Третий раз в Америке

№12 (647) 22 – 28 марта 2013 г. 20 Марта 2013 0

Продолжаем эксклюзивную публикацию глав книги ученого-геронтолога Жореса Медведева «Опасная профессия» (см., пожалуйста, № 45(581), 50(586) за 2011 г.; № 3(590)—6(593), 8(595), 9(596), 12(599), 14(601), 20(606), 23(609), 25(611), 26(612), 32(616), 33(617), 34(618), 35 (619), 36(620) , 37(621), 47(631), 48(632), 49(633), 50(634), 51(635) за 2012 г., №7(642), 8(643), 11(646) за 2013 г.).

В начале октября 1976 г. предстояла новая поездка в США. Ее программа формировалась вокруг приглашения, полученного в конце 1974 г. из Университета штата Юта: мне предлагали принять участие в серии лекций «Горизонты науки». Из двух прошлых поездок в Соединенные Штаты я уже знал о традиции американских университетов приглашать ученых, нередко из других стран, для таких открытых публичных выступлений.

К приглашению, которое прислал мне руководитель отдела физики профессор Питер Гиббс, прилагался перечень лекций, прочитанных в 1972—1974 гг. Впечатлял широкий спектр тем: «Физика и счастье», «Энергия от звезд», «Пределы экономического роста», «Свобода и физиология мозга», «Изменения климата» и др. Фамилии шести-семи лекторов отмечены звездочкой — так здесь принято указывать лауреатов Нобелевской премии.

От подобных приглашений не отказываются. Но какую тему выбрать для выступления на таком уровне? Тут я обратил в списке внимание на лекцию «Наука в КНР», которую прочел 4 декабря 1972 г. Янг Чжэньнин — знаменитый китайско-американский физик, лауреат Нобелевской премии 1957 г. Ответив профессору Гиббсу согласием, я предложил тему «Положение науки и ученых в Советском Союзе» (или просто «Советская наука»). И предупредил, что поскольку для должной подготовки требуется время, реализовать проект смогу лишь в будущем году. С начала 1975-го принялся собирать свежую информацию, а также иллюстративный материал (в частности, фотографии выдающихся российских и советских ученых разных поколений), добавляя это к подборке, составленной для лекций 1974 г. на ту же тему.

В начале октября 1976-го в Нью-Йорке планировалась ежегодная конференция Американского геронтологического общества; с нее я и решил начать это турне. Лекция в Университете Юты намечалась на 22 октября. А поскольку на 2 ноября в США назначены выборы президента и половины конгресса, к этой дате я планировал вернуться в Нью-Йорк, чтобы наблюдать здесь заключительную стадию американской избирательной кампании, результат которой мог стать поворотным событием не только для Штатов, но и для всего мира.

Чем заполнить промежутки между этими тремя точками — не проблема. Со времени моей последней поездки в США пришло много новых приглашений из разных университетов, где мне хотелось бы побывать. Но слишком затягивать новый визит было нельзя: как штатный научный сотрудник лондонского Национального института медисследований я путешествовал в счет отпуска, составляющего шесть недель (причем две из них мы с Ритой собирались зарезервировать для отдыха). Поэтому отбор был жестким...

Принстонский университет. Профессор Такер — «последняя жертва Сталина»

Никита Хрущев, Роберт Такер (справа) и Эдлай Стивенсон (в центре), американский политик, член Демократической партии. 1958 г.

В программу турне по Штатам вошел, в частности, визит в Принстонский университет — один из старейших в стране (основан в 1746 г., когда североамериканские колонии еще оставались в лоне Британской империи). В наше время этот сравнительно небольшой, но престижный и богатый частный вуз выделялся среди других не только количеством лауреатов Нобелевской премии среди воспитанников и сотрудников, но и числом видных политиков, имеющих его дипломы.

По американской традиции, прославившиеся или разбогатевшие — часто это фактически одно и то же — выпускники жертвуют какую-то сумму в основной капитал (эндаумент[1]) своей альма-матер. Потому хорошие частные университеты становятся со временем еще лучше, все более процветая.

__________________________
1 Эндаумент (endowment) — целевой капитал некоммерческой организации, сформированный за счет пожертвований. По данным NACUBO (Национальная ассоциация управленцев в сфере высшего образования), из всех университетов и колледжей Принстон сейчас располагает наибольшим эндаументом в мире из расчета на одного учащегося, а по абсолютному его размеру занимает третье место.

Для меня Принстон представлял интерес в связи со здешней «Русской программой» — наиболее серьезной в США. Руководил ею профессор Роберт Такер, который справедливо считался лучшим в мире специалистом по истории СССР.

1-й том о Сталине
Роберт Такер

В 1973 г. он опубликовал первый том трилогии о Сталине — «Сталин как революционер: Историко-биографическое исследование и анализ личности» (Stalin as Revolutionary: A Study in History and Personality. 1879—1929), а теперь работал над вторым — «Сталин у власти: Революция сверху» (Stalin in Power: The Revolution Above. 1928—1941). Книги привлекали не только глубиной анализа и обобщений, но и яркостью стиля, благодаря которому текст приближался к художественной прозе, что, безусловно, расширяло круг читателей.

Этого ученого выделяло среди западных советологов прежде всего то, что он свободно владел русским, хорошо знал Советский Союз и любил русскую культуру. С 1944-го (тогда Роберту было 26 лет) по 1953 г. он работал атташе и переводчиком в посольстве США в Москве; несколько раз присутствовал как переводчик на встречах американских послов и дипломатов со Сталиным и Молотовым. В столице СССР он и женился в 1946-м на студентке Евгении Пестрецовой.

Между Такером и мной завязалась переписка в конце 1974 г. в связи с его планом на два месяца поехать в Москву по академическому обмену — для сбора материалов о Сталине. Он собирался встретиться с моим братом Роем, поработать в открытых архивах, с фотоколлекциями ТАСС. И теперь, узнав, что я принял приглашение из Университета Юты, профессор предложил мне посетить также Принстон и провести здесь коллоквиум на тему «Советская наука при Сталине и Хрущеве».

«Мы с женой хотели бы пригласить Вас остановиться в нашем доме, — писал он. — У нас есть комната для гостей, очень комфортабельная... А кому-нибудь из наших студентов поручим устроить для Вас тур по кампусу...

Юрий Ларин — сын Николая Бухарина
Анна Михайловна Ларина-Бухарина

С одним из бывших учеников Роберта Такера, а в те дни молодым профессором в его отделе — Стивеном Коэном — я был хорошо знаком, несколько раз встречался в Москве в 1971—1972 гг. и в Лондоне. Он на основе своей диссертации готовил книгу о Николае Бухарине. В Москве Стив подружился с его вдовой — Анной Михайловной Лариной — и его сыном Юрием.

Стивен Коэн
Книга о Бухарине

Он часто посещал и Роя, помогал нашей конфиденциальной переписке через дипломатическую почту. Фундаментальная книга Коэна «Бухарин и большевистская революция: Политическая биография» (Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888—1938) была опубликована в Нью-Йорке издательством Alfred Knopf в 1974 г.

В октябре 1976-го Стива не было в Принстоне — он на два месяца уехал в Москву, в Институт истории СССР АН СССР. Его новый проект был связан не столько с историей, сколько с современностью: он изучал судьбы реабилитированных большевиков, сумевших выжить в сталинских лагерях. В течение уже почти двадцати лет существовала парадоксальная ситуация: основные академические исследования по истории СССР проводились в США и Великобритании, а не в Советском Союзе, где можно было объективно изучать историю Древнего Египта или Римской империи... но не отечественную. История Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны, НЭПа, индустриализации и коллективизации, Второй мировой войны, биографии лидеров — Ленина, Сталина, Троцкого и др. — фальсифицировались, многое замалчивалось.

Эти лакуны заполняли американские и британские историки, которых условно можно было бы разделить на три основные группы, обозначив их как «научно-объективная», «антикоммунистическая» и «просоветская» (последнюю обычно составляли главным образом теоретики западных компартий). Существовали и школы историков с троцкистским уклоном.

Главными центрами объективного изучения истории СССР выступали в США четыре университета: Принстонский, Колумбийский, Индианы и Вермонта. «Русские институты» в Гарвардском, Йельском, Корнеллском университетах, университете Дьюка и некоторые другие можно было отнести к антикоммунистическим. Это не значит, что там намеренно фальсифицировали историю: необъективность проявлялась обычно в одностороннем выборе тем и проблем (концентрация внимания на голоде, репрессиях, поражениях в войне, на изучении оппозиции, диссидентов, национальных и религиозных меньшинств, антисемитизма, алкоголизма и т. п.).

Я приехал в Принстон 12 октября, автобус из Нью-Йорка шел немногим больше часа. Роберт Такер был занят — вел класс по марксизму. Коллоквиум намечался на 16.30; до начала оставалось почти три часа, и я мог пока осмотреть «Русский центр» и кампус, где на площади около 200 га среди парков и газонов располагались здания колледжей, спортивные площадки и т. д.

Интерьер колледжа политических наук напоминал музей марксистско-ленинской литературы. На стендах стояли, наверное, сотни книг знаменитых авторов — социалистов и их предшественников (все на английском): Гегеля, Фейербаха, Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Троцкого, Каутского и множества других, менее известных. Некоторые издания здесь же предлагались и для продажи.

Настало время коллоквиума; он прошел при полном зале, аудитория была настроена дружественно. Потом Такер повел меня к себе домой, где на обед собрались и его друзья. Здесь я познакомился с женой Роберта Евгенией. Как оказалось, она была студенткой в Москве тогда же, когда и я. В последующие годы мы с Такерами много раз встречались и постоянно переписывались.

Второй том трилогии Такера о Сталине появился лишь в 1990 г. и вскоре был признан выдающимся произведением. А вот третий, где предполагалось осветить роль Сталина как военного и политического лидера в период Второй мировой, Роберту не удалось не только закончить, но и хотя бы довести до пригодных для публикации отрывков. Здесь пришлось бы сравнивать Сталина — как полководца и международного стратега — с Гитлером, Черчиллем и Рузвельтом, а сталинский террор — с гитлеровским геноцидом. Решиться на подобное Роберт не смог. Коллеги в шутку стали называть его «последней жертвой Сталина».

В 2006-м Роберт и Евгения вместе приехали в Москву, чтобы отметить именно здесь бриллиантовую свадьбу — 60-летний юбилей; Рой был приглашен на торжественный обед. Счастливое супружество продлилось еще четыре года — в 2010-м Роберт Такер умер.

Коннектикут и Иллинойс. Тема диссидентов уже не в моде

Во время первой поездки в США в 1974-м [2] я посещал в Коннектикуте Йельский университет близ приморского города Нью-Хейвен. Сейчас меня ожидали в госуниверситете штата в небольшом городе Сторрс, в глубине территории. В этом вузе при одном из колледжей работал Центр славянских и восточноевропейских исследований под руководством Рудольфа Токеса. Изучали здесь главным образом разные направления оппозиционных течений в СССР.

__________________________
2 «2000», № 37(621), 14—20.09.12; № 47(631), 23—29.11.12.

Токес — автор первой большой работы о советских диссидентах; она вышла в свет под названием Dissent in the USSR: Politics, Ideology and People (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1975). Эту книгу он подарил мне, когда приезжал в Лондон в 1975-м. И я, по его просьбе, написал рецензию для лондонского журнала Spectator.

Книга Токеса
о советских диссидентах

Венгр Токес бежал из Будапешта в 1956-м от советской оккупации. Эти обстоятельства определяли и предложенную мне в предварительной переписке тему — об оппозиции. Впрочем, через год она сменилась на «Современные интеллектуальные и философские течения в Советском Союзе». Лекцию можно было прочитать либо на русском (для групп, изучающих этот язык), либо на английском — открытую для всех. Я выбрал второй вариант. Все прошло хорошо; правда, о «философских течениях» я говорил мало, а вместо этого рассказал о направлениях в литературе.

Из разговоров с Рудольфом и его коллегами я понял, почему тема диссидентов, столь популярная в 1974-м, к концу 1976 г. оказалась не в моде. Главные фигуры «советской оппозиции», о которых постоянно писала в недавнем прошлом американская пресса, — Андрей Амальрик, Владимир Буковский, Мэлик Агурский, Владимир Максимов, Александр Галич, Павел Литвинов, Наум Коржавин, Борис Шрагин и др. — уже уехали из СССР и жили в США, Израиле или в Западной Европе. Несколько хорошо известных диссидентов, в том числе генерал Петр Григоренко и Валентин Турчин, подали заявления на эмиграцию. Оценку этого явления «исхода оппозиции» американская советология от своих спонсоров еще не получила. Советские лидеры, как я предполагал, в преддверии 70-летия Октябрьской революции сознательно стимулировали эмиграцию диссидентов (чаще всего — по фиктивным приглашениям из Израиля), чтобы облегчить себе жизнь в юбилейном 1977-м.

Давид Журавский

На следующий день я отбыл из Сторрса и отправился — автобусом, затем поездом — в Эванстон, недалеко от Чикаго. Здесь меня ждала встреча со старым другом — историком науки профессором Давидом Журавским, с которым я познакомился в Москве в 1961 г. Американское гостеприимство почти всегда включало организацию для гостя лекции или семинара. На этот раз Давид сообщил мне еще в июне, что среди моих тем «диссиденты, ставшие новыми эмигрантами, не вызывают большого интереса», а потому он договорился с отделом биохимии и молекулярной биологии о семинаре по молекулярной генетике старения.

Следующий пункт моего маршрута — Солт-Лейк-Сити. И 20 октября Давид отвез меня в аэропорт Чикаго для внутренних авиалиний, который оказался намного крупнее международного. Рейсы в нужном направлении отправлялись отсюда каждый час. Купив билет, я налегке, не имея багажа, подлежащего регистрации, сразу прошел на посадку. Через час в иллюминаторе далеко внизу уже проплывали живописные горные хребты. Вскоре вдали показалось Большое Соленое озеро, на берегу которого в окружении гор американские мормоны выбрали в прошлом веке защищенное от их противников место для своей столицы.

Солт-Лейк-Сити. «Случись такое — мы бы знали»

Никогда в жизни я не готовился к лекции или докладу столь долго и тщательно, не ограничиваясь конспектом, а написав весь текст. И дело было не только в том, что почти все лекторы в этой серии — ученые с мировым именем, но и в формате самого выступления. Уже в первом письме-приглашении в конце 1974 г. Питер Гиббс писал:

«С тех пор как серия была основана семь лет назад, лекции завоевали огромную популярность... Каждая из них проходит в зале на 400 мест, который не может, однако, вместить всех желающих... Поэтому университетская телестанция транслирует лекцию через видеосистему, и это выступление через связанные с ней региональные системы могут слушать и смотреть на всей территории Юты и в соседних штатах — Вайоминге, Айдахо, Монтане...

Лекцию и обсуждение записывают на цветные видеокассеты Sony, которые рассылают по запросам в другие университеты, колледжи, средние школы и библиотеки...

Официальная программа для лектора (предусматривающая, в частности, пресс-конференцию, коллоквиум по проблеме старения в медицинском колледже, лекцию в 19 часов и в заключение — обед в клубе в 21 час) была составлена лишь на пятницу 22 октября. Так что 21-е я провел как турист, осматривая город. Основной его достопримечательностью считается величественный храм мормонов, который строили 40 лет (1853—1893 гг.), с прилегающей к нему площадью и парком.

Вечером я еще раз просмотрел текст лекции, составил план презентации на следующий день. Назавтра вступила в силу программа...

После коллоквиума меня попросили передать слайды и другой иллюстративный материал секретарю отдела физики: их требовалось переснять для телепередачи. Все это мне вернули перед выступлением.

Аудитория встретила меня тепло. Лекции этой серии широко анонсировались, повсеместно рассылалась особая листовка с краткой биографией лектора, его портретом и рефератом лекции. В местных утренних газетах также публиковались соответствующие объявления.

Первую половину выступления я посвятил истории российской и советской науки. Говорил и о значительных потерях, понесенных ею в период революций и Гражданской войны. Среди тех, кто оставил тогда страну, — основатель геронтологии Владимир Коренчевский, известный химик Георгий Кистяковский, изобретатель вертолета Игорь Сикорский, социолог Питирим Сорокин, знаменитый экономист Василий Леонтьев... Я называл именно эти имена, поскольку они хорошо знакомы американцам: Так, Кистяковский стал вице-президентом Национальной академии США, Леонтьев — лауреатом Нобелевской премии, а именем Sikorsky обозначалась вся серия американских военных вертолетов.

Георгий Кистяковский с президентом США Дуайтом Эйзенхауэром, у которого был консультантом по науке

По окончании Гражданской войны политика нового советского правительства состояла, однако, в активной поддержке всех форм образования и научных исследований. В 1921—1929 гг. в стране создано много новых научных институтов и академий. Был заложен потенциал развития атомной физики (А. Ф. Иоффе), космонавтики (С. П. Королев), генетики и географии культурных растений (Н. И. Вавилов), изучения биогеоценозов (В. И. Вернадский и В. Н. Сукачев), популяционной генетики (С. С. Четвериков) и др. Широким фронтом развернулись новаторские исследования.

Но политика в сфере науки начала меняться в 1929 г. в связи с принудительной коллективизацией крестьянства и программой быстрой индустриализации страны — знаменитых «сталинских пятилеток». К ученым и инженерам также стали применять методы принуждения и диктата. Партийное руководство могло, например, принять в 1931 г. резолюцию, обязывающую Всесоюзную академию сельхознаук вывести к 1935-му новые сорта озимой пшеницы, пригодные для выращивания в Сибири. Или секретной директивой обязать авиационные КБ создать к 1937 г. высокоскоростные бомбардировщики с удвоенной дальностью перелетов на большей высоте. Невыполнение таких распоряжений в контексте начавшейся в 1937-м новой волны политического террора влекло за собой массовые аресты ученых и конструкторов, обвиняемых в саботаже и вредительстве. Все это стимулировало появление псевдонаук...

Во второй половине лекции характеризовался послевоенный период, когда основным приоритетом для страны стало быстрое овладение атомным и ракетным оружием. Руководство США, применив в августе 1945 г. урановую и плутониевую атомные бомбы, не сомневалось, что его атомная монополия продержится не одно десятилетие. У советских атомных физиков было тогда не больше килограмма урана. Но перед ними поставили задачу: создать и испытать атомную бомбу до конца 1948 г.

Основным фактором, благодаря которому удалось успешно выполнить эту невероятную директиву, стало наличие большой школы талантливых отечественных ученых, которые получили неограниченные возможности, полномочия, материальные и финансовые ресурсы. Их усилия дополнялись разведкой: основные технологические секреты Лос-Аламоса быстро становились известны в СССР. Из оккупированной Восточной Германии вывезли в СССР не только больше 100 т уранового концентрата, но и почти всех ученых немецкого «Уранового проекта», которые успешно разработали в СССР технологию обогащения урана центрифугированием.

Первый экспериментальный реактор достиг «критичности» в декабре 1946-го. Промышленные реакторы и радиохимический завод по выделению плутония начали строить в 1946 г. за Уралом в районе озер в пустынном месте между Свердловском и Челябинском, в 30 км к востоку от небольшого города Кыштым.

Использование рабского труда заключенных численностью около 70 тыс., главным образом «остарбайтеров» — репатриированных из Германии советских граждан, прошедших немецкую школу секретных, нередко подземных, военных строек, также послужило одним из решающих факторов успеха. Они трудились днем и ночью под руководством физиков, инженеров и офицеров особого «атомного» управления МГБ. Одновременно создавались аналогичные «объекты» для обогащения урана и засекреченный центр в Горьковской обл. для разработки конструкции атомных бомб и их сборки.

Десятки лагерей этого «атомного Гулага» не были известны даже А. И. Солженицыну. Никто из тамошних узников не писал впоследствии воспоминаний. Потерявших работоспособность отправляли отсюда в «спецконтингент», в отдаленные лагеря Магаданской обл.

«Секретный доклад» Хрущева на XX съезде КПСС почти не изменил судьбу этих людей. Я знал о них из конфиденциальных рассказов Н. В.Тимофеева-Ресовского — его и самого в 1947-м привезли из лагеря в Караганде в секретный институт «Сунгуль»[3] в Свердловской обл., где группа вывезенных из Восточной Германии немецких ученых разрабатывала радиохимические технологии для выделения плутония из выгоревших реакторных урановых сборок. Первые военные реакторы работали на природном уране, с графитовыми замедлителями.

__________________________
3 Название этого засекреченного учреждения несколько раз меняли; в литературе оно часто упоминается как «лаборатория «Б».

Директором этого института в 1947 г. назначили Николауса Риля[4], выдающегося немецкого радиохимика (с Тимофеевым-Ресовским он был хорошо знаком еще в Берлине). Родившийся в Петербурге в 1901 г. сын немца-инженера свободно говорил по-русски. В 1949-м «за исключительные заслуги перед государством при выполнении специального задания» Рилю присвоили звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот». В Москве для него построили коттедж, надеясь, видимо, что он согласится постоянно работать в СССР. Однако в 1955 г., будучи в ГДР, Риль с женой через берлинское метро перешел в Западный Берлин и улетел в ФРГ.

Николаус Риль (справа) и Карл Циммер (немецкий биофизик, специалист по радиобиологии — из числа вывезенных в СССР для работы в советском атомном проекте).

__________________________
4 В ряде источников сообщается (со ссылкой на постановление Совмина СССР № 2857-1145cc/оп от 1.07.1950), что Николаус Риль был назначен научным руководителем лаборатории «Б» в 1950 г.

В 1976 г. он жил в Западной Германии. Я с ним дважды разговаривал по телефону. Он писал воспоминания и хотел получить от меня фотографии Тимофеева-Ресовского, Лысенко, Вавилова, Курчатова и некоторых других ученых. Его книга на немецком «Десять лет в золотой клетке» была выпущена лишь в1988 г. издательством Riederer-Verlag в Штутгарте. А в 1996-м — шесть лет спустя после смерти автора — ее с многочисленными дополнениями и новыми иллюстрациями издали в Нью-Йорке под названием «Пленник Сталина. Николаус Риль и советская гонка за бомбой» (Stalin's Captive. Nikolaus Riehl and the Soviet Race for the Bomb). О лагерях заключенных в Горьковской обл., строивших «атомград», Рою рассказывал А. Д. Сахаров.

Но вернемся в 50-е годы, в окрестности озера Сунгуль... При выделении плутония из выгоревших урановых реакторных стержней накапливается много жидких радиоактивных отходов, поскольку отработанные урановые сборки сначала растворяют в концентрированной азотной кислоте. Дальнейшие химические процедуры проводят с нитратными растворами.

Для хранения отработанных жидких концентрированных радиоактивных растворов была создана система охлаждаемых водой подземных стальных емкостей, расположенных в бетонных бункерах (технологию разработали в СССР самостоятельно, не копируя американскую). Осенью 1957-го в этом хранилище произошел мощный взрыв, причины которого не были известны. Большое количество радиоактивных изотопов, в основном долгоживущих, стронция и цезия, были подняты взрывной волной на большую высоту и разнесены в северо-восточном направлении на сотни километров. Около 20 тыс. кв. км сельскохозяйственных территорий оказались загрязненными.

Я впервые узнал об этой катастрофе (ее называли «аварией») от моего шефа — профессора В. М. Клечковского. Его как агрохимика и специалиста по радиоизотопам направили в пострадавшую зону в 1958 г. для организации секретной опытной станции и дозиметрических обследований территории.

Рассказывал мне об этом и Тимофеев-Ресовский, который в 1957 г. (после амнистии в 1955-м) руководил радиоэкологическими исследованиями в Институте биологии Уральского филиала АН СССР. Его группа собиралась проводить наблюдения на загрязненных территориях, но бывшим заключенным не дали туда допуск.

А мой друг со студенческих лет Евгений Федоров[5], с которым мы начинали в 1954-м совместную работу с радиоактивным фосфором, уехал в 1959 г. в зону аварии на постоянную работу. Вредные условия компенсировались здесь тройным окладом, длительным отпуском и бесплатным питанием.

__________________________
5 Кыштым — Чернобыль — Фукусима. Что далее? // «2000», № 16(555), 22—28.04.11.

Читая лекцию в Солт-Лейк-Сити, я упомянул об этой аварии, чтобы объяснить, почему всемогущие атомные физики с 1958—1959 гг. стали поддерживать генетику и радиационную биологию, способствуя выведению их из-под контроля псевдоучений Т. Д. Лысенко. Я не подозревал, что подобная катастрофа могла оставаться неизвестной не только в США, но и в мировой литературе по атомной энергии.

О любых (даже небольших) авариях, связанных с радиоактивностью, докладывали — на основании взаимных договоров между атомными державами — в МАГАТЭ в Вене. Здесь их изучали и классифицировали, относя к определенному уровню (Nuclear Event Scale[6]). До 1976 г. самый высокий уровень имела авария в Уиндскэйле (Великобритания) с выбросом 20 тыс. кюри радиоактивного йода, отнесенная к 5-му уровню. Население не эвакуировали, но вводился кратковременный запрет на местное молоко.

__________________________
6 International Nuclear Event Scale (INES) — Международная шкала ядерных событий, применяемая ныне, «была разработана в 1990 г. международной группой экспертов, учрежденной МАГАТЭ и Агентством по ядерной энергии ОЭСР (ОЭСР/АЯЭ)», как указано в Руководстве для ее пользователей, подготовленном совместно обеими упомянутыми структурами. Согласно терминологии, разъясняемой в официальной брошюре МАГАТЭ и ОЭСР/АЯЭ, «все нештатные события на ядерных объектах» оцениваются по 8-балльной шкале: за нулевой уровень приняты несущественные для безопасности; далее следуют аномалия (1), инцидент (2), серьезный инцидент (3); авария без значительного риска (4) и с риском (5) за пределами площадки; серьезная авария (6); крупная авария (7).

Авария на Урале в этой системе по объему выброса радиоактивности, наличию жертв и эвакуации населения попала бы с уровнем 6 в разряд «катастроф»[7]. Это была, таким образом, первая ядерная катастрофа. Чернобыль в 1986-м и Фукусима в 2011 г. отнесены к 7-му уровню.

__________________________
7 На сайте МАГАТЭ в описании шкалы INES среди примеров событий на ядерных установках указана серьезная авария (6-го уровня) в «Кыштыме, Россия, 1957 г. — значительный выброс радиоактивного материала в окружающую среду в результате взрыва емкости с высокоактивными отходами».

Почти все вопросы после лекции касались именно Кыштымской аварии. Многие сотрудники отдела физики, очевидно, сочли рассказанную версию неправдоподобной. В утренних газетах штата содержание выступления излагалось очень кратко. Для общей прессы история неизвестной ранее и успешно засекреченной в Советском Союзе атомной катастрофы могла бы стать сенсацией. Но кто-то уже дал команду ее замалчивать.

Отдел физики в Университете Юта занимался множеством проблем; там работали более четырех десятков со-

трудников, включая физиков-атомщиков. Руководил ими профессор Питер Гиббс, атомный физик-теоретик. Как мне стало известно гораздо позднее, утром 23 октября он позвонил в Хэнфордский атомный центр в штате Вашингтон, где в огромных стальных емкостях хранились жидкие высококонцентрированные отходы производства оружейного плутония, и поинтересовался мнением тамошних специалистов о рассказанной Медведевым истории.

«Случись что-нибудь подобное в действительности, мы бы об этом знали», — заявили хэнфордские авторитеты.

Индиана. Физики сомнений не выразили

Моя следующая лекция планировалась во вторник 26 октября в Университете Индианы. Там тоже был центр советологических исследований — Russian and East European Institute, директором которого был профессор истории Александр Рабинович, автор нескольких книг о Русской революции. Его основной труд «Большевики приходят к власти» (The Bolsheviks Come to Power) вышел в Нью-Йорке незадолго до нашей встречи; он подарил мне эту книгу.

Лекция в Блумингтоне, также о советской науке, была фактически повторением — с небольшими изменениями — прочитанной накануне в Солт-Лейк-Сити. Учитывая явное недоверие физиков Юты к истории о взрыве, я изложил ее теперь более детально и сослался на свидетельство В. М. Клечковского, который создал в загрязненной радиоизотопами зоне опытную станцию. Однако слушатели хорошо воспринимали выступление, оно продолжалась дольше обычного часа. И скептических вопросов не последовало.

Александр Рабинович

На следующий день я обсудил с Рабиновичем проблему неизвестности Уральской катастрофы. Он как историк-советолог понимал возможность засекречивания в СССР даже таких событий, как голод 1932—1933 гг. с миллионами жертв на обширных территориях Украины и Казахстана. Книга профессора об Октябрьской революции была опубликована тем же издательством W. W. Norton & Co, что и книги Роберта Такера. Рабинович пообещал мне, что они с Такером порекомендуют своему издателю заказать мне книгу по истории советской науки, которая даст возможность изложить материалы лекции более подробно. И это обещание было вскоре выполнено.

Вашингтон. Дискуссия «не для прессы»

В тот же день я вылетел в Вашингтон. Неожиданное приглашение посетить столицу пришло в мае из госдепартамента от Абрахама Брумберга, старшего сотрудника отдела СССР и Восточной Европы. По информации, которую я получил от друзей в Лондоне, он также был директором Американского информационного агентства (USIA) и главным редактором журнала этого агентства — Problems of Communism, который считался «академическим» для советологов. В письме от 29 июня Брумберг предлагал не лекцию, а нечто вроде семинара:

«...Аудитория будет состоять в основном из правительственных чиновников, работающих «по делам СССР», нескольких журналистов, представителей местных университетов... Это даст возможность, во-первых, обсудить Ваши и Роя идеи о политическом будущем России и, во-вторых, очертить различия между вами и другими диссидентами, прежде всего Сахаровым, Амальриком и Солженицыным... Задача нелегкая, но, надеюсь, это вас не смутит... Знаю, многим в Вашингтоне это было бы очень интересно...

Письмо свидетельствовало, что эксперты по делам СССР в Вашингтоне растеряны в связи со столь быстрой эмиграцией диссидентов, прежде всего «западников» и «либералов» — они-то в основном и пользовались поддержкой госдепа, которую направляли по разнообразным каналам.

Возможно, Брумберг имел намерение уговорить братьев Медведевых создать «общий фронт» с Сахаровым, чтобы как-то замаскировать развал прозападной «оппозиции». На самом деле никакой реальной политической оппозиции в СССР не было — этот мираж создавался американской пропагандой. О лидерах «диссидентского движения» большинство населения страны ничего не знали. Главным источником информации о них служили иностранные радиопередачи на русском, причем доверие к «Немецкой волне» было выше, чем к «Голосу Америки».

Существенные изменения могли произойти в СССР лишь после ухода Брежнева с политической арены. «Долго ждать перемен, наверное, не придется», — таков был мой прогноз о «политическом будущем России». Тут я ошибся... Однако наша дискуссия в госдепартаменте проходила как конфиденциальная: я согласился на откровенный обмен мнениями лишь при условии, что сказанное будет «не для прессы». Любое сообщение в газетах о том, что Жорес Медведев провел в госдепе семинар «по диссидентам», могло вызвать слишком много комментариев в эмигрантской прессе. Причем инициативу «мероприятия» неизбежно мне же и приписали бы.

Роберт Дэниэлс

Из Вашингтона я летел в Берлингтон (штат Вермонт). Здесь в Вермонтском университете в пятницу 29 октября планировались семинар по молекулярным аспектам старения (днем) и все та же лекция о советской науке (вечером). В этом сравнительно небольшом вузе также существовал советологический центр (Center for the Soviet and Eastern Europe).Руководил им профессор Роберт Дэниэлс — как и Александр Рабинович, эксперт по Октябрьской революции. Вместе с приглашением посетить Вермонт я получил от него книгу «Совесть революции» (The Conscience of the Revolution») — о троцкистской оппозиции Сталину. Другая его книга — «Красный октябрь» (The Red October), изданная в 1967-м, у меня уже была.

Американские историки имели большое преимущество перед советскими не только благодаря отсутствию цензуры, но и потому, что именно в США в разных университетах (в основном в Стэнфордском) находились обширные архивы — Временного правительства Керенского, «белых армий» (генералов Деникина, Колчака, Юденича и др.). А также архив Троцкого — при высылке из СССР в Турцию в 1929-м ему разрешили вывезти без проверок весь его огромный архив. Сталин решил «вычеркнуть» Троцкого из советской истории. Тогда в СССР бумаги Троцкого не решилось бы взять ни одно архивное учреждение. В Штатах хранились и полные архивы некоторых городов (наиболее известен архив Смоленска), вывезенные с оккупированных территорий в Германию, откуда некоторые из них были привезены в 1945-м в США.

В Нью-Йорк я возвратился в воскресенье ночным поездом и поселился в уже хорошо знакомой по прошлым поездкам гостинице «Рузвельт».

Американцы выбирают Джимми Картера

Джимми Картер в Овальном кабинете Белого дома

Американские выборы отличались от советских, британских — да и, по-видимому, от других европейских отсутствием бюллетеней для голосования и, соответственно, ночного их подсчета. Еще в конце XIX в. была изобретена механическая машина для голосования (Voting machine), которая впоследствии много раз модернизировалась, эволюционируя к электромеханической, а затем и к электронной. Благодаря этому в один и тот же день проводилось много разных выборов, результаты которых становились известны к концу дня.

Во вторник 2 ноября в Нью-Йорке проводились выборы не только президента, сенатора и конгрессмена, но и в муниципальные собрания, судей в верховный суд и в несколько местных судов. Список кандидатов в разные органы власти занимал целую страницу в New York Times за 1 ноября.

Но главными, конечно, были выборы президента и вице-президента. Пара Картер—Мондейл противостояла паре Форд—Доул.

На улицах Нью-Йорка 2 ноября было спокойно. Обычный рабочий день. Кто хочет — тот и голосует, чаще всего это делают менее 50% потенциальных избирателей. Никаких процентных норм участия не существовало.

Назавтра рано утром по всей стране объявили: «Победил Картер!» В редакционной статье New York Times от 3 ноября говорилось: «Из почти полной безвестности, в которой пребывал лишь год назад, интеллигентный, идеалистически настроенный кандидат пробил свой путь через все ступени, несмотря на препятствия в собственной партии, где его не поддерживал ни один политический ветеран... Хотя большинство оказалось весьма невелико, — оно очевидно. За Картера проголосовали свыше 40 млн. американцев... это рабочие, молодежь, национальные меньшинства, низкооплачиваемые сегменты населения, городская и сельская беднота...»

Так проголосовала Америка

Почти пролетарская революция — но с использованием электромеханических машин для голосования. В выборах участвовало около 45% взрослого населения. Результат четко разделил страну пополам. Почти все индустриальные штаты северо-востока и юго-восток страны посылали выборщиков за Картера. А западные и юго-западные предпочли Форда.

И вновь — отголоски уральского взрыва

В конце июля 1976-го я получил от британского еженедельного научно-популярного журнала New Scientist предложение написать статью о проблемах советской науки: в начале ноября изданию исполнялось 20 лет, и редакция готовила «юбилейный» номер. Тогда я уже начал составлять текст лекции для Университета Юты, и этот материал в несколько измененной форме послал в журнал. Перед отъездом в США я вычитывал верстку статьи в выпуске, который поступит подписчикам и в продажу 4 ноября.

Эдвард Теллер

В Штатах в пятницу 5 ноября мне предстояла последняя в этой поездке лекция — «Горизонты и достижения геронтологии» в Городском университете Нью-Йорка. За обедом после нее декан одного из факультетов профессор Нейл Маккласки сказал мне, что статью в New Scientist, где рассказывается о взрыве подземного хранилища жидких радиоактивных отходов на Урале почти 20 лет назад, комментируют чуть ли не все вечерние газеты города. Одновременно публикуются мнения американских ученых, утверждающих, что взрыв в подобном хранилище невозможен — ни химический, ни тепловой, ни атомный. Какое-то заявление по этому поводу уже сделал и знаменитый Эдвард Теллер, создатель американской водородной бомбы.

В субботу я возвращался в Лондон. Уже в аэропорту им. Джона Кеннеди купил на дорогу несколько газет. В New York Times печаталось сообщение из Лондона:

«... Д-р Медведев, биохимик, заявлял в статье в New Scientist о том, что радиоактивные отходы, захороненные в секретном уральском атомном центре неглубоко под землей, разогрелись и были выброшены на поверхность «как из вулкана» в 1957 г. В результате радиоактивное облако распространилось на сотни километров, и тысячи людей получили разные дозы облучения.... Сэр Джон Хилл, глава британского управления по атомной энергии, назвал заявления советского ученого-диссидента «чистой научной фантастикой»... В интервью корреспонденту английского информационного агентства Press Association сэр Джон назвал утверждения д-ра Жореса Медведева «вздором» и добавил: «Я думаю, что это плод досужего воображения»...

Сэр Джон сказал, что русские, возможно, захоранивали под землей радиоактивные отходы... Но такие отходы не взрываются... никакого взрыва не может произойти — ни ядерного, ни теплового...»

В том же духе высказывались и другие авторитеты. Я-то знал, что взрыв был — и с тяжелыми последствиями. Но механизм его оставался неясным. Сравнение с вулканом принадлежало Тимофееву-Ресовскому.

Столкнувшись со скептическим отношением в Университете Юты, я потом постоянно думал о возможных причинах происшедшего. В конце концов личный опыт подсказал предположение, что тот взрыв был, вероятнее всего, вызван искрой — как и взрыв той ампулы с 20 милликюри радиоактивного фосфата натрия, которую я в Тимирязевской сельхозакадемии в 1958 г. вскрывал в вытяжном шкафу, подрезая ее оплавленный конец напильником (без такой подрезки заплавленную ампулу не вскроешь). Я был в халате, в резиновых перчатках, и стекло вытяжного шкафа защитило меня от брызг. Но отмываться пришлось долго, сначала — фосфатными растворами.

В концентрированном растворе радиоизотопов происходит медленный радиолиз воды, и над поверхностью раствора образуется смесь кислорода и водорода, известная химикам как гремучий газ. После моего объяснения — рапорта об этом происшествии с ампулой и высказанной гипотезы (а также, очевидно, ввиду немалого числа аналогичных проблем в других лабораториях) — рассылка коммерческих растворов радиоактивных изотопов в примитивных стеклянных ампулах, запаянных явно вручную, была постепенно прекращена. Появились особые кюветы с резиновыми пробками.

Как я узнал через много лет, посетив в 1990 г. место взрыва в Челябинской обл., после Уральской ядерной катастрофы 1957 г. стальные контейнеры для хранения высокоактивных жидких отходов от производства плутония перестали, как раньше, закрывать тяжелыми, метровой толщины, бетонными крышками. Теоретическая реконструкция взрыва экспертами, сделанная в 1990-м, включала возможность искры от короткого замыкания в поврежденном терморегуляторе и детонацию нитратных солей. Мощность взрыва по объему выброса оценивалась в 80—100 тонн тринитротолуола.

Продолжение следует

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Он был большим ученым с большой совестью

16 ноября 2018 г. в Лондоне на 94-м году жизни скончался Жорес МЕДВЕДЕВ — выдающийся...

Загадочное покушение. Жорес Медведев о книге THE SKRIPAL...

Марк Урбан, журналист, репортер Би-би-си и один из лучших писателей-документалистов...

Опасная профессия

В ноябре 2010-го ожидался и наш с Роем 85-летний юбилей. Еще в сентябре Игорь Зайцев,...

О кризисе западной экономики и книге «Неизвестный...

В способность Ельцина что-то собственноручно писать, тем более ночью, никто бы не...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Ошибка