Станислав Жирков: «Наш театр стал другим»

№27(913) 5 — 11 июля 2019 г. 03 Июля 2019 5

Станислав Жирков рассказал «2000» о том, что в режиссеры попал случайно, что впервые посмотрел драматический спектакль студентом, что в Театре на левом берегу многое поменяется, но постановки Митницкого, Богомазова и Труновой покамест никто не тронет, что учиться театральному делу нужно у немцев, а пиариться без скандала можно, но со скандалом — лучше.

Одному из главных театральных ньюсмейкеров страны едва за тридцать. В 22 он стал основателем независимого театра («Открытый взгляд»). В 24 получил «Киевскую пектораль» за режиссерский дебют (спектакль «Наташина мечта»). В 28 впервые возглавил государственный театр («Золотые ворота») и за несколько лет превратил его в знаковое место на театральной карте Киева. В плюс-минус 30 поставил ряд ярких резонансных спектаклей: «Сталкеры», «Слава героям», «Папа, ты меня любил?», «Девушка с медвежонком». В 31 стал заслуженным артистом Украины. В 32 выиграл конкурс на должность главы одного из ведущих театров страны — Театра драмы и комедии на левом берегу Днепра.

Тогда, в январе, случилась маленькая театральная сенсация. Накануне голосования формальные соперники, два ведущих молодых режиссера своего поколения Станислав Жирков и Тамара Трунова, неожиданно объединили свои заявки — и вышли в победители. В результате Жирков занял кресло директора—художественного руководителя театра, а Трунова была назначена на должность главного режиссера, которую ввели специально для нее. Теперь они работают в творческом тандеме. Первые полгода их деятельности ничуть не разочаровали; посмотрим, что будет дальше.

Жирков человек не то чтобы скандальный, но характер у него определенно не сахар. Может высказаться жестко, без обиняков. В Фейсбуке какое-то время вел себя нарочито агрессивно: ругался с рецензентами, костерил коллег, раздавал пинки несогласным. Что характерно, даже те, кто от Жиркова не в восторге, кто называет его виртуозом самопиара, отдают должное его режиссерским талантам и организаторским способностям. Мы поговорили со Станиславом в последние дни театрального сезона: вспомнили прошлое, обсудили настоящее, заглянули в будущее.

«Деньги появятся, когда ты не будешь о них думать»

— Я смотрю, к вам теперь все чаще обращаются не Стас или Станислав, а Станислав Игоревич...

— Ко мне «Станислав Игоревич» с 26 лет обращались, потому что я в этом возрасте возглавил «Золотые ворота», ну и еще студенты в 25 лет появились. Но коллеги продолжают называть меня Стасом, так удобно.

— Насколько я знаю из ваших предыдущих интервью, в театр вы попали практически случайно и режиссером быть не собирались.

— Меня всегда тянуло к какому-то придумыванию, к сочинительству, к литературе — в детстве и юности я писал стихи. Еще мне нравилось телевидение, я был фанатом канала «1+1», еще того, старого, эпохи Роднянского. Я вообще-то из русскоязычного региона, но, видимо, у меня уже тогда как-то срабатывала самоидентификация: при множестве каналов российского телевидения я выбирал «1+1». Там были Микола Вересень, Ольга Герасимьюк, Игорь Пелых...

Потом начал играть в КВН — тогда это было единственное место, где можно было применить мои способности. Да, у нас работала театральная студия, но там было ужасно. Стал думать, куда со всем этим податься, и решил, что моим интересам соответствует актерство. Хотя в театре я тогда еще ни фига не понимал.

— Вы поехали в Киев, не поступили в театральный и пошли в Институт культуры.

— Я тогда поставил себе амбициозную цель поступить на русский курс к Николаю Рушковскому, и только потом понял, что там были дети друзей, дети коллег, дети друзей коллег и т. д. Подошел к нему — я уже тогда был очень наглый — и говорю: «Почему вы меня не взяли?». А он: «Тебе надо подрасти, приходи через четыре года». Я сказал: «Через четыре года я буду в Петербурге!» — развернулся и ушел. До сих пор не знаю, почему именно «в Петербурге».

— Ну, типа: «Увидите, как я вас всех умою!»

— Как бы да. Но это была судьба: на курсе в Институте культуры я встретил свою будущую жену, и это самое большое приобретение, которое у меня там случилось. К тому же тамошние педагоги нас очень любили и много в нас вкладывали. Так что все сложилось удачно.

— Еще я читал, что вы впервые оказались в театре, уже поступив на актерский факультет. Как это вас угораздило?

— Я из Черноморска, бывшего Ильичевска, театра там, к сожалению, нет. Конечно, меня, как и всех школьников, водили в Одесскую оперу, но что такое опера для двенадцатилетнего дворового парня! В общем, первым спектаклем, на который я пошел самостоятельно, стал «За двома зайцями» в Театре им. Франко, где играл Анатолий Гнатюк. И тогда я понял, что мне это действительно интересно.

— Как произошел переход от актерства к режиссуре?

— У нас был актерско-режиссерский курс, поэтому какая-то бацилла режиссуры во мне уже поселилась. Я думал, что сперва поактерствую, а вот когда-нибудь потом, уже с сединой на висках, стану заниматься режиссурой. Но так получилось, что мы с женой Ксенией Ромашенко организовали свой театр «Открытый взгляд»...

— Это был следующий вопрос — будто вы читаете мои мысли. Почему вы его организовали?

— Мы поработали в гостеатрах: я — в «Колесе» и в Театре на Подоле, Ксения поставила спектакли в Театре им. Франко, в Белой Церкви. Стало ясно, что нас там многое не устраивает. Прежде всего иерархия. Тогда еще не было независимых театров, не было того большого количества молодых режиссеров и актеров, которое есть сейчас. Мы поняли, что хотим чего-то иного, хотим пробовать новое, пусть даже ошибаясь. Так возник «Открытый взгляд».

Мы зарабатывали на него ивент-бизнесом (он приносил хорошие деньги), работали на телевидении — вели рубрику на «1+1». Именно тогда я решил, что в театре никогда в жизни не буду идти на финансовый компромисс. Меня эти годы закалили, помогли понять, что театр существует не для зарабатывания денег. Плохо, когда молодые артисты, не думая о профессии, о своем месте в профессии, идут за деньгами. Всегда говорю им: если ты будешь честно заниматься своим делом, деньги появятся сами собой. Я бы даже так сказал: деньги появятся тогда, когда ты не будешь о них думать.

— Почему вы пошли в «Золотые ворота»? Стало тесно в «Открытом взгляде»?

— «Открытый взгляд» прошел определенный этап, мы сделали пять сезонов, получили две «Пекторали», но почувствовали, что начали задыхаться: пять лет, один и тот же коллектив, работа без денег, на энтузиазме... Поняли, что в данное время в данном пространстве мы достигли максимума. Как раз тогда у меня не складывался сезон, я должен был ставить в Молодом и во Франко, но что-то не получалось. Я плотно занимался ивентами (мы выплачивали кредит за квартиру) и думал: ну что ж, наверное, это все, театр для меня закончился. Буквально на следующий день мне позвонили из департамента культуры КГГА и пригласили на конкурс в «Золотые ворота». Я очень удивился, сомневался, но Ксюша сказала: «Пойди».

— Чем ваши «Золотые ворота» отличались от остальных киевских театров?

— Это был чуть ли не единственный театр — ну, может быть, наряду с Молодым, — который давал работать режиссерам младшего поколения. Тот же Максим Голенко один из первых спектаклей в гостеатре в Киеве поставил у нас, и я уверен, что его «Королеву красоты» никакой другой государственный театр на тот момент не принял бы. Мы забываем, что за последние пять-шесть лет театр очень сильно поменялся. Не знаю, стал он хуже или лучше, но он теперь другой.

— Безусловно, лучше.

— Еще один момент: мы абсолютно не вмешивались в процесс и предоставляли полную свободу режиссеру. У нас был диалог, но не было указаний, что и как делать. Мы отказались от такого понятия, как «прием спектакля», — в Театре на левом берегу у нас теперь его тоже нет. Режиссер всегда получал у нас полную поддержку, какая бы лажа ни случалась. Мне кажется, что так творить намного приятней.

— Но бывало же, что вас не устраивала чья-то работа!

— Бывало, но я всегда говорю, что любому спектаклю надо дать шанс, и если что, он сам себя убьет. У нас так было с «Ямой» Антона Романова. Пластический спектакль, очень сложный, много над ним работали, семь раз отыграли, рекламировали его и так, и эдак, но не помогло. Что ж, нет — значит нет.

— После пяти лет в «Золотых воротах» вам снова стало тесно, и поэтому вы подали заявку на конкурс в Театр на левом берегу?

— Тут тоже в какой-то мере случай. Я ее подал, потому что не мог не подать. Потому что все мои разговоры о том, что я хочу большего масштаба и большей ответственности, разбились бы о мою пассивность. При этом, подавая заявку, я думал, что, скорее всего, на конкурс не пойду — такая у меня была жизненная ситуация.

А потом мы встретились с Тамарой (Труновой. — Авт.). Нам казалось, что все хотят нас поссорить, и мы обсуждали, как остаться людьми после конкурса. Диалог должен был длиться полчаса, а продлился часа три, потом созвонились и как-то вместе решили, что лучший вариант — объединить наши заявки. Потом встречались еще два дня подряд, очень много разговаривали. Я бы сказал, что этот диалог продолжается до сих пор.

«Ко мне тянутся хорошие люди»

— В 32 года вы стали директором и художественным руководителем одного из главных театров страны. Не страшно было?

— Мне и сейчас страшно. Но рядом есть Тамара. Есть большая группа поддерживающих меня актеров, есть Паша Арье, которого мы пригласили на должность шеф-драматурга, есть PR-отдел, который пришел со мной из «Золотых». Есть моя жена Ксения Ромашенко, которая сейчас тоже переживает непростой этап — она возглавила «Золотые ворота», но очень мне помогает. Я себе так говорю: если не получится, я от этого не умру. Могу же попробовать!

— Как вас, такого молодого выскочку, здесь приняли? Тут же большой коллектив, люди десятки лет работают.

— Конечно, трудности есть. 65 человек — ежу понятно, что на полторы сцены это громадное количество артистов. Они очень по-разному представлены в репертуаре: у кого-то два спектакля в месяц, у кого-то десять. У каждого свои вопросы, свои интересы, кому-то что-то не нравится. Но, понимаете, если я буду обращать внимание на все «нравится — не нравится», у меня в этой жизни ничего не получится.

— Кто-нибудь ушел из театра после того, как вы его возглавили?

— Только Миша Кукуюк. Мы с ним долго разговаривали. Честно говоря, я так и не понял, почему он ушел. Может, это связано с его востребованностью в кино. Вообще мне кажется, что мы немножко неправильно относимся к этому делу. Надо привыкнуть к тому, что сейчас гораздо больше свободы, что актеры переходят из одного театра в другой. Неприятно, когда это происходит некрасиво, посреди сезона, когда молодых артистов кто-то переманивает. Но это жизнь, артисты, как и режиссеры, люди вольные, они имеют право на выбор, и давайте этот выбор им оставим.

— Кукуюк совсем ушел или продолжит у вас играть? Несколько спектаклей театра без него невозможно представить.

— Конечно, продолжит — и в «Пой, Лола, пой», и в «ГолохвастОFF», и в «Жизнь впереди».

— Вы сделали самую стремительную театральную карьеру 2010-х. За счет каких качеств вам это удалось? Вы уже упомянули о свойственной вам наглости, а что еще повлияло?

— Не знаю... Может, я умею выбирать людей. Ко мне тянутся хорошие и профессиональные люди, одна моя жена чего стоит — она невероятный человек. Или вот, когда мы с Томой услышали результаты конкурса, то поняли: если бы мы шли отдельно, наверняка бы оба проиграли. Может, сейчас прозвучат какие-то громкие пафосные фразы, но мне кажется, что нашему поколению присущ другой взгляд на профессию. Мы считаем, что в театре можно дружить, можно объединяться, можно радоваться за другого. Понимаете, у нас все время жалуются и жалеют друг друга. Жалеют монтировщиков, что им тяжело ставить декорации, жалеют артистов, что им жарко. В целом жалость, терпение, терпимость — это прекрасные качества, но радоваться друг за друга гораздо важнее.

Кстати, я не согласен, что у меня самая крутая карьера. Вон, например, Давид Петросян...

— Давид постановщик, но не начальник.

— Слушайте, я не отношусь к себе как к начальнику. Я отношусь к себе как к режиссеру, который в какой-то момент получил возможность принимать решения, да и то хорошенько посоветовавшись.

— Кстати, какие решения? Что вы хотите поменять в Театре на левом берегу? Что уже поменяли?

— Во-первых, мы выпустили немаленькое количество премьер за короткий период.

— Это в основном спектакли молодых режиссеров на Малой сцене. А что на основной?

— Там вышел «ГолохвастОFF», к которому мы все-таки имеем отношение. Вышли Тамарины «Плохие дороги».

— Ну, этот спектакль уже был на «Сцене 6».

— Был, но мы проделали громадный кусок работы. Нужно было приспособить старые декорации, построить новые, ввести четырех актеров. Для меня это по существу новый спектакль. Еще мы перенесли «Сталкеров». Понимаете, большая сцена — это большие траты, сейчас высокие цены на все.

Еще мы полностью поменяли стиль театра, поменяли логотип, запустили новый сайт. Если говорить о литературной части, мы приняли театр, мягко говоря, не в лучшем состоянии. У нас есть вопросы по авторским правам, не было описания спектаклей на украинском языке, не было ни одной нормальной фотографии спектаклей — нам пришлось все переснять заново.

Мы полностью перезапустили страницу в Фейсбуке, стали помещать видеоролики об актерах. Пригласили немаленькую плеяду молодых артистов, которые театру были просто жизненно необходимы. Когда мы пришли, в списке актеров до 30 лет было четыре человека, а в списке актрис — три. Это очень мало. По нашему мнению, театр строится на очень много работающих молодых артистах, которые опираются на более опытных, а те в свою очередь на корифеев. В данном случае эта пирамида была перевернута.

— До вашего прихода ситуация в театре навевала тоску. Он становился все более консервативным, традиционным, академичным и, говоря прямо, скучным. Оставите ли вы в репертуаре не слишком удачные премьеры последних лет? Что будете делать со спектаклями, которые идут уже несколько десятилетий?

— Спектакли Эдуарда Марковича (Митницкого, бывшего руководителя театра, умершего в прошлом году. — Авт.) до какого-то этапа остаются неприкасаемыми. То же касается спектаклей Тамары Труновой: они интересны, современны, популярны. Наверняка останутся спектакли Дмитрия Михайловича Богомазова — на них есть спрос и у профессионального, и у массового зрителя.

— Мне казалось, вы не очень-то любите Богомазова!

— Вам так казалось. Это искусственно сделанная история. У нас есть некоторые человеческие расхождения, но к его режиссерским работам у меня вопросов нет. Еще студентом я смотрел его спектакли с большим удивлением и удовольствием. Ту же «Очередь», например: всегда поражался, как из такого ужасного текста можно было сделать такой прекрасный спектакль.

— Моя любимая старая постановка в вашем театре идет уже лет двадцать — это «Зрители на спектакль не допускаются». Она по-прежнему собирает аншлаги?

— Да, собирает. Единственное что, там в одном составе первое действие растянулось уже часа на два, артисты прямо купаются в удовольствии, и мы хотим поговорить с ними, чтобы оно стало чуточку короче.

Что касается спектаклей, которые вызывали у вас тоску... Вы же понимаете, что Эдуард Маркович был достаточно авторитарной личностью, что решения принимал только он, что был вопрос возраста, который — хотим мы этого или не хотим — имел свое значение. Наступил момент, когда Эдуард Маркович не мог влиять на какие-то процессы. Этим пользовались определенные люди, и пользовались недостаточно чистоплотно. Так появлялись некоторые спектакли. Будут ли они идти, мне пока сказать тяжело.

«Запрет это плохо, но он сработал»

— На что вы ориентируетесь в своей работе?

— Я никогда не скрывал: мне очень нравится то, что происходит в немецком театре, я его фанат. Нам нужно отправлять туда студентов, режиссеров, худруков. Наши системы работы очень похожи, у них точно так же театры субсидируются государством, у них такая же репертуарная и контрактная система. Но есть несколько ключевых отличий, которые нам стоит позаимствовать. В первую очередь это социальная ответственность: государственный театр не имеет права на социальную пассивность. Каждый спектакль должен появляться не просто так, а почему-то.

Очень хочется ввести несколько профессий, например, профессию драматурга. Именно драматурга, а не просто плейрайтера, человека, пишущего пьесы. Это что-то среднее между пиарщиком, завлитом и ассистентом режиссера, его правой рукой, плечом, на которое он может опереться. Нужно реформировать техническую часть: там должен быть другой уровень ответственности. Очень надеюсь, что Театр драмы и комедии на левом берегу Днепра через какое-то время превратится в островок организованности и активной позиции. Отчасти он уже им является: появление на его сцене «Сталкеров» и «Плохих дорог» — это заявка на позицию, причем однозначную.

Речь идет не о политической позиции, как раз наоборот. Речь о проявлении свободы. Спектакль не должен транслировать какую-то идеологию, он должен отвечать действительности. Каждая конфликтная тема заслуживает того, чтобы ее рассматривали с разных сторон. Прекрасный пример: Кирилл Серебренников ставил оперу в Германии, там был момент с терактом исламистов, и мусульмане стали протестовать. Но и театр, и полиция сделали все, чтобы защитить художника, а не поддержать протесты. Аналогичные случаи были в Польше, когда там ставили спектакли о католической церкви.

— И не только спектакли. Очень жесткий антиклерикальный фильм «Духовенство» Войцеха Смажовски недавно собрал в традиционно консервативной и очень набожной Польше рекордную многомиллионную аудиторию.

— Мне хочется, чтобы театр стал самым демократичным местом в этой стране. Сейчас в политике происходят некоторые перемены, и я не уверен, что для театра они хороши.

Все-таки нынешний взлет украинского театра я связываю лишь с одним: с тем, что у нас пошел процесс самоидентификации. Мы вдруг поняли, что тоже можем делать классные вещи, и это поняло не крошечное количество профессионалов, а простой обычный зритель. Он увидел, что условный Вертинский ничем не хуже условного Добронравова, а Боклан ни в чем не уступает Безрукову. Да, запрет это плохо, но он сработал на благо нашего театра. Хотя официального запрета дешевых российских антреприз не было...

— Было столько преград, что гастроли стали невозможны. И не только антрепризные, и не только дешевые.

— Понимаете, если бы к нам ездили Богомолов, Серебренников, Бутусов и т. д., никаких вопросов бы не возникло.

— Сомневаюсь. Кстати, вы сами как-то сказали, что ставить пьесы российских драматургов во время войны с Россией неэтично.

— Я говорил скорее о том, что неэтично сотрудничать с Россией. А насчет русских авторов я так не считаю. Я и сам сейчас работаю над «Карамазовыми».

— Речь шла не о классиках, а о современных российских драматургах.

— Ну, я же ставил «Наташину мечту».

— Это было еще до войны.

— Думаю, я имел в виду что-то другое. Наверное, речь шла о спектаклях на русском языке.

— Такое ограничение еще хуже.

— У меня, например, есть вопрос: почему в Театре на Печерске появился «Евгений Онегин» на русском? Да, его трудно перевести на украинский, но зачем тогда вообще брать этот текст? И почему именно сейчас?

— А я считаю, что не ставить на русском из-за действий России — это чистое безумие. Язык ни в чем не виноват, его носители, которых у нас полстраны, в т. ч. вы и я, тоже не виноваты.

— Понимаете, язык был бы ни в чем не виноват, если бы не тянул за собой «русский мир».

— Нужно отделять зерна от плевел. Для меня любая дискриминация по языковому принципу абсолютно неприемлема.

— Как русскоязычный человек я в чем-то с вами согласен. Но, к сожалению, в некоторых ситуациях это работает именно так.

— Тут на моей странице в Фейсбуке возник разговор о постановке «Зойкиной квартиры» в Театре на Подоле на украинском. Сам факт меня ничуть не смущает: переводить можно что угодно, никакого греха в этом нет. Но то, что русскоязычные в быту актеры играют для в большинстве своем русскоязычных в быту зрителей пьесу русского писателя Булгакова в украинском переводе, — это, знаете ли, какой-то бред.

— У каждого свое мнение.

«Я просто пошалил — с кем не бывает!»

— Окей, давайте лучше вот о чем. Прогресс в украинском театре связан с появлением ряда ярких молодых режиссеров, а вот с драматургией у нас как-то кисло, не так ли?

— Драматургия есть, но ее не хватает количественно. Есть Паша Арье, Наташа Ворожбит, Дэн Гуменный, Евгений Марковский, Оксана Савченко, Анастасия Козодий, но этого мало. А еще ее не хватает ситуативно.

Приведу простой пример. Театр «Золотые ворота» поставил спектакль «Калеки» по пьесе немецкого писателя Сергея Геснера. Это очень простой текст: два тяжелобольных мальчика разговаривают в реабилитационном центре о своих проблемах. У меня вопрос: почему наши драматурги не могут написать ничего подобного? Или та же «Наташина мечта»: почему ее придумала написать россиянка Ярослава Пулинович, а не кто-нибудь из наших?

Новых драматургов у нас, к сожалению, не появляется. Кстати, сейчас Театр на левом берегу вместе с Национальным союзом театральных деятелей организуют драматургическую лабораторию. Она будет длиться практически два года, и мы надеемся, что там откроются какие-то новые имена.

Еще один момент — это амбиции. Как у артистов в Украине появились, на мой взгляд, нездоровые амбиции в связи с тем, что на них свалилась куча проектов в кино и на телевидении, так они возникли и у драматургов. Только у человека прорезаются какие-то задатки, он сразу начинает вещать: «Это мой мир, это мое видение, мой текст менять нельзя» и т. д. И это сильно мешает. Авторы должны понимать, что их тексты — это некая заготовка к спектаклю, что они могут быть подправлены и видоизменены.

— Все-таки еще пару вопросов о языке. Вы говорили, что новые спектакли будете выпускать только на украинском, но, слава богу, сами себя пока что опровергаете. В вашем «Классе» немало русского текста, в «Романтике» Александра Середина звучит блатная песня группы «Перевал». Какая-то неувязочка получается.

— Никакой неувязочки. Когда я говорю «только на украинском», я имею в виду, что превалировать обязательно должен украинский, но это не значит, что мы закрываемся от английского, французского, немецкого, русского и т. д. В том же «Классе» спектакль сочинялся в процессе репетиций, и если артист приносил свой монолог на русском, то мы ставили его на русском.

— А что насчет языкового закона? Если он, не дай бог, вступит в силу, вам придется либо субтитровать все русскоязычные спектакли, либо убирать их из репертуара. Вы уже об этом думали?

— Будем делать субтитры.

— Насколько это возможно технически? Получается, актер будет лишен возможности импровизировать.

— Субтитры не обязаны полностью соответствовать произносимому тексту. Я думаю, ничего страшного нет, я был приверженцем этого закона.

— Так, у меня появился еще один враг!

(Смеется.) — Я считаю, что мы давно должны были это сделать. И ведь мне никто не запретит говорить на русском языке.

— О боже, речь не об этом! Кстати, субтитры — дорогое удовольствие, не так ли?

— Да нет, не очень. Если взять Литву, там такая же ситуация, спектакли на русском субтитруются.

— Литовский сильно отличается от русского, понятного любому украинцу, как бы псевдопатриоты на эту тему ни шутили. Ладно, не будем залазить в эти грустные дебри. Скажите, став директором Театра на левом берегу, вы наконец-то перестали ругаться в Фейсбуке?

— Я раньше перестал. На самом деле это был продуманный ход для привлечения новой аудитории; я играл роль эдакого enfant terrible, брал пример с политтехнологов и пиарщиков (не буду их называть — это очень известные люди) и копировал их поведение. Это дало результат: к нам в «Золотые» пришел новый зритель.

— То есть без скандала ничего не получается?

— Получается, но со скандалом лучше. Есть определенный вид зрителя, причем зрителя состоятельного, который хочет пощекотать себе нервы. И такие люди стали к нам приходить. Потом все это закончилось...

— ...и вы снова стали приличным человеком?

— Я и не переставал им быть, просто пошалил. С кем не бывает!

— За пять месяцев, которые вы провели в этом кресле, в вас что-то изменилось?

— Мне кажется, что нет. Может быть, я стал немного терпимей. Условно говоря, я понимаю, что прежде чем я смогу выйти в холл и разораться, должно пройти некоторое время. Пусть люди поймут, что я хороший, но когда надо, когда есть угроза для театра, для дела, я могу быть требовательным и безапелляционным.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

Леонардо да Винчи: одиночество Титана

Личность Леонардо актуальна всегда. А поскольку 6 апреля 2020 г. будет отмечаться и...

Певцом мира-2019 по версии BBC Cardiff стал украинец Андрей...

Победу на международном конкурсе оперных певцов в британском Кардиффе — кубок...

«Битлз» исчезают в полночь

C 27 июня в украинских кинотеатрах идет фантастическая комедия британского режиссера...

Много детей, старушка и бонус

С 20 июня в прокате альманах Oscar Shorts — подборка из пяти лучших короткометражных...

Сорок восьмая — тихая, скромная

Из победителей европейских фестивалей на «Молодости»-2019 показали лауреатов...

«Молодость» — весенняя версия

С 25 мая по 2 июня в Киеве пройдет 48-я по счету «Молодость»

Загрузка...

Война за «Сериальный трон» началась

«Игра престолов» кончилась, но дело ее живет: сможет ли Украина снять свою...

Алла Пугачева. Стоп-игра!

Единственным сольником в Кремле отметила 70-летие Алла Пугачева

Дмитрий Саратский: «Много раз собирался купить...

Дмитрий Саратский рассказал «2000», что к ответственному чтению его приучила...

«Евровидение-2019»: за кого голосует украинский...

Ведущий и наиболее авторитетный портал новостей о «Евровидении» — ESCToday —...

А мэтры здесь скучные

В рамках «Французской весны» в Киеве прошел Фестиваль допремьерных показов. В...

Миллион за украинку

На прошлой неделе в прокат вышла «Гуцулка Ксеня», которую заранее называют...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка