Станем ли и мы такими?

№20 (366) 18 - 24 мая 2007 г. 11 Мая 2007 0

8 апреля в Берлине открылась выставка «Боль», призванная «показать эстетику насилия».

Казалось бы, чем в наше время может статичная экспозиция завлечь посетителя, пресыщенного динамичными сценами насилия в кино? И не обязательно — низкосортного. Со времен «Заводного апельсина» Стэнли Кубрика тон задают такие высокохудожественно-кровавые сцены, как высадка десанта в «Спасти рядового Райана» Стивена Спилберга или «гранатные» харакири из «Писем с Иводзимы» Клинта Иствуда. Не говоря уже о прямой трансляции казни Саддама, обезглавливания американского журналиста Дэниэла Перла, в конце концов — кошмара Беслана.

Антология боли. Или апология?

По свидетельству Frankfurter Allgemeine Zeitung, скепсис экскурсантов улетучивается при рассмотрении первого же экспоната — палицы для припасовки зубов XIX в., на которой видны следы зубов пациентов, оперировавшихся без наркоза. Чтобы они не откусили язык, палку вставляли между челюстями.

Но и наличие обезболивающего таланту не помеха. Пример тому — видео художницы Айи Бен Рон, снимавшееся в операционной после введения пациентам наркоза. Тот, кто увидит, как после анестезии меняется отношение хирурга к оперируемому, например, как подобно потугам сантехника, рьяно прочищающего ершом сливное отверстие, больному вводится шланг через рот, вряд ли впредь со спокойной душой доверит себя «отключенного» операционной бригаде.

Тему снятия боли продолжают и экспонаты комичные. Например, огромные обезболивающие таблетки, которые, как убеждают себя американцы, действуют эффективнее, чем маленькие.

Но кроме операционных инструментов, лабораторных приспособлений и медикаментов, на выставке представлены и предметы искусства — в основном изображения распятия Христа. Нахождение их именно здесь создает впечатление, что страсти Христовы уже не сопереживаются, а скрупулезно анализируются.

Подтверждение тому — деревянный крест, с помощью которого один американский ученый в 60-е годы пытался экспериментально повторить в лаборатории распятие Иисуса, чтобы измерить его страдания. Одновременно на экран проецируются данные из книги Мартина Кохена «Великая жизнь Христа» о том, что в Страстную пятницу Иисус получил 5475 травм и 212 ударов по лицу, 308 раз Его таскали за волосы и 78 раз за бороду, и что при этом Он 109 раз простонал.

...значит, это кому-нибудь нужно

Впрочем, европейцев подобная «эстетика» давно уже не шокирует. Один из самых почитаемых в западном мире святых Франциск Ассизский и был-то канонизирован за т. н. стигматизацию — способность «своей святостью» являть на себе «крестные раны Христа». Так что первый опыт «измерений страданий Христа» состоялся еще 14 сентября 1224 года, когда, молясь на горе Альверно, Франциск почувствовал себя Иисусом. На его руках и ногах проступили следы от гвоздей, а на правой стороне груди — шрам от удара копьем.

Сегодня «болевые» традиции францисканцев некоторым образом продолжает стремительно растущая прелатура Opus Dei (пожалуйста, читайте об этом в «2000», № 14, стр. C6 или — http://www.2000.net.ua/print/aspekty/1171588049.html).

Параллельно с «этикой боли» на Западе зарождалась и «эстетика ужаса»: первым упоминанием в письменных первоисточниках страха, разом охватывавшего миллионы людей в Европе, было массовое ожидание конца света сначала в 1000-м, а затем — в 1033 гг. (в культуре восточного христианства, например, в русских летописях подобного не отмечено).

Вторая волна коллективного страха накрыла Европу в XIV в. и была вызвана эпидемией чумы. И хотя чума не обошла стороной и восточнославянские земли, лишь на Западе смерть заняла центральное место в культуре, особенно в изобразительном искусстве. Известный социопсихолог Сергей Кара-Мурза в этой связи замечает, что в это время в романо-германских языках появляются связанные со смертью слова, не имеющие адекватных аналогов в языках восточнославянских: «Таково, например, впервые появившееся в литературном французском языке в 1376 г. слово macabre. Оно вошло во все европейские языки и в словарях переводится на русский язык как погребальный, мрачный, жуткий и т. п. Но эти слова не передают действительного смысла слова macabre, он гораздо значительнее и страшнее. В искусстве Запада создано бесчисленное множество картин, миниатюр и гравюр под названием La danse macabre — «Пляска смерти». Это целый жанр (главное в нем то, что «пляшет» не смерть и не мертвец, а «мертвое Я» — неразрывно связанный с живым человеком его мертвый двойник). Пляска смерти стала разыгрываться актерами (не отсюда ли берет начало и эстетика современных кладбищенских ужастиков, кстати, неизменно связанная с готическим стилем? — Авт.).

Воздействие темы смерти на сознание людей в XV в. качественно изменилось благодаря книгопечатанию и гравюрам. Печатный станок сделал гравюру доступной буквально всем жителям Европы, и изображение Пляски смерти пришло практически в каждый дом».

Затем наступил черед реформации, массовых сжиганий «ведьм» и Тридцатилетней войны, унесшей 3/4 населения Чехии и 2/3 населения Германии. Как следствие — смерть становится главной темой гравюр Дюрера и Гольбейна.

В конце XVIII в. страх переплывает океан и порождает в Штатах особый вид протестантской проповеди «о смерти и возрождении» — Revivals. На эти службы люди съезжались за сотни миль в повозках с запасами пищи на несколько дней. На одной такой проповеди в штате Кентукки в августе 1801 г. 20 тыс. человек были доведены до такого ужаса, что часть из них обратилась в паническое бегство, а другая не смогла составить им компанию лишь по причине массового обморока. Поляна походила на поле битвы, покрытое распростертыми телами.

Успехи таких проповедей как раз и определялись количеством «упавших». Поэтому и велся их точный подсчет. К примеру, в том же Кентукки число потерявших сознание от ужаса составило 3 тыс.

И, наконец, век XIX — зарождение датчанином Кьеркегором (автором трилогии «Страх и трепет», «Понятие страха» и «Болезнь к смерти») столь модного нынче экзистенциализма и «расцвет» этого течения после Первой мировой войны, когда западный человек, уверовавший в гуманизм и наступление нового «золотого века», вдруг был ввергнут в ад газовых атак.

Все это позволяет Кара-Мурзе утверждать, что современная западная цивилизация и развивалась-то от волны к волне массового религиозного (или экзистенциального — связанного с бытием) страха.

Им-то не привыкать

Да, в нашей традиции всего этого не было. И даже заурядный, как для Европы, кровопускатель у нас был назван чересчур уж Грозным. Но означает ли это, что и для будущих наших поколений проведение выставок, подобных вышеописанной, будет казаться диким? Тенденции скорее говорят об обратном. Возьмем «важнейшее из искусств», которое, как мы уже выяснили, всегда было надежным индикатором душевного здоровья общества: если в советских фильмах даже немцы погибали без крови (которая и вправду попросту не успевала пробиться сквозь шинель до «приземления» фашистского тела), то сегодня она фонтанирует чуть ли не в каждом «мирном» телесериале, а убитые выполняют фигуры высшего пилотажа. Если в 70-м моя мама в ужасе замирала, когда сержант милиции из одноименного фильма заламывал руки хулиганам, то сегодня семилетняя дочь спокойно смотрит на разборки «до последней крови».

Но детей от телевизоров мы еще в состоянии отлучить. А как быть со школой? Не секрет, что во многих из них под видом знакомства с культурными традициями других стран на учителей английского языка возлагается ежегодная обязанность организации веселого мероприятия под названием Хэллоуин. Но так ли безобиден этот праздник поголовного потребления томатного сока ряжеными «монстрами»?

Прислушаемся к психологу Татьяне Гончаренко из Киевского детского гастроэнтерологического центра: «В случае таких зрелищных, эмоциональных представлений яркие картины глубоко запечатлеваются в подсознании ребенка, и фантомы таких монстров живут в его психике. Для детей чувствительных, впечатлительных, мнительных это может обернуться устойчивыми страхами темноты, одиночества, неврозами, ночными кошмарами. И родителям даже в голову не приходит, что такой праздник мог стать причиной проблем их ребенка... Воспринимая эмоционально подобные «праздники» или фильмы ужасов, человек всегда ставит себя на место персонажей и в зависимости от своих духовных накоплений проживает действие в то ли положительной, то ли в отрицательной роли. Но ведь в подобных «праздниках» детям положительного образа не дано».

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Лента про афонский монастырь в кинотеатрах Украины

В кинотеатрах Украины начинается прокат документального фильма «Где ты, Адам?» 30...

Андре Тан о детской моде: «Дайте ребенку насладиться...

«Чем детская мода отличается от взрослой? Детей не заставишь носить неудобные вещи...

Главный мистик XX века. К дню рождения Михаила...

За свою врачебную практику он сделал сотни операций, принял более пятнадцать тысяч...

Протест для небожителей

Украинская арт-среда и индустрия развлечений протестует против действий Кабмина,...

Рафаэль Санти – человек, победивший тьму

Обрушившаяся на человечество пандемия коронавируса вконец нарушила и всю его...

Ван Гог. «Ирисы» и «куст сирени»

Все мы помним работы Ван Гога, написанные в период болезни и глубокой депрессии, –...

Прощай, Спартак!

«Спартак» пробил самую настоящую «брешь» -- осмелевшие после десятилетия...

«Папик» «95 квартала»

«Папик» поднимает кинопроизводство студии «95 квартал» на качественно...

«Поругание Христа»: одну из самых дорогих картин едва...

Найденную картину признали национальным достоянием Франции

Олег Карамазов: «В новогоднем концерте «Интера» мы...

«Радуйся каждому дню, ведь мы можем говорить, любить друг друга. Я очень ценю жизнь и...

«Ирландец»: нити из прошлого

Если выразить впечатление от «Ирландца» одним словом, то это будет...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка