с нюхательным табаком.

______________________________

**Алан Ллойд Ходжкин (1914—1998) — британский нейрофизиолог и биофизик, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1963 г. (совместно с Джоном Эклсом и Эндрью Хаксли), рыцарь-командор ордена Британской империи (1972), награжден орденом «За заслуги» (1973), президент Королевского общества в 1970—1975 гг.

У семьи Капицы в Кембридже оставался в собственности довольно большой дом, построенный ими в начале 30-х годов. Теперь Петр Леонидович хотел подарить его Академии наук СССР. Однако оформить дарение в течение короткой поездки не удалось. По какому-то также старинному акту парламента жилые дома в Кембридже могли принадлежать лишь сотрудникам университета. Именно этот закон сохранил Кембридж как старинный город-университет, тогда как в не менее престижном Оксфорде знаменитому университету принадлежит лишь часть города. Спор о судьбе «дома Капицы» продолжался еще долго. Как была решена эта проблема — не знаю***.

_______________________________________
***Как вспоминала Анна Алексеевна Капица (вдова академика), «Петр Леонидович долго мучился, наконец подыскал очень хорошего поверенного, который нашел... законы, по которым все можно осуществить. И Петр Леонидович подарил дом Академии наук» (Игорь Зотиков. Три дома Петра Капицы // Новый мир. — 1995 — № 7). Согласно пожеланию дарителя, здание используется для проживания приезжающих в Кембридж ученых — направляемых ранее АН СССР, ныне РАН.к

Дом Петра Капицы (Капица-хауз) в Кембридже по адресу Хантингтон-роуд, 173. Архитектор Х. К. Хьюз

Шум вокруг поправки Джексона

Генри Джексон

В 1972—1973 гг. был заключен комплекс соглашений между США и СССР, куда входили не только новый договор о торговле, дающий Советскому Союзу статус «наиболее благоприятствуемой нации», но и общее соглашение о разрядке, предусматривающее взаимное сокращение ядерных боеголовок и межконтинентальных ракет. Конгрессмен сенатор Генри Джексон предложил поправку, призванную ввести ограничения на торговлю с государствами, которые нарушают или существенно ущемляют права своих граждан, в частности на эмиграцию.

Проблемы, связанные с этой инициативой Джексона, взорвались в международной прессе сотнями статей и комментариев в середине сентября — в связи с открытым письмом Сахарова американскому конгрессу, которое он передал западным журналистам. Андрей Дмитриевич рекомендовал этому органу одобрить поправку как средство давления на руководство СССР и для обеспечения права советских граждан на эмиграцию.

Он, в частности, заявлял, что «ее условия минимальны и неунизительны... Поэтому принятие поправки не может быть угрозой советско-американским отношениям. И тем более она не ставит под угрозу международную разрядку».

Эти утверждения, однако, противоречили логике возникших проблем...

Выдвигались разные предположения о причинах и обстоятельствах, побудивших Сахарова выступить с таким обращением. Сам же он в «Воспоминаниях» предпочитает не затрагивать этот аспект, акцентируя внимание на другом: «Письмо о поправке Джексона было одним из самых известных и наиболее действенных моих выступлений. Не случайно Киссинджер в своей книге «Четыре года в Белом доме» упоминает мое имя только в связи с этим письмом — по тону довольно неодобрительно; он, видимо, считает, что поправка... повредила разрядке; на самом деле она сделала основы разрядки более здоровыми, хотя и в недостаточной степени!» (Сахаров А. Д. Воспоминания. — Нью-Йорк, 1990. — С. 542—543).

На семинаре еврейских ученых-«отказников».
Москва, середина 70-х

По словам автора послания, оно написано «в сентябре или в конце августа». Между тем он начал положительно отзываться о поправке Джексона в многочисленных интервью, которые с середины августа чуть ли не ежедневно давал иностранным корреспондентам у себя дома. (Это привело к интенсивной кампании против него в советской прессе, мотивация которой была тогда неясна большинству читателей: для них те заявления академика были недоступны.) Несколько подобных выступлений приводятся в приложении к «Воспоминаниям» Сахарова. Однако само письмо в книгу не вошло. Мне представляется очевидным, что его текст был составлен уже «по заказу», чтобы упорядочить в форме послания те высказывания, которые прозвучали в разных интервью, выступлениях на пресс-конференциях и публиковались во фрагментарном виде во многих западных газетах.

Письмо Сахарова включили в «Протоколы конгресса» по просьбе Джексона. А 18 сентября на английском языке опубликовали текст в газете «Вашингтон пост» — как рекламу: в рамке, крупным шрифтом. За такую форму подачи требуется выложить солидную сумму...

По утверждению Солженицына, Сахаров подписал обращение, составленное группой евреев-«отказников» из 90 человек: «...для придания веса своему посланию они пришли к Сахарову и просили его от своего имени подписать такой же текст отдельно... по традиции и по наклону к этой проблеме Сахаров подписал им...» (Бодался теленок с дубом. — Paris, YMCA Press, 1975. — P. 403—404).

Ни одна из версий не кажется мне убедительной, так как текст письма Сахарова (отличающийся от других его выступлений краткостью формулировок и отсутствием каких-либо объяснений и аргументации) по стилю напоминал скорее именно рекламу, чем логически обоснованное предложение.

Генри Киссинджер действительно неодобрительно, причем довольно пространно, отзывается и о самой поправке Джексона, и о письме Сахарова, подбросившем жара в уже угасавшие дебаты по этой проблеме. Анализ существа споров содержится не в первом томе мемуаров Киссинджера, упомянутом Сахаровым, а во втором — «Годы потрясений» (Kissinger, Henry. Years of Upheaval. — Boston: Little, Brown, 1982. — P. 986—990).

В последующих главах придется возвращаться к этой теме, так как меня не только привлекли к дискуссии о «поправке Джексона» в СМИ и на разных форумах, но и пригласили сделать доклад на специальных «Слушаниях о разрядке» в Комиссии по иностранным делам Сената США в Вашингтоне в 1974 г.

Чарльз Вэник

Суть, как стало вполне ясно лишь теперь, состояла в том, что поправка Джексона к комплексу соглашений о разрядке, поддержанная в палате представителей Чарльзом Вэником и внесенная еще в 1972 г., в действительности разрабатывалась не с целью облегчить эмиграцию из СССР (в основном в Израиль) — эта мотивировка позволила вовлечь в дебаты широкие круги общественности, придав поправке видимость гуманитарного уклона. Требование Джексона, чтобы советское руководство согласилось выдавать не 30 тыс. эмиграционных виз в Израиль, как в 1972 г., а по 100 тыс. ежегодно, было нелепым: столько желающих не набиралось бы. И дать подобные гарантии советские лидеры не могли. Это было очевидно для Никсона и Киссинджера.

Основными спонсорами поправки Джексона выступали военно-промышленные корпорации США. Договор об ограничении стратегических вооружений был в 1973-м уступкой администрации Никсона—Киссинджера Советскому Союзу «в обмен» на возможность сколько-либо приемлемого выхода США из уже проигранной войны во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже. Тогда истинные намерения Джексона, находившегося в Сенате для лоббирования интересов военно-промышленных корпораций, были еще умело прикрыты демонстрацией заботы о правах человека. По мере того как удовлетворялось каждое из поставленных условий и Горбачев ввел полную свободу эмиграции, изобретались новые, все менее приемлемые требования.

Письмо Сахарова конгрессу США стало предлогом для затягивания процесса ратификации важных и для США, и для СССР соглашений о «разрядке», затянув его до конца 1974-го. Поправка Джексона была принята Сенатом США, и это продлило на несколько лет гонку ракетно-ядерных вооружений и резко сократило эмиграцию из СССР. «Разрядка» реально началась лишь тогда, когда и Советский Союз сумел разработать и испытать такие же новые системы ракетно-ядерных вооружений, восстановив стратегический паритет.

Владимир Максимов против братьев Медведевых

Разрядка, поправка Джексона, беспрецедентная кампания в советской прессе с критикой Сахарова и Солженицына — все это и для британской прессы входило в число основных международных тем, по которым шли острые дискуссии. Уклониться от них было невозможно.

Из многочисленных выступлений и интервью по этим вопросам упомяну о статье, написанной в середине сентября для воскресной газеты «Обсервер» по просьбе ее главного редактора Дэвида Астора. Для публикации обещали выделить целую страницу (2500 слов) или больше, если потребуется. В предложенной редакцией серии вопросов на первых местах значились относящиеся к Сахарову и Солженицыну. Например, такой: сошлют ли их в отдаленные места, недоступные для визитеров?

В ответ на это я в статье, в частности, высказал сомнение в том, что партийные лидеры решатся на арест и ссылку Сахарова и Солженицына — ведь это лишь усилило бы международную кампанию в их защиту... А между тем поток критических статей в советской прессе против обоих деятелей вдруг прекратился. Одновременно как-то быстро угасла и в американской прессе дискуссия по поводу поправки Джексона.

Причины резкого прекращения еще только разгоравшейся полемики стали понятны через несколько дней. На границе между Израилем и Египтом, проходившей с 1967 г. по закрытому Суэцкому каналу, начались передвижения воинских частей и техники, свидетельствующие, что армия Египта готовится штурмовать израильские позиции. Для Советского Союза, который обеспечивал в то время египетскую армию техникой и военными советниками, планы руководства этой страны не могли быть секретом. Да и при наличии разведки со спутников внезапное нападение на достаточно широком фронте обеспечить сложно... Однако, судя по историческим документам, начало египетской операции 6 октября оказалось все же неожиданным.

Наиболее эффективным оружием в той войне стало «нефтяное эмбарго» в отношении основных союзников Израиля, введенное уже с середины октября арабскими производителями и экспортерами нефти. Цены на нее на мировом рынке за две недели поднялись впятеро. Во всех странах Западной Европы, в Японии и США быстро развился экономический кризис. Для Европы резко повысилась роль СССР как независимого от ОПЕК экспортера нефтепродуктов. И вопрос о политическом или экономическом давлении на советское правительство — будь то ради политической либерализации или увеличения эмиграции в Израиль — утратил актуальность.

Внимательно следя за событиями в мире, я в то же время сосредоточился на экспериментальной работе в лаборатории. Полученный грант был кратковременным, и мое будущее как научного сотрудника зависело не от выступлений на политические темы, а от результатов исследований. К январю—февралю 1974 г. нам с Ритой нужно было провести первую серию опытов и по их данным опубликовать статью в научном журнале. Теперь я засиживался в институте до позднего вечера...

В ноябре меня все же отвлекло от научной работы — на короткий срок — резкое выступление «К братьям Медведевым» писателя Владимира Максимова, переданное 18 ноября по телефону из Москвы в «Дэйли телеграф» и опубликованное там на следующий день частично, поскольку оно содержало недопустимо грубые выражения, а также обвинения, которые британская газета не позволит себе обнародовать, не будучи уверенной в их обоснованности. А вот в эмигрантском антикоммунистическом журнале «Посев» Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), выпускаемом во Франкфурте-на-Майне, его напечатали полностью безо всякой проверки.

Владимир Максимов

«...Даже когда один из вас покинул страну, — писал Максимов, — все ваши усилия, как извне, так и изнутри, работали синхронно в одном направлении. Один из вас, спекулируя именем великого писателя, нажил себе состояние за рубежом, тогда как другой, занимаясь историческими изысканиями по принципу «применительно к подлости», стяжал свой политический капитал среди интеллигентов средней руки, причем известного пошиба... в наше смутное время для такого рода людей открылись самые вольготные возможности. Но, видимо, ваш весьма сомнительный успех вскружил вам голову и вы... перешли всякую грань дозволенного... Вы не постыдились поднять руку на... нравственную гордость России — академика Сахарова... Опомнитесь, господа, не слишком ли!.. на кого вы работаете!

Что же касается обращения Андрея Дмитриевича Сахарова к конгрессу США, то оно... уже помогло множеству людей обрести родину и воссоединиться со своими близкими... Побойтесь Бога, уважаемые...» («Посев». — 1973. — № 12).

Это был не очень известный писатель; свои произведения он публиковал в основном в консервативном журнале «Октябрь». Но и там отказались поместить два последних (на тот период) романа — «Карантин» (действие которого происходит во время сравнительно недавней вспышки холеры в Одессе) и «Семь дней творения».

В начале августа 1973-го Максимов распространил среди западных корреспондентов в Москве «Открытое письмо Генриху Беллю» с неоправданно грубой и резкой критикой канцлера ФРГ Вилли Брандта, награжденного в 1971 г. Нобелевской премией мира. «Сегодня убогим апологетам нового Мюнхена, возомнившим себя великими политиками, вручают уже Нобелевские премии мира», — говорилось, в частности, в послании, при этом его автор выражал уверенность, что «место на скамье подсудимых Второго Нюрнберга им обеспечено». Это обращение появилось в «Нью-Йорк таймс» 10 августа в изложении, а в №10 «Посева» — полностью.

Мы с братом могли бы также в резкой форме ответить на это. Но, подумав, я решил не торопиться. Судя по стилю публикаций, Максимов хотел обратить внимание прежде всего на себя, став молниеносно наиболее непримиримым противником социализма и коммунизма (хотя раньше таким не был). Это наводило на мысль, что он намерен уехать из СССР — ради какой-то цели. Из письма Роя мне стало известно, что Максимов уже подал заявление о поездке во Францию по приглашению пен-клуба. И теперь намеренно делал себя «неудобным» для властей.

Я написал Рою, спрашивая его совета. Брат прислал через Льва Копелева, у которого был выход на конфиденциальную переписку через немецких дипломатов (Копелев и Генрих Белль были друзьями), подробную справку о Максимове: «...С 1963 г. член редколлегии «Октября»... лечился в больнице им. Ганнушкина от запоев... Долгое время дружил с помощником Мазурова (члена Политбюро) Марком Михайловым и участвовал в правительственных «развлечениях», рыбалках, охотах и т. д. Когда Максимов приходил к Ильину (это был отставной генерал КГБ, руководивший первым отделом Союза писателей), то удалялись все сотрудники и беседа с глазу на глаз продолжалась иногда 5 часов. Ильин объявлял заранее, что никого принимать не будет. ...С 1970 года Максимов получал пенсию Литфонда по справке психбольницы...

Лев Копелев

Лев Копелев в письме от 13 декабря 1973 г. отозвался о Максимове так: «...очень одаренный (художественно) человек. Но притом чрезвычайно дурно воспитан, прошел полную школу истинно сталинского калечения мозгов и душ, и даже отвергнув идеологию, символы и святыни сталинщины, сохранил в полной мере метод мышления, стиль поведения, основы нравственного сознания — т. е. крайнюю нетерпимость, неспособность даже выслушать иные, чем у него, мысли, нежелание знать того, что не знает... исконно сталинской природы у него обязательное шельмование любого несогласного как врага, негодяя, агента или идиота... мне представляется, что такого человека со всем его истерическим невежеством следует прежде всего жалеть, как жертву нашего великого проклятого времени...

Лев Зиновьевич прошел ту же «сталинскую школу», включавшую арест и десятилетний срок. Но сохранил здравый смысл и способность к принятию аргументов оппонента в нередких спорах. «Поправку Джексона» и «Письмо Сахарова конгрессу», однако, безоговорочно поддерживал. Копелев убеждал меня не отвечать на «истерический выпад» Максимова, «во всяком случае, пока он не окажется по ту сторону границ».

На старте «периода застоя»

Среди диссидентов в СССР следующие несколько лет получили определение как «период застоя» — не в экономике, а в политической жизни. Прозападничество в этой среде пошло на убыль, но резко усилился религиозный русский национализм. Его представители предлагали использовать экспортные прибыли не на рост потребительства, а на возрождение чисто русских традиций.

Солженицын предложил свой рецепт решения всех проблем в знаменитом «Письме вождям Советского Союза», которое написал в конце августа и сдал в приемную ЦК КПСС в сентябре, еще до кризиса. Но в октябре он распространил его и в самиздате.

Сначала это послание прошло незамеченным: идеи автора были слишком антизападными, авторитарными и казались анахронизмом. Однако с развитием тяжелейшего кризиса в капиталистических странах и при начинавшемся в СССР брежневском «периоде застоя» (что означало длительную стабильность власти) идеи, предложенные Солженицыным не для всего мира, а отдельно для русского народа, стали предметом активного обсуждения и критики среди диссидентов в СССР и в широкой западной прессе.

Кризис в советской оппозиции

Диссидентские течения в СССР пока еще не были реальной оппозицией существующей власти. Отсутствовали условия для их развития. В здоровых политических системах интеллектуальная оппозиция существующей власти должна быть законной, а не криминализованной активностью. Она развивает в общественном организме полезные иммунные системы, улучшает способность политиков к полемике. Не случайно западные лидеры — как правило, отличные полемисты и ораторы.

Падение интереса западных политических кругов к советским диссидентам стало в конце 1973-го очевидным. Это началось с лета того же года — под влиянием «открытого суда» над известными тогда правозащитниками, которые с первых месяцев заключения активно сотрудничали со следователями КГБ.

Для них пути назад не оказалось

Для многих ученых и писателей, активно включившихся в оппозиционную политику, уже не было возврата к прежней литературной или научной работе в условиях усилившихся ограничений и репрессий. Мой друг Валентин Турчин, физик и кибернетик, звезда обнинского КВН 1963 г., составивший вместе с Сахаровым и Роем Медведевым в 1970-м совместное письмо в ЦК КПСС, не был переизбран на должность завотделом Института прикладной математики АН СССР (правда, его пока оставили старшим сотрудником). Верстку его научно-популярной книги «Феномен науки. Кибернетический подход к эволюции», которую готовили к изданию в Москве, рассыпали.

В письме, полученном мной от него в это же время, Турчин писал: «Шансов, что дадут нормально работать и печататься, мало. Поэтому у нас появились настроения — тю-тю (уехать. — Ж. М.). Как и куда, с Вашей точки зрения, лучше: в Англию или в США?

Еще в августе Рой переслал мне через наши конфиденциальные каналы связи краткое письмо от Александра Некрича — доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Института всеобщей истории АН СССР. Я почти не знал Александра Моисеевича лично. Он лишь однажды приезжал в Обнинск в 1966 г. на обсуждение своей книги «1941, 22 июня», которая вышла в 1965-м тиражом 50 тыс. экз. Ее автор, анализируя причины поражений Красной армии в начале войны, главную вину за это возлагал на Сталина, на репрессии среди командиров и комиссаров Красной армии в 1937—1938 гг. Эта работа стала событием, вокруг нее шли дискуссии. Ее перевели на английский, немецкий и французский.

Некрич, ветеран войны, член КПСС (дважды его избирали секретарем партбюро в ИВИ), не был диссидентом. Однако политический поворот 1965-го, попытки реабилитировать Сталина сделали историка таковым вопреки его собственному желанию. Теперь ему больше не давали разрешения на поездки за границу, даже в страны СЭВ. Не публиковали его новые книги и статьи. В 1967 г. «за отказ признать ошибки» исключили из КПСС, хотя оставили работать в ИВИ...

Несколько лет он мирился с таким положением. Но в конце концов пришел к выводу, что в СССР у него нет никаких перспектив. И попросил меня связаться с профессором Джоном Эриксоном, видным британским военным историком, автором двухтомного труда о войне Германии с СССР в 1941—1945 гг. Александр Моисеевич надеялся, что его могут пригласить на какую-то, хотя бы временную, работу в Великобритании. Английским он владел свободно. И, в частности, помогал коллеге, когда тот в ходе работы над книгой приезжал в Москву, в сборе материалов для первого тома «Дорога на Сталинград».

Эриксон охотно взялся посодействовать, предложив «пригласить Сашу для чтения лекций и посещения других институтов». «Организация такого визита требует некоторого времени, и я напишу Вам, когда картина станет яснее», — пообещал он. Правда, речь шла о визитах и лекциях, а не об оплачиваемой работе... Получив приглашение в ноябре или декабре, Некрич подал в дирекцию ИВИ просьбу дать разрешение на поездку, однако ему отказали. При этом ученому дали понять, что он может запросить визу на эмиграцию в Израиль. Так он и сделал, переехав затем в США, где получил грант в Гарвардском университете.

Сахаров: заявление о поездке в Принстон

Сахарова пригласили в Принстонский университет прочитать цикл лекций на 1973/74 учебный год, и он 30 ноября подал в Президиум АН СССР официальное заявление, намереваясь поехать в США с Еленой Боннэр и ее детьми.

«...Мое положение в некоторых отношениях существенно отличается от положения Чалидзе и Медведева, — отмечал Андрей Дмитриевич, — и я надеюсь, что это будет учтено советскими властями. Со своей стороны я заявляю, что я желаю сохранить советское гражданство и вернуться на родину» (Воспоминания. — С. 885).

Василий Аксенов зондирует западную почву

Василий Аксенов

В этот же период (точной даты не помню) новая знакомая, преподаватель русской литературы одного из лондонских колледжей Ольга Хайг привела к нам в гости Василия Аксенова. Рой был с ним хорошо знаком. Писатель хотел посоветоваться о возможности переезда в США. Он был очень популярен в СССР, часто печатался в журнале «Юность» безо всяких проблем. Однако два его новых и, как он считал, новаторских романа «Ожог» и «Остров Крым» отказались печатать журналы и издательства. Автор полагал, что эти произведения могли бы иметь на Западе такой же успех, как и романы Солженицына. Аксенов не был диссидентом и ездил за границу, в основном во Францию и Италию, довольно часто.

Судить о том, насколько обоснованны эти ожидания, мне было трудно, поскольку ни одного из двух названных произведений не читал. Однако настоятельно рекомендовал обеспечить сначала договор и издание этих романов в США и лишь затем решать вопрос о переезде. Для примера рассказал о проблемах Григория Свирского, писателя, которого он знал. Тот, уехав в эмиграцию в Израиль в1972-м, в это время жил уже в Канаде, но не мог добиться перевода своих произведений на английский.

На книжном рынке в США и Западной Европе образовался явный избыток литературы «советской» тематики, которая не могла захватить широкие круги тамошних читателей: для многих проблемы, волнующие граждан СССР, были чужды и непонятны. «Китами», на которых прежде всего базировался успех литературного произведения в англоязычном мире, оставались известность автора и реклама.

Нетипичное послание от Владимира Дудинцева

Владимир Дудинцев

В середине июня пришло письмо с сигналом SOS от Дудинцева. Владимир Дмитриевич был одним из немногих моих друзей, которые посылали письма открытой почтой и после того, как меня лишили гражданства. Мы давно были с ним на «ты»; все послания он писал от руки, подписываясь инициалами: В. Д. Но это письмо было вопреки обыкновению выдержано в «официальном тоне», отпечатано на машинке и содержало полный образец подписи:

«Дорогой Жорес Александрович!

Рискну предположить, что Ваша научная деятельность и широкая известность могут привести Вас однажды и в Соединенные Штаты, где, как я думаю, все старики хотели бы послушать Вашу лекцию о том, как прожить двести лет, находясь при этом в лучшей форме. Был бы признателен Вам, если бы Вы, коли такая поездка состоится, навестили в Нью-Йорке издательство «Даттон» и его главу Джона Макрея III. Меня интересует, не причитается ли мне какой-нибудь гонорар за изданные там мои «Не хлебом единым» и «Новогоднюю сказку». Поговорите, пожалуйста, с мистером Макреем об этом, передайте ему от меня привет и скажите, что я хорошо помню его отца, с которым у меня была дружественная переписка...

В. Дудинцев. 12.6.73

Такое письмо с образцом подписи служило особой формой доверенности. Советские нотариальные конторы не имели права заверять подписи для операций за рубежом (это было нелепо, так как нотариус заверяет именно подпись, не вмешиваясь в содержание самого письма). Но в Мидлэнд бэнк, где я открыл в январе первый счет, совместный с Роем, меня уже знали и доверяли мне. После объяснений с менеджером банка, обеспечившим независимый перевод и экспертизу письма, здесь открыли счет и на имя Дудинцева, на который теперь ему могли переводить гонорары. Я сразу написал Джону Макрею. Но тот отказывался присылать отчеты, уверяя, что «все счета закрыты» после передачи ему издательства по наследству от отца.

Роман «Не хлебом единым» издавался и в Великобритании в 1958 г. крупным издательством Hutchinson Publishing Group Ltd. Сюда я мог прийти сам и попросить нужные материалы, пусть и 15-летней давности: у меня уже были друзья в издательском мире, которые могли помочь в решении проблемы.

Гонорар автору в 1958—1959 гг. начислялся, но не выплачивался, хотя были проданы два издания книги. Разногласия возникли не относительно прав автора, а по вопросу о том, выплачивать ли гонорар по отчетам или с процентами, накопившимися у издательства на сумму гонорара, лежавшего на общем счету издательства в банке. Решить спор мог бы суд — но такие процессы тянутся долго и влетают в копеечку. Пришлось уступить. Вскоре на счет Дудинцева пришел чек на сумму, эквивалентную примерно $5500. С подтверждением, что это полный гонорар за книгу «Не хлебом единым». Дудинцев радовался от души. Однако споры с американским и другими издателями были еще впереди...

Кто-кто, но Владимир Дмитриевич никогда не помышлял об эмиграции. Как писатель он не смог бы работать за рубежом. Его литературная деятельность, сюжеты его произведений были слишком тесно переплетены с жизнью именно советской интеллигенции.

Продолжение следуем...

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Он был большим ученым с большой совестью

16 ноября 2018 г. в Лондоне на 94-м году жизни скончался Жорес МЕДВЕДЕВ — выдающийся...

Загадочное покушение. Жорес Медведев о книге THE SKRIPAL...

Марк Урбан, журналист, репортер Би-би-си и один из лучших писателей-документалистов...

Опасная профессия

В ноябре 2010-го ожидался и наш с Роем 85-летний юбилей. Еще в сентябре Игорь Зайцев,...

О кризисе западной экономики и книге «Неизвестный...

В способность Ельцина что-то собственноручно писать, тем более ночью, никто бы не...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Ошибка