Интервью Раисы Орловой с Наумом Коржавиным

01 Ноября 2020

Бостон, 27 ноября 1985 г.1

В тексте: Раиса Орлова2 — РО, Наум Коржавин — НК.

РО: Эма, расскажи, пожалуйста, о первых встречах с Самиздатом, в любом порядке, и о том, какую роль играл Самиздат.

НК: Что называется Самиздатом? Стихи всегда шли. И такого периода, когда не было стихов, не было. Поэтому, может быть, не шли стихи сверстников. Хотя и это неверно, но были стихи Ахматовой. Ахматовой я не помню, но поскольку она не печаталась, то почти все было так или иначе Самиздатом. Теперь... Стихи Мандельштама были чистым Самиздатом, когда они появлялись, стихи Цветаевой, которых вообще почти никто не знал. И они приходили из Самиздата... кто-то читал, так сказать, где-то находили старые книги, но это уже тоже было...

Вообще когда ничего не издавалось, то все было Самиздатом, хотя я думаю, что это было элитным делом, то есть это было делом московским. Литературный самиздат. Конечно, как всегда Москва, она...

И... Что-то с мыслями...

РО: [Ты говорил. — публ.] что это было элитным Самиздатом, но Москва снабжала.

НК: Она не снабжала, но иногда расходилось. Я говорю об очень старых временах. Даже сталинских временах. Допустим, стихи довоенных поэтов. Теперь их везде печатают, и все такое, а тогда не печатали. Они доходили тоже каким-то образом. Это не называлось Самиздатом.

РО: ...хождением рукописей. Рукописная литература.

НК: Рукописная литература. И мои стихи ходили тоже до моего ареста, в 1946—1947 году. И меня следователь спрашивал, почему такие-то стихи оказались в Тбилиси. А я не знал, почему они оказались в Тбилиси3 . Кто-то привез, значит.

РО: Значит, этот узкий Самиздат, даже твой собственный, выходил за пределы Москвы?

НК: Да, люди переписывали. Что такое Самиздат? Ведь Самиздат был большей частью чисто стихийным делом. Потом это было усвоено или присвоено демократическим движением. Но вообще это было стихийным делом: люди сами переписывали то, что им нравится.

Как известно, слово «самиздат» выдумал Глазков4, выдумал, вовсе не рассчитывая на такое широкое применение и славу этого слова. То есть на славу он рассчитывал, но только на свою личную. Он выпускал маленькие книжечки, свои собственные: первая книга, вторая книга... там девятая книга... еще какая-то, «Хлебозоры»5. У него были всякие книжечки, и на них стояло: «Москва, Сам-себя-издат». Потом он «себя» выбросил для краткости, и получилось: «Самиздат», «Москва, Самиздат». А поскольку люди, которые занимались организованным Самиздатом, почти все были литераторами, или много было литераторов или претендующих на это дело, — что определило слабость демократического движения, но это другой вопрос, — то это слово они знали, и поэтому оно пошло: Самиздат-самиздат.

Я никогда свои стихи не называл Самиздатом, специально Самиздатом не занимался.

РО: И не переписывал сам? Как потребитель, как читатель, для себя?

НК: Для себя переписывал, конечно. То, что мне нужно было, переписывал, или [то, что. — Публ.] мне давали, на машинке для себя. Всякое бывало. Потом уже было так всегда. Когда, допустим, пришло письмо Солженицына6, я сразу переписал в четыре экземпляра7 («Эрика» берет четыре копии»8).

РО: Это в первый раз — это все-таки 1967-й год — или до этого уже перепечатывал, ты не помнишь?

НК: Не помню. И проблемы такой не было. Если кто-то меня просил, я перепечатывал, а нет — так нет. Долго у меня не было хорошей машинки... Я не помню. Это не было проблемой, потому что кругом перепечатывали. Стихи мы даже и не считали Самиздатом. Кстати говоря, и теперь многие вещи неправильно называют Самиздатом. Какая-нибудь повесть, которую автор дает читать знакомым, — это не Самиздат. Это просто...

РО: Вот, например, из очень известных вещей — «Живаго»9. В сущности, это Самиздатом никогда не было. Это было несколько авторских экземпляров, которые в каком-то кругу расходились10.

НК: Но Солженицын уже был Самиздатом.

РО: Безусловно.

НК: Солженицына уже перепечатывали, даже «промышленно», даже какие-то самоотверженные машинистки за скромную плату перепечатывали это для своих знакомых.

А стихи были [в Самиздате. — Публ.] стихийно. Причем странная была такая штука. Я в Самиздат ничего не давал так специально, но как-то не следил за распространением рукописи. Я помню, когда я написал «Наивность», я боялся, чтобы она ходила, не хотел, чтобы она стала называться Самиздатом, и я помню, что я ее дал только двум людям. Через некоторое время я, разговаривая с одним физиком11, сказал ему, что, мол, знаешь, я поэму такую написал. И дал ему читать. А он говорит: «А я читал». То есть уследить за тем, чтобы стихи не ходили, было невозможно.

РО: Лидия Корнеевна [Чуковская. — публ.] любила говорить, что вырастают ноги у тех рукописей, которые хотят люди.

НК: Да, конечно. Нужно было принимать очень строгие меры для того, чтобы рукопись не шла...

РО: ... и очень строгие меры для того, чтобы она шла, если люди не хотели ее перепечатывать. И то, и другое.

НК: Ну, если не хотели, то это просто было невозможно.

...Кто мог меня заставить перепечатывать, если я просто не хочу перепечатывать? Самиздат в каком-то смысле — критерий [качества литературы12]. Какие-то стихи, которые интересовали мало людей, — появлялись, конечно, в Самиздате, но плохие стихи очень не шли.

РО: У меня как раз вопрос и про стихи, и про прозу: были ли в Самиздате такие вещи, которые были ниже требований в Самиздате?

НК: Конечно, были. Я их не помню просто. Появлялись всякие стихи. Появлялся Лимонов,13 вдруг, который вообще спекулировал на Самиздате.

РО: Да? Я его не знала в Самиздате. Интересно.

НК: Мне его стихи однажды принесли. Но он сам этим занимался, как он сам рассказывает. Он делал, требовал по пять рублей за рукопись. Какие-то физики, испытывая некоторый комплекс неполноценности по отношению к несчастным поэтам, платили, а, заплатив, начинали думать, что они не зря платили...

РО: Ты говорил вначале о том, что помнишь этапы общественного и своего сознания. Как это развивалось, росло, шло?

НК: Насчет Самиздата? На Западе распространена бредовая версия, которую поддерживает и использует также Подгорец14, что Солженицын появился на пустом месте, что Солженицына приняли, потому что, дескать, тема и т. д. Это все — неправда, потому что Солженицын появился в кипящем котле, когда Москва была переполнена всяким Самиздатом! Я помню, шли пьесы, статьи. Всех их я уже не помню. Помню одну очень хорошую пьесу, о которой даже не знаю, кто ее написал. Была пьеса о лагерях...

РО: Шаламов15 — автор этой пьесы, «Мария», приблизительно так она называется, четыре поколения16 , и одно поколение в лагере, речь идет о лагерном времени, нет? И судьба женщины, прошедшей там, коммунистки. Я очень поздно это узнала.

НК: Я не знал, что это Шаламов.

РО: Я тоже читала без имени автора.

НК: Я не помню. Я помню, там женщина, которая вся такая пламенная большевичка, и муж у нее тоже член партии, и оба попадают в лагерь17. Это я помню. Неплохая была пьеса, хорошая была. Шаламов ходил, там много ходило — мне трудно даже сказать.

Солженицын толкнул общественное сознание дальше, но, в принципе, все тогда уже тоже назрело. Он это выразил более точно и талантливо. Но Солженицын появился и был принят прежде всего как художник, а не как человек, который написал на запретную тему. На запретную тему писало очень много людей. И даже в Союзе писателей был термин «смелые стихи», о которых я сказал, что смелые — это стихи, которые пишутся, дрожа от страха (Орлова смеется), потому что иначе нельзя заметить, что они смелые.

Москва кипела этим, была пронизана всяким Самиздатом. И статьи ходили. Некоторые вещи потом попадали в печать, некоторые не попадали. Москва была переполнена Самиздатом. В 50-е годы, в 1955—1956 году, еще даже до 20-го съезда.

А потом уже появился Солженицын, и тут началось другое.

РО: Раз уж зашла речь о Солженицыне, расскажи, пожалуйста, как ты читал романы, которые не печатали?

НК: Я напечатанные тоже читал, когда их еще не было [в печати. — Публ.]. Мне дали в «Новом мире» [«Один день Ивана Денисовича»]18, и я прочел. Я дал слово, что никому не дам, и тут же пошел к Боре Балтеру19. И мы сидели: я, он и покойный Лева Кривенко20 (поскольку они оба умерли, я вполне могу об этом говорить (усмехается). Я помню, как читал эту вещь. Тогда это было тоже почти Самиздатом. Она еще не была разрешена к печати...

РО: Как — «почти»? Она была чистым Самиздатом!

НК: Она Самиздатом не была, она не ходила.

РО: Ходила — не ходила, но половина Союза писателей ее прочитала до публикации.

НК: Мне дали его [Александра Солженицына. — Публ.] экземпляр, тогда еще не было других экземпляров.

РО: Через один интервал, без полей21.

НК: И мы его читали весь вечер, вслух. И я сначала подумал: подумаешь там,— бытовой писатель; ну, способный человек. А потом — все лучше, и лучше, и лучше. И лучше, и лучше, и лучше. Не то чтобы лучше становилось, а лучше понималось. Это такая вещь, которая каждый раз отбрасывает назад. И когда мы прочитали последнюю фразу, я понял, что вещь — гениальная.

А остальные мне давали просто так. «Раковый корпус» я читал в Самиздате. Я не помню, кто мне его дал, но я не могу сказать, что точно — в Самиздате. О «Круге первом» я знаю, что он [Солженицын. — Публ.] сам сказал, чтобы мне дали. Но это было и в Самиздате. Я знаю, что «В круге первом»22 перепечатывали очень многие.

Когда мне дали «В круге первом», я помню, что у меня на квартире был колхоз: там сидело человек восемь, и все читали, передавая страницы друг другу, и прочли. Но это не был самиздатский экземпляр. Это был его собственный.

Но самиздатских было полно. Люди давали перепечатывать — давали машинисткам. Это уже не стихи, которые можно сесть и тут же перепечатать. Это — гигантский роман, который требует больших усилий.

РО: Знаешь ли ты что-то о платном Самиздате? Ты так мельком упоминал [историю] с Лимоновым. То есть о Самиздате, где люди бы платили.

НК: Кроме этого случая, о котором я знал ретроспективно, не знаю. Я знаю другое: была попытка организации «Колиздата» — коллективного издательства. Не Самиздат, а Колиздат. Там было обращение к читателю, что надо поставить это дело на более промышленную ногу, и т. д., что для этого нужно немножко платить денег. Там, например, распространяли рукопись «Сравнение жизненного уровня царской России, Западной Европы и Советского Союза»23. Они там же издавали «Август 14-го».

РО: Да, я об этом первый раз слышу.

НК: Вот так. Мой друг Толя Примак24 по этому делу вызывался и из-за этого уехал.

РО: Теперь, если можно, про свои собственные стихи, продолжи тему «Наивности». Расскажи о хождении своих собственных стихов уже в Самиздате 60-х годов. Это до тебя доходило?

НК: Какие-то незнакомые люди знали мои стихи и все такое. Я-то жил в своем кругу, так что я не совсем точно знал, где что ходило. Но я знакомился с людьми, и они говорили, что читали мои стихи. У многих было, мне показывали даже уже в эмиграции.

Ходили стихи. Потому что, когда я приехал, Самиздат начался практически прямо с меня. Я этим не занимался, я этим не горжусь, но просто так получилось. Я вернулся из ссылки в 1954 году, у меня уже были стихи, были давно. Я продолжал писать, а не прозревал насчет Сталина или чего-то еще (улыбается). Я прозревал в другом смысле. И стихи эти ходили. Люди перепечатывали их. Один порядочный человек — другому порядочному человеку. Ходила моя поэма. Она была отнята на допросе25 у Кирилла Косцинского, ныне покойного. У меня была большая поэма под названием «Начальник творчества»26, очень большая: полторы тысячи строк там было. Там есть хорошие куски...

РО: Мне сейчас хочется спросить, как ты считаешь, какую роль сыграл Самиздат для писателей, для читателей; можешь ли привести какие-то случаи, или факты, или свои собственные соображения и размышления на эту тему; к чему это явление привело; каковы были его границы, берега, смысл? И хронологически. К какому времени это особенно относится? Испытал ли ты сам спад этого явления?

НК: Я не испытал, поскольку я уже уехал.

Он шел параллельно с тем, что печаталось. Нельзя сказать, что вся литература была в Самиздате или что обязательно вся.

РО: Как раз эти границы между Самиздатом и печатной литературой меня очень интересуют.

НК: Этих границ я и теперь не понимаю. Например, вся деревенская проза теоретически не должна была быть напечатана. А она была напечатана. И даже дали за это премии. Хотя деревенская проза вообще отменяет советскую власть. Это разные писатели, у них разные недостатки, разные достоинства. В основном — это хорошие писатели. Но даже если и плохие...

РО: Я бы сформулировала: не замечают советской власти, ее не существует; не отменяют советскую власть, как бы борясь с ней, а отменяют, не видя ее.

НК: Духовно отменяют. Они говорят, что дело дошло до гибели России.

Другое дело, что советской власти не на кого ставить. Раньше была интеллигенция — коммунистическая, прокоммунистическая; потом от этого отказывалась. Но на нее нельзя было ставить. Это были как бы конкуренты. Они тогда поставили на исконно-посконных. Оказалось — еще хуже. Им не на кого ставить. А ставить совсем на бездарных...

Софронова27 сейчас уже не протащишь. Ему даже ордена не дали. В этом смысле все очень сложно. Не то чтобы очень сложно, а...

РО: А думаешь ли ты, что Самиздат все-таки раздвинул границы печатного? Подталкивал каким-то образом, заставлял...

НК: Я не могу сегодня рассматривать результаты, потому что результатов нет. И это — главная трагедия нескольких поколений, что результатов нет. Результат — это то, что мы видели во вчерашнем фильме28. Мы ни к чему не пришли, мы ничего не сделали на самом деле. То есть мы очень много сделали для роста общественного сознания и т. д., но все это было верхушечно. Немножко глубже это делали деревенщики, потому что они коснулись большого пласта. И они, естественно, популярны, я так думаю. Это было уже не при мне, но я так думаю, что они были очень популярны.

РО: Невероятно популярны.

НК: И это хорошо, что они популярны. Они — хорошие писатели. Помимо там политики... Они не пошлости учат. Но... Васька слушает да ест. Может быть, это где-то и скажется. Может быть, в Горбачеве, не знаю. Я надеюсь. Страна, которая дает такую литературу, все-таки должна выжить.

Вот, так сказать, я не знаю, пока не видно... Конечно, что-то сделали, потому что, если представить общественное сознание тогда и сегодня — это так. Зато и рост цинизма тоже. Я вообще-то не согласен с серьезным французом, которого зовут, кажется, Ален... Ален Безансон29 и который пишет, что коррупция — это возможная реакция на тоталитаризм и разложение30. Коррупция имеет недостаток тот, что от нее остаются остаточные деформации, и радоваться ей абсолютно не приходится. Для некоторых это так, а для большинства людей — просто разврат независимо от того, от чего он начался. Я могу сочувствовать людям, но сочувствовать явлению я не могу. Это — болезнь, которая не пройдет с причинами ее возникновения...

РО: Я хочу тебя вернуть к этапам общественного сознания, начиная с 50-х годов. Как тебе представляется, как шло это развитие?

НК: Когда я вернулся в Москву, у многих еще было такое убеждение, что просто Сталин в последние годы все испортил, у него были искривления и т. д. А потом пошло... И я, который уже знал, что Сталин вообще, так сказать..., был чуть ли не enfant terrible. Потом все это постепенно становилось общим местом. Пока не начался...

По годам... Как бы сказать... Для меня 50-е годы были еще каким-то [хорошим31] отношением к коммунизму, а потом все объяснилось. Какое-то [позитивное] отношение к коммунизму у меня оставалось до венгерских событий32 и даже до послевенгерских событий, пока я однажды не прочел в «Правде» целую полосу статей трех кадаровских коммунистов33. И тогда я ужаснулся. И вот почему.

Про наших я точно знал, что это не коммунисты, а просто случайные люди, которые не умеют даже по-настоящему интеллигентно-коммунистическим языком говорить. Они даже не знают, что это такое, и к нему подозрительны. И вдруг я увидел, что это — настоящие коммунисты. Я их узнал. И вдруг оказалось, что у них все, как дышло: абсолютно бесценностное мышление; что можно эту диалектику вертеть как угодно. И вдруг выяснилось, что то, что произошло — это контрреволюция. И все такое. Сущность происходящего их вообще уже не интересовала. Они каким-то своим делом занимались и находились внутри этого дела. И тогда я понял, что такое вообще коммунизм. Понял назад.

И вот тогда я отказался от коммунизма. Но это был не просто политический отказ. Это был отказ от системы ценностей, от того, что жизнь вообще состоит из достижения какой-то цели и с точки зрения достижения этой цели рассматривается все остальное.

Ведь советская литература не обязательно нечестная. Она может быть вполне честной, и даже очень критической. Я говорю: советская как советская в противопоставлении русской. А для русской... вообще для нормальной литературы существует единый мир, жизнь, которая идет и идет без того, чтобы рассматривалось — честный или нечестный коммунист. Просто другие параметры, другая система координат; нормальная система, жизненная система координат. Это всегда было и всегда будет. И все остальное рассматривается с этой точки зрения и в этой системе координат помещается. И тогда начинается нормальная трагическая литература. Вся литература трагическая, всегда. Жизнь никогда не была удовлетворительная. Это все — другое дело.

РО: А «Чучело»34 ты рассматриваешь в этой системе координат? Я — в этой.

НК: Конечно.

РО: Это совершенно экзистенциальный фильм.

НК: Но там... Конечно. И советская власть-то существует. Я вовсе не за то, чтобы ее игнорировать, но она сама — изображение человеческой трагедии. Проявление человеческих.., но не цель...35 [Не в смысле:] мы должны исправить то-то и то-то. Что значит — мы должны исправить?! Мы должны жить. Жизнь не исправишь! Ну, конечно, все эти советские штуки можно исправить и нужно исправить, потому что это было нарушение жизни.

В жизни есть обмен. И духовный обмен. И какая-то элита должна влиять, если она — духовная элита. Конечно, каждый раз появляются какие-то цели. Но как только появляется идея конечной цели, то это уже — идея бредовая.

РО: То есть конечная цель как утопия, которую можно воплотить в действительность?

НК: Или даже нельзя, но все равно...

Утопия, которую можно или нельзя воплотить, — все равно утопия, которой подчинено все: мы двигаемся вперед, у нас — одна пятилетка, вторая пятилетка и т. д., и т. д. Ведь люди так думали! Это же не только «официально». Это система координат.

Вообще большевики тогда победили, когда про плохого руководителя стали говорить, что он — плохой коммунист. Тогда это означало, что вдруг они навязали... Они овладели порядком вещей. Это произошло где-то с введением НЭПа...

РО: В порядке слов выразившемся.

НК: Да, в порядке слов. Люди признали, что это — порядок вещей, это жизнь. И вот тогда-то все несчастье с Россией и случилось.

1От составителя книги Геннадия Кузовкина. Назову и поблагодарю коллег, которые помогли в редактировании интервью и в создании комментария: Дмитрия Азиатцева, Александру Бодринову, Евгения Бурехзона, Наташу Занегину, Дмитрия Зубарева, Дмитрия Козлова, Шохисту Магвуд, Анастасию Петренко, Алексея Пятковского, Елену Русакову и др. Участие Ефима Гофмана в адаптации некоторых примечаний способствовало появлению этой совместной публикации.

Миссия, выполненная Ильей Бурмистровичем, имела особое значение: он успел поговорить с Наумом Моисеевичем и записать его комментарии.

2Комментарий Н. Коржавина: «Познакомился с ней и с Копелевым одновременно» (из письма И. Е. Бурмистровича (26.07.2016) о телефонной беседе с поэтом. В дальнейшем все комментарии Коржавина приводятся по этому источнику).

3В первом томе воспоминаний Коржавина «В соблазнах кровавой эпохи» в рассказе о следствии эпизод с Тбилиси не упоминается.

4Николай Иванович Глазков (1919—1979), поэт. К диссидентской среде не был причастен. Вместе с тем многие его стихи, из-за абсурдистско-иронического характера (отчасти напоминавшего стилистику Д. Хармса, Н. Олейникова, раннего Н. Заболоцкого), в подцензурных изданиях не печатались, были опубликованы лишь после смерти поэта. О знакомстве и встречах с Глазковым в военной Москве Коржавин пишет в своей книге воспоминаний: «В моей жизни и судьбе он занимает особое место — только его и Пастернака я считаю своими прямыми учителями. Хотя следы влияния и того, и другого в моих стихах отыскать трудно. Глазков научил меня внутренней свободе и независимости — даже от собственных взглядов» («В соблазнах кровавой эпохи», Кн. 1).

5Хлебозоры (Х.) — поэтический цикл (или раздел в книге стихов) и стихотворение Николая Глазкова о войне. Хлебозоры — народное название одного из видов зарниц — молний, не сопровождающихся громом и дождем, наблюдаются летом, во время созревания хлеба. Цикл включает стихи 1941—1948 гг., он открывал книгу «Автопортрет», вышедшую в 1984-м (Автопортрет : стихи и поэмы. М.: Советский писатель, 1984. С. 3—35; стихотворение с тем же названием на с. 5—9).

6Письмо Солженицына IV съезду писателей СССР — один из наиболее известных текстов самиздатской публицистики. В середине мая 1967 г. Александр Солженицын направил в президиум съезда, редакциям литературных газет и журналов, а также нескольким сотням писателей — делегатов съезда открытое письмо. В нем он предложил съезду обсудить «нетерпимое дальше угнетение, которому наша литература подвергается со стороны цензуры» и сформулировать обязанности Союза писателей по защите своих членов от преследований властей. Письмо имело огромный резонанс в литературной среде: 80 писателей поставили свои подписи под коллективным обращением в его поддержку, некоторые писатели поддержали его своими личными письмами (среди них был Г. Владимов и др.), широчайшим образом распространилось письмо в Самиздате. Комментарий Н. Коржавина: «Письмо Солженицына IV Съезду Союза советских писателей — дали друзья».

7Так в записи.

8Цитата из песни Александра Галича «Мы не хуже Горация». Строфа «Эрика» берет четыре копии, / Вот и все! / ...А этого достаточно» стала одной из ключевых метафор и девизом самиздатской активности (включена в Большой словарь цитат и крылатых выражений (2010) / Сост. К. Душенко).

9Имеется в виду роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго».

10Речь идет о периоде, предшествовавшем публикации «Доктора Живаго» за границей.

11Комментарий Н. Коржавина (из письма И. Е. Бурмистровича, в круглых скобках его прим.): «Про поэму «Наивность». Дружил со многими физиками. Это (дал читать) не было событием. Физики нас поддерживали. Они распространяли — платили. Мне денег не платили (Вероятно, за его стихи). Это были товарищи, иногда поддерживали материально, меня тоже (похоже на противоречие с предыдущим, моя гипотеза: поддерживали независимо от конкретных стихов...)». В воспоминаниях Коржавин называет нескольких знакомых физиков: «У Жоры [Г. Б. Федорова] я познакомился тогда с физиками-теоретиками Владимиром Берестецким, ныне уже покойным, и Виталием Гинзбургом, с их женами Олесей и Ниной, ныне академиком. В общем, совсекретные ребята. Рисковали больше, чем Танин муж, но ничего — общались. Впрочем, бывали там не только физики, но и гуманитарники. В основном народ академический, «остепененный». В том числе и старый друг Жоры, химик, к тому времени доктор наук Павел Бутягин с женой Миррой, режиссером-кинодокументалистом. Причем дружбы интеллектуалов из разных областей знания: естественников, технарей и гуманитариев. Это создало уникальный культурный слой, которого в таком виде теперь нигде нет. Не хотелось бы, чтоб он исчез и в России» (Кн. 2).

12Реконструкция Дм. Козлова.

13Эдуард Лимонов (Эдуард Вениаминович Савенко, 1943—2020), поэт и прозаик, журналист, а позднее и политический деятель. Автор Сам- и Тамиздата.

14Норман Подгорец (Podhoretz, р.1930), американский публицист, политолог и литературный критик. Солженицын упоминает его в кн. «Двести лет вместе».

15Варлам Тихонович Шаламов (1907—1982), писатель (Москва); узник сталинских лагерей (1929—1932, Вишерстрой; 1937—1951, СВИТЛ); автор Самиздата: цикл «Колымские рассказы» (начат в 1954), получил широчайшее распространение в Самиздате. Умер в Москве в доме-интернате, похоронен на Кунцевском кладбище. На родине «Колымские рассказы» широко публ. с 1988.

16Возможно, речь идет о пьесе «Анна Ивановна» (нач. 1960-х, не позднее 1964). Посвящена солагернику Георгию Демидову.

Сюжет пьесы разворачивается в колымском лагере (время, когда происходит действие, обозначено не слишком четко, есть реалии конца 30-х). Врач из заключенных Платонов (он осужден по статье 58) пытается передать на Большую землю тетради с написанными им в лагере стихами. Он просит об этом буфетчицу Анну Ивановну (с «говорящей» фамилией Родина), она отбыла срок, работала вольнонаемной. На врача и буфетчицу доносят практически все окружающие их люди (заключенные, мелкая лагерная администрация, сожитель Анны Ивановны), ими движет страх наказания за недоносительство. Следователь, бывший первый муж Анны Ивановны, заводит на обоих новое уголовное дело. Платонова обвиняют в том, что он японский шпион и пытался в зашифрованном виде передать на волю план «колымских крепостей». В картине 5 («Этап») из бесед конвоиров становится известно, что Платонов расстрелян, а Анна Ивановна получила 25 лет плюс 5 поражения в правах).

Мрачный и беспросветный стиль Шаламова делал неприемлемым пьесу для постановок и публикации в СССР.

В 1986 г. пьеса была напечатана в США (Russian Literature Triquarterly. Анн Арбор (Мич.): Ардис, 1986. Кн. 19.). В СССР это произошло только через три года, в разгар перестройки («Театр». 1989. №1.). Впервые показана на сцене в Вологде в 1992 г., в спектакль были включены фрагменты пьесы (Шаламовский сборник: Вып. 3 / [Сост. В. В. Есипов]. Вологда: Грифон, 2002.). Полноформатную постановку, в соответствии с авторским замыслом, создал Театр-студия А. Левинского (2014).

17Если предположение о пьесе «Анна Ивановна» верно, то Орлова и Коржавин не совсем точно излагают сюжет. См. текст пьесы: shalamov.ru/library/4/1.html.

18Н. Коржавин уточнил, что речь идет об «Одном дне Ивана Денисовича...». Текст дала редактор «Нового мира» Анна Самойловна Берзер (1917—1994), просила, чтобы соблюдали осторожность (письмо И. Е. Бурмистровича).

19Борис Исаакович Балтер (1919—1974), писатель. В 1968 г. подписал письмо в защиту А. Гинзбурга и Ю. Галанскова. После этого был исключен из партии.

20Лев Александрович Кривенко (1920—1979), писатель. Участник альманаха «Тарусские страницы» (Калуга, 1961) — знакового издания эпохи «оттепели».

21Об особенностях машинописного «почерка» Солженицына см. в его кн. «Бодался теленок с дубом».

22В записи здесь и далее Коржавин произносит «Круг первый».

23Речь идет о работе Александра Болонкина «Сравнение жизненного уровня трудящихся России, СССР и капиталистических стран. Статистические сведения». О замысле и тиражировании работы он рассказал в воспоминаниях: «я попытался проверить, это советское утверждения о невиданном росте благосостояния советского народа после «социалистической революции» и «потрясающей нищете трудящихся» в странах «прогнившего капитализма». В частности, коммунистическое утверждение о том, что после «революции» зарплата советских трудящихся выросла (к 1970 г.) в 180 раз (!!?) по сравнению с 1913 г. (Данные привожу по памяти). Какими бы бедными ни были российские трудящиеся в 1913 г., но они не умирали с голоду, и рост зарплаты в 180 раз дал бы наивысшее благосостояние в мире. Здравый смысл подсказал мне, что для сравнения жизненных уровней достаточно сравнить зарплаты и цены на основные продукты и предметы первой необходимости. мною фактически был заново изобретен и технологически отработан метод мимеографии я начал издавать по частям свою книгу «Сравнение жизненного уровня » (См. Болонкин А. А. Зaписки политзaключeнного. Нью-Йорк, 1991. Цит. по: www.lib.ru/MEMUARY/ BOLONKIN/politzk.txt).

24Примак Анатолий (р. 1932), медик (Москва), друг Н. Коржавина. Работал на «Скорой помощи». Подписант нескольких коллективных писем, автор памфлета «Наша короткая память» под псевд. «Николай Александров» (осень 1968). В 1973 эмигрировал в США. Уточнено Н. Коржавиным (письмо И. Е. Бурмистровича), биографический комментарий дополнен по ФБ-посту (от 20 октября 2020 года) А. Макарова.

25Комментарий Н. Коржавина: «У Косцинского поэма была от меня. Его забрали и поэму забрали». Кирилл Косцинский (1915 — 1984), ленинградский писатель, в годы Великой Отечественной войны — офицер-разведчик. Арестован КГБ в 1960-м за слишком смелые высказывания, в т. ч. критику вторжения в Венгрию (см. его воспоминания в историческом сб. «Память». Кн. 5. Москва, 1980 — Париж, 1981). Был досрочно освобожден в 1964 г., в 70-е — участвовал в защите преследуемых по политическим мотивам. В 1978-м эмигрировал в США.

26«Начальник творчества» — роман в стихах (авторское определение жанра) о сталинщине, начатый Н. Коржавиным в 1953-м и завершенный в октябре 1956-го (в Коктебеле), после возвращения из Караганды (Казахская ССР). Главный герой — партийный функционер «среднего звена» (этот самый «начальник творчества») не верит в естественную смерть вождя: «Подозревал он месть врагов / И даже руку Тель-Авива, / И клялся, — с каждым днем лютей,— / Что тут враги. / Сумели ж, черти! / И — зря. / К позору всех людей / Вождь умер собственною смертью». В романе четыре главы, ключевая (3-я) озаглавлена «Тысяча девятьсот тридцать седьмой». Отдельные списки поэмы циркулировали (о том, что переписала поэму от руки, в интервью Раисе Орловой сообщила А. В. Тамарченко), один из них был изъят на обыске (1970, Ленинград). Роман долгое время не включался автором ни в один сборник. Издан в России в 2004-м в однотомнике «Стихи и поэмы» (М.: Материк, 2004) в виде дополнения к книге (раздел «Post Scriptum»), а не в основном ее составе.

27Софронов Анатолий Владимирович (1911—1990), советский писатель, многолетний главред советского журн. «Огонек». Критические отзывы о нем см. в воспоминаниях Коржавина (Кн. 2).

28Вероятно, речь идет о фильме «Чучело», см. об этом далее.

29Ален Безансон (Besanc,on; р.1932), французский политолог, историк социологии и философии, специалист по истории России и СССР. Вышел из компартии после доклада Хрущева на ХХ съезде.

30Возможно, речь идет об этой статье Безансона: Похвальное слово коррупции в Советском Союзе // Советское настоящее и русское прошлое: Сборник статей / Безансон А. М. : Изд-во «МИК», 1998. С. 177—200. Специалисты полагают, что трактовка статьи может быть иной, коррупция — средство выживания режима.

31Слова в квадратных скобках приводятся по смыслу.

32Восстание в Будапеште в 1956-м, подавленное советскими войсками.

33Т. е. венгерских коммунистов — сторонников Яноша Кадара (Ja'nos Ka'da'r, 1912—1989), нового руководителя Венгрии, который был приведен к власти после подавления восстания.

34«Чучело» — кинокартина режиссера Ролана Быкова, снятая в 1983 г. на студии «Мосфильм» о жестокости подростков-школьников по отношению к однокласснице (ее роль играла юная Кристина Орбакайте). Р. Д. Орлова посмотрела фильм в Бостоне и написала друзьям: «Я уж и не помню такой силы впечатления. (один раз я не выдержала и отвернулась от экрана, когда разгорался костер, и ее платье туда бросили...).

И актриса замечательная, хотя не исключено, что больше она так никогда и не сыграет. Ведь недаром же говорят, что одну книгу может написать каждый. Но она большой талант.

Мне еще показалось поразительно, что во всем фильме нет ни одного фальшивого слова, ни одной интонации, которая хоть как бы задела, когда можно бы сказать, что авторы пошли на уступки. В книгах я с этим сталкиваюсь часто, ну, нередко, но фильм, который просматривают десятки комиссий, что поразительно». Цит. по экземпляру, хранящемуся в Историческом архиве Института изучения Восточной Европы при Бременском университете.

35Реконструировано по записи (26:05), начальные слова следующей фразы «Не в смысле» добавлены составителем исходного транскрипта.

Публикация и примечания Геннадия Кузовкина

Джанни Родари: когда сказка реальней самой реальности

Волшебный голос Джельсомино оказывается сильнее и силы денег, и силы пропагандистской...

Приглашение переоценить жизнь

Суета жизни и узость кругозора меняют свои объекты, но не свою суть

Лента про афонский монастырь в кинотеатрах Украины

В кинотеатрах Украины начинается прокат документального фильма «Где ты, Адам?» 30...

Андре Тан о детской моде: «Дайте ребенку насладиться...

«Чем детская мода отличается от взрослой? Детей не заставишь носить неудобные вещи...

Главный мистик XX века. К дню рождения Михаила...

За свою врачебную практику он сделал сотни операций, принял более пятнадцать тысяч...

Протест для небожителей

Украинская арт-среда и индустрия развлечений протестует против действий Кабмина,...

Рафаэль Санти – человек, победивший тьму

Обрушившаяся на человечество пандемия коронавируса вконец нарушила и всю его...

Ван Гог. «Ирисы» и «куст сирени»

Все мы помним работы Ван Гога, написанные в период болезни и глубокой депрессии, –...

Прощай, Спартак!

«Спартак» пробил самую настоящую «брешь» -- осмелевшие после десятилетия...

«Папик» «95 квартала»

«Папик» поднимает кинопроизводство студии «95 квартал» на качественно...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка