Два флага от мэра

09 Августа 2002 0

После трагедии на скниловском аэродроме мэр города Львова дал слово: никаких интервью, комментариев, выступлений. Он больше не верит журналистам. Любомир Константинович считает, что подавляющее большинство местных масс-медиа не только лжет (особенно в тех «расследованиях», которые касаются мэрии, а также коверкая его, градоначальника, слова), но и умышленно травмирует и без того убитых горем львовян, публикуя изуверские снимки истерзанных катастрофой человеческих тел.

Любомир Буняк был на похоронах, панихидах, стоял на траурных литургиях в соборах и церквах, ходил вместе с горожанами на место трагедии — возложить цветы.

В минувшее воскресенье Львов чтил скорбный девятый день «авиашоу».

— В течение недели именно вас местная пресса обвиняет во всех грехах. Вот хотя бы заголовок из популярной в городе газеты «Экспресс»: «Уже через несколько часов после трагедии мэр Львова в прямом эфире ТВ говорил неправду»... Почему вы не отвечаете?

— Поверьте, даже не обращаю внимания — что там пишут... Я просто не реагирую. Когда они не понимают разницы — чем отличается «организация полетов и авиашоу» от финансирования концерта... О чем тут говорить?.. На все эти несуразицы отвечать не буду. Потому что если начну дискутировать, оправдываться — в сто раз хуже. Так что я всем говорю: пишите, что хотите, даже то, что придумаете.

— В другой статье вас обвиняют в том, что вы помогали военным...

— ...купить два флага? Так это что — плохо? Да, мэрия выделила деньги на то, чтобы военные купили к празднику два украинских флага.

— Вам в вину вменяют распоряжение номер 306 от 25.07. О выделении из казны города двух с половиной тысяч гривен на нужды авиаполка.

— Я выделил 2600 на организацию концерта, который должен был проходить в рамках авиационного праздника. А почему мне должно быть стыдно за это? Когда меня попросили заплатить за сцену — т.е. выделить деньги на концерт, потому что там должна была выступать наша певица, народная артистка Наталия Романюк, — преподнесли потом как «организация авиашоу». Ну не бред ли? А то, что пишут, «оказывается, нашли документы, которые свидетельствуют — одним из прямых организаторов празднования годовщины армии несуществующей страны была мэрия Львова». Это что — не чушь ли? Теперь я вас спрашиваю: что, авиационный полк — не наша украинская армия? Тогда чья? И если у военного пилота там, на Скнилове, погибли жена и двое детей, он — не украинская армия или все-таки украинская? Сейчас тенденция пошла — искать врагов... Если мэрия Львова совершила тяжкое преступление, выделив 2,6 тысячи гривен, то какой же грех она взяла на душу, дав накануне на международный фестиваль хорового пения 25 тысяч?

— В интервью нашему еженедельнику народный депутат Украины львовянин Андрей Шкиль заявил, что катастрофа была «ответом», Божьей карой на то, что город отмечал параллельно и второй праздник — День освобождения от фашизма. Это же спустя пять дней повторили партии, входящие в объединение «Галицький вибір» — «Єдність», УНА-УНСО, УРП «Собор», «Батьківщина».

— День освобождения Львова не был приурочен к авиашоу. Но если хотите очень откровенно, вам скажу и даже трижды повторю: я не знаю, когда освобождали во время войны Львов. Не знаю! К тому же одни считают, что это было в сентябре, другие — в октябре или августе, а еще кто-то — в ноябре. Пожалуйста, так и напишите: меня как городского голову никогда не интересовал этот вопрос.

— До выводов комиссии еще далеко, но пока высказываются версии насчет «политического заказа». Я не буду их повторять. Но хотелось бы знать: как вы считаете?

— Политический заказ? Да Господи!.. Понимаете, во Львове есть определенный круг людей, которые, к сожалению, воспринимают все происходившее до 1991 года — до независимости Украины — как страшный негатив. Но я другой человек. И вырос, как и все граждане, из той страны, из той системы. Но хотел бы сейчас ответить крикунам, которые, кстати, и были на руководящих должностях в советское время, но сейчас они боятся это вспомнить... Хочу им сказать: очень многому у прошлой власти надо было бы поучиться. И перенять хороший опыт. Об этом говорил не один раз: та власть не шла на митинги и не кричала — «геть!» то или «геть!» это. Секретарь райкома приходил на работу и первое, что делал, смотрел сводки — сколько надоили молока, собрали пшеницы и переработали кукурузы. Я не считаю, что это было плохо. По крайней мере тогда не занимались трепологией.

— Вернемся к субботе, 27. К Су-27. Вы были на аэродроме с самого начала. Есть свидетельства очевидцев, которые уверяют — по-разному, правда, мотивируя, что изначально там что-то было НЕ ТАК. Что, на ваш взгляд, было НЕ ТАК?

— Я — человек сугубо гражданский и в самолетах летал только пассажирских. Поэтому мои впечатления и ощущения, как вы говорите, насчет «что-то не так» могут быть субъективными.

— Ничего. Говорите.

— Во время выступления даже спортивных самолетов я мысленно себе сказал: «Смело летают. Слишком смело»... Зрителей собралось очень много — больше 10 тысяч, но подходили и подходили... Удивился, что истребитель, когда пролетел над аэродромом, не сделал какой-нибудь круг, чтобы оценить обстановку. Понимаете? Возможно, я не компетентен об этом судить, но — согласитесь — во всех ситуациях, когда попадаешь в незнакомое место, прежде всего оцениваешь обстановку. Чисто человеческая психология. Так вот, когда Су красиво взлетел, перевернулся, подумал, что, может, у нас в армии такие асы, «соколы», которые интуитивно оценивают все.

— Львовское милицейское начальство в прямом эфире по телевидению заявляло, что не имело отношения к проведению авиашоу. Это правда?

— Не хочу комментировать. Пусть говорит милиция.

— На трибуне вы присутствовали в качестве мэра?

— Зрителя. И шел туда, как и все, посмотреть современную авиатехнику.

— Когда уже все случилось, рассказывали, как на дороге возле аэродрома создалась пробка — стремительно покидали место катастрофы большие военные чины. Вы это видели?

— Много чего там видел, но говорить об этом не хочу.

— Отношение к вам львовян изменилось? По результатам социологического опроса, проведенного львовским Центром информационных проблем территорий Национальной академии наук Украины 31 июля — 1 августа, 57% респондентов возлагают вину за происшедшее на военных, а почти 21% — на власть.

— Я был на пяти самых тяжелых похоронах. Но не почувствовал ненависти к себе. Трагедию надо пережить, хотя рана будет долго мучить всех нас. Когда-то работал и главным инженером крупного предприятия, и директором, в жизни видел много, но такого горя — никогда: заходишь в квартиру, а там четыре гроба... И старушка хоронит всю свою семью... Что в душе у меня творится, только я знаю, но внешне не имею права быть подавленным — люди смотрят на меня, значит, наоборот — должен быть уверенным, без мандража.

— Депутаты требовали от вас созвать чрезвычайную сессию. Вы отказались. Почему? В городе ведь — ЧП!

— Знаете, я сказал тем, кто настаивал на сессии: такой глупости делать не буду, идите, уважаемые, к людям, работайте там, а сессию мы проведем, когда придет время. Практически из всех депутатов здесь по-настоящему в самые тяжелые сутки после трагедии работали двое: Лариса Федорив, депутат местного совета, и Тарас Чорновил — Верховной Рады. И все.

— Каждый, имеющий власть, после трагедии — хотя бы в глубине души — может казнить себя за то, что он что-то не сделал или сделал напрасно. Вы за что-то себя казните?

— Да, я мог все запретить. Вообще запретить проведение мероприятия. Но вот, например, завтра будет футбольный матч — условно — «Карпаты»—«Волынь». Не приведи Господи, но вдруг какой-то недоумок подожжет на стадионе бензин. И что? Запретить матч? Я не знаю ответ...

— Как часто в Скнилове проводили авиашоу?

— Каждый год. Но Су летал впервые — в связи с 60-летием полка военные решили проводить на более высоком уровне.

— Вы были очевидцем и сидели на центральной трибуне. Правда ли, что экипаж, когда уже терял управление, делал невероятные усилия увести машину от главной трибуны, где сидели военное начальство и мэр? То есть на месте катастрофы оказалось больше людей, но «уходили» именно от этой трибуны.

— Да, я сидел там, а моя семья — гораздо дальше. И когда самолет начал приближаться, я решил, что он летит именно на центральную трибуну, то в ту секунду подумал: хорошо, что летит на меня, значит, моя семья останется в живых... А когда все произошло, я подумал: хорошо, что Су-27 не врезался в Ил-76, где сидели дети — человек 100, а может, и больше.

Говорили, что в Скнилове, в военном городке, разъяренные толпы бьют окна. А еще говорили, что летчикам отныне рекомендуется пореже ездить во Львов. И носить штатское. «Нет, это неправда, — заверил меня щуплый лейтенант, дежуривший в прошлую пятницу на КП военной части.

Ровная бетонная дорожка, начинавшаяся у ворот, вела прямо к аэродрому, где все и произошло.

Мы ждали командира — полковника Сергея Ткача. Только он мог позволить сфотографировать поле. «Поле как поле, трава как трава... Зачем фотографировать?» — спрашивал меня лейтенант не столько чтобы услышать ответ, сколько чтобы скоротать время до прибытия начальства.

«День открытых дверей»

«А вы послезавтра приходите», — любезно предложил дежурный. Полковника все не было, а без него через КП гражданским ходить не положено.

— Послезавтра, в воскресенье, всем можно — будет день открытых дверей.

«Дни открытых дверей» в Скнилове длились трое суток — пока увозили останки погибших, а потом родные, отчаявшись искать своих в списках выживших, несли на поле цветы и свечи. В воскресенье — скорбный день — поминки, «девятины».

В военном городке появилось объявление. «Всем, кто был свидетелем авиакатастрофы, обращаться в детскую поликлинику к психоневрологу в кабинет № 41».

— Почему в детскую? Разве летчиков не проверяют «взрослые» психотерапевты, невропатологи? — спрашивала я у военных, ожидавших командира перед утренним построением. Они только недоуменно пожимали плечами.

На КП в Скнилов мне позвонил полковник Ткач. «Чтобы сфотографировать поле, нужно особое разрешение, но при всем моем уважении к вам я не уполномочен решать такой вопрос», — бодро отрапортовал он.

Снимок летного поля, где убрали все, включая увядшие цветы на месте гибели зрителей авиашоу, мы сделали сами — без особого разрешения.

Поле как поле, трава как трава. Местная пресса на первых полосах публикует цветные фотографии аэродрома «с останками».

Хаотично разбросаны «фрагменты» — отдельно руки, ноги, переполовиненные туловища, откатившиеся головы... Люди теряют сознание, глядя на эти фотографии.

Сильный человек, кадровый военный, овдовевший в ту ужасную субботу, плакал и умолял меня: «Неужели вы не понимаете, нам же больно, не печатайте этого!»

По «фрагментам» платья старая женщина опознала внучку. Родные несколько дней щадили, не рассказывали, что девочка погибла. Но после фотографии сердце бабушки остановилось.

Номер 718

«Надо жить», — то ли себя, то ли меня убеждали львовяне. Все до единого, с кем говорила о трагедии, повторяли эти два очень важных слова.

— ... Но как-то надо жить, — закончила рассказ о самой страшной ночи в ее жизни писательница Лариса Федорив, депутат местного совета. С вечера 27 и до утра 28 июля, пока свозили останки в городской морг, она была там. И люди стояли там в очереди, длинной, жуткой очереди — за телами или «фрагментами». Их лица освещали частые фотовспышки: журналисты охотились за самыми эффектными кадрами.

Лариса сказала, что она «работала». Патологоанатомов выворачивало наизнанку при виде того, что привозили в рефрижераторах.

Но эта сильная женщина знала, что не имеет права на обморок. На нее смотрели с надеждой даже те, на чьих глазах под обломками Су закончилась жизнь их родных.

— В любую секунду мог произойти взрыв. Достаточно было одного неосторожного слова, как очередь готова была, казалось, уже на все, — Лариса говорит тихо, отворачивается от света, чтобы я не видала ее мокрое лицо. Только сейчас она разрешает себе плакать. А тогда — нет.

Человек из очереди ей кричал: «Вы врете, погибло больше — сотни, может, тысячи! Вон стоит мужчина, у него номер 718!»

К каждому полиэтиленовому пакету с останками был прикреплен номер. Кулечками был уставлен зал анатомического театра. Их было больше 800.

Лариса сказала, сколько значится в списках погибших. Не тысячи, не сотни. Это успокоило, если вообще уместно такое понятие для людей, переживших трагедию.

— Надо жить, — повторяет она и предлагает говорить «о хорошем». О том, что к очереди подъезжали машины, люди ставили на асфальт упаковки минеральной воды, коробы с лекарствами, клали деньги. Никто не спрашивал — кто привез, от кого. Просто несли и несли. Потому что надо жить.

Патологоанатом сказал: привезли останки девочки, в зеленой кофточке, если здесь есть родные погибшей, подходите за справкой. «Нет, конечно, это не мой ребенок! На ней же была не зеленая кофточка, а свитер — салатовый в темную полоску», — уверяла Ларису женщина из очереди.

Но то оказалась ее дочь. Женщина, теряя рассудок, получала справку, а потом час или больше сидела возле пани Федорив и что-то говорила...

А Лариса повторяла ей: надо жить. Но никто не знал — где взять силы?

Спасенный Юрко

Это малыш, у которого погибли и отец, и мать. Его зовут Юра, ему три года. И он тоже был там — на авиашоу. Мальчика показывали по телевизору и называли «спасенным».

...Родители были в разводе. Родная тетя погибшей Иры, — так звали маму Юрка, — сказала мне:

— И моя племянница, и ее муж Богдан — каждый по отдельности был очень хорошим человеком. Но так случается — вместе жить сложно. Но, я думаю, они оба любили друг друга.

Жили порознь. Папа мог видеться с сыном только по воскресеньям. Но он придумывал любой повод, чтобы увидеть малыша чаще, чем раз в неделю. И когда Богдан позвонил в пятницу Ирине, что в Скнилове в субботу будет авиашоу, хорошо б было с сыном туда сходить, Ира сказала: ладно, все и пойдем.

— Юрко сидел «на баранках» — так у нас говорят, значит «на плечах», — рассказывала Ольга Волынец, тетя Ирины. — Когда рухнул самолет, и Богдан, и племянница упали, их буквально раздавило, но малыш откатился дальше...

Женщине очень трудно говорить. Я жду, что сейчас она начнет плакать и проклинать весь свет, отобравший у нее единственную отраду — Иру, которая была ей как дочь.

Но Ольга — очень сильный человек. Она делает над собой усилие, чтобы рассказать мне подробности — что было дальше. Очень светлые подробности. Очень добрые.

— Малыша нашел молодой летчик. Он взял его на руки и унес подальше от того ужаса, в который превратилось место, где только что стояли люди.

Он отнес мальчика к себе домой, отдал своей маме и побежал снова на поле. Там было много работы.

Мама летчика вымыла ребенка, покормила, уложила спать. А сама пошла в милицию. Милиция позвонила телевизионщикам. Те приехали и показали по телевизору малыша. Сестра Ольги Волынец, Ирина мама, узнала на экране внука. Так она его нашла. И теперь Юрко живет с бабушкой.

Десять кадров

Сергей Сеник, летчик гражданской авиации, в той трагедии потерял жену и сына. Он согласился встретиться со мной в его тернопольской квартире, думаю, только лишь затем, чтобы я увидала фотографии, последние снимки, сделанные им лично на аэродроме «Скнилов» во время шоу. Они его мучают.

Весь стол усеян фотографиями. Самолеты, самолеты, самолеты... «Это Славик, он любил фотографироваться в кабине истребителя, мы ездили на все авиационные праздники... Даже в прошлом году специально в Севастополь... Славик погиб вместе с Наташей. Так звали мою жену...»

У летчика становятся красными глаза. Возле него тихо, опустив головы, сидят двое сыновей. Старшего зовут Рома, ему 13, а другого — Костя, на год младше.

Славик и Костя были двойняшками.

Их отец — командир Як-42, поэтому все трое мальчишеук были поведенные на небе. Дилеммы в ту субботу — идти ли на «Скнилов» или не идти — для них не существовало.

— У Славика разболелся живот, мы купили ему лимоны. Жена сказала: вы идите, а мы тут со Славиком посидим на травке.

В 12.45 должно было начаться выступление именно Су-27. Сергей с двумя сыновьями отошли к полосе — чтобы легче было снимать виражи видеокамерой.

Он снимал до того момента, пока не понял, что самолет сейчас рухнет.

— Камера выпала из рук... Он летел на скорости 700 километров в час — это 200 —220 метров в секунду. Я побежал туда, но уже увидел, как 27-й бьет в хвост Су-117-й, отваливается крыло... Дальше — волна, вихрь песка, нас накрыло... Я помню, что кричал, звал, но они не отзывались...

Все. Летчик Сеник не позволил сыновьям смотреть на искалеченные тела мамы и брата. Он хочет, чтобы мальчики запомнили родных такими, как на старых семейных фотографиях — красивыми и светлыми.

Сергей заплакал только тогда, когда разложил передо мной 10 последних снимков, сделанных до 12.45 на «Скнилове».

— Это Рома, это — Костя, а тут мы вместе с моим другом, военным летчиком... Он раньше летал на Су.

Последняя пленка. Он успел сделать только 10 кадров.

И ни одного — с женой и сыном.

Гибель в воздухе

Недавно произошел морозящий душу случай гибели 38 щенков на борту самолета МАУ. Этот...

Развивающие игрушки – какие они бывают

Каждый родитель хочет, чтобы его ребенок развивался всесторонне и получал все...

Утилизаторы

Когда слышишь слово «утилизаторы», невольно перед глазами появляются зловещие...

Культурно-національні багатства України: угорці

Нав'язування певним людям в бідній країні чужої їм мови навряд чи додасть їм...

У столиці Галичини ксенофобії немає...

Якось мені трапилося на очі одне дуже цікаве друковане видання: журнал...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка