Война в богом забытом селе. Часть вторая*

№43 (880) 26 октября – 1 ноября 2018 г. 24 Октября 2018 4.5

ГеоргІй МАЛАКОВ. Життя в малюнках І спогадах

Селяни посунули до міст, міняючи продукти на носильні речі. За невеличку кількість картоплі, гороху та пшона брали пальта, костюми тощо. На опалення помешкань йшли меблі. Листопад—грудень 1941 р.

Кияни читають оголошення окупаційної влади про розстріл 300 жителів міста.

Наступил следующий год. Какой — я узнала позже. В то время для меня он был просто «новый».

Бабушка вылечила раненного немцем Дружка. Она лечила и меня, но выздороветь так быстро, как Дружок, у меня не получилось. Моя болезнь, после побега по снегу босиком в большой мороз, затянулась на четыре года. Она то затихала, то появлялась снова. Я даже пропустила учебу во втором классе. Но это было потом.

До весны у нас жили простые немецкие солдаты. В большой комнате они поставили складные кровати. Днем их не было, они возвращались вечером и тут же ложились спать.

Похоже, они имели дело с лошадьми, потому что в нашу большую кладовую однажды привезли целую гору пшена. Немцы насыпали пшено в ведра и куда-то увозили его на санях. В сани были запряжены огромные лошади с толстыми ногами, я таких лошадей никогда не видела раньше. Дедушка говорил, что это не наша порода.

Иногда у немцев был выходной. Они сидели в комнате и никуда не ходили. Я заглядывала в дверную щелку, мне было интересно, что они там делают.

Немцы сидели на своих кроватях и очень старательно рассматривали свои рубашки. Когда я спросила у бабушки, зачем они это делают, бабушка отмахнулась и ничего не ответила. А дедушка объяснил, что солдат заедают вши. Мы тогда еще не знали этого бедствия. Потом бабушка сказала: когда война, когда люди страдают и очень переживают, появляются вши, с которыми трудно бороться. На вопрос, почему немцы страдают, они же не голодные и тепло одеты, мне ответили, что они тоскуют по своему дому, по своим деткам. Мне было жаль немцев, которые страдают. Потом эти несчастные немцы уехали и больше к нам не возвращались.

Наступило затишье. Как и всякой весной, этой тоже сажали картошку, огурцы и помидоры, сеяли пшеницу и просо. Но пахать не было лошадей. И люди таскали по полю плуги на веревках. Или впрягали коров. Но все равно после тяжелой работы вечерами на выгоне собиралась молодежь и громко пела, как и до войны. Правда, парней было мало.

Мы, как и раньше, сидели вечером в саду и слушали пение. Бабушка подпевала, у нее был замечательный голос. До революции она пела в хоре Владимирского собора в Киеве.

В нашем кутке особенно голосистой была Марфа. В других кутках села завидовали, что у нас есть Марфа. Ее голос остался в моей памяти навсегда. Я даже четко помню тот вечер, когда слышала его в последний раз. Потом Марфу вместе с другими девушками угнали в Германию.

Но пока в селе было тихо.

В воскресный день мама с соседками пошла на базар в село в пяти километрах от нашего. Скоро в наш двор влетела запыхавшаяся соседка и закричала, что на базаре была облава, и маму вместе с другой молодежью заперли в школе, потому что их будут увозить в Германию.

Я не помню, какое впечатление произвела на меня эта новость, но бабушка громко плакала. Она схватила на руки Василька, взяла меня за руку, и мы побежали по улице. Дедушки в это время не было дома, и он ничего не знал. Улицей бежали и другие люди. Мы выбежали за село. Я очень скоро устала. Сосед взял на руки Василька. Когда прибежали к школе, я совсем ослабела, села на землю и ничего не чувствовала, кроме усталости.

Возле школы уже толпились люди, ходили два немца с автоматами, на входе стоял полицай. Через окна на улицу выглядывали девушки. Выглянула и мама. Она плакала. Я впервые ощутила, что происходит что-то страшное, и очень испугалась, что маму заберут и у меня не будет мамы. С земли меня поднял дедушка. Когда он вернулся домой и узнал от соседей, что случилось, набросал в узелок какой-то еды, бутылку молока и побежал вслед за нами.

Дедушка поставил меня на ноги, взял на руки Василька. Мама в окошко смотрела на нас. Дедушка что-то прошептал бабушке, она помахала маме рукой, и мама исчезла из окна.

Подъехала большая машина. Из кузова на землю выпрыгнули солдаты. Двое, которые ходили с автоматами вокруг школы, подошли к машине, там возле офицера собрались другие немцы. Офицер что-то им говорил. В это время дедушка с Васильком на руках бросился к дверям школы и отдал его в руки полицаю. Полицай открыл дверь, кому-то передал Василька и, закрыв дверь, с криком стал отгонять дедушку.

В полицае я узнала Степу, дедушкиного племянника. Его мама и сестра умерли, когда был голод, и он часто приходил к нам поесть.

Офицер что-то скомандовал, и несколько солдат стали отталкивать людей подальше от школы. Другие немцы выводили к машине девушек. Они громко плакали. Плакали все люди, и каждый что-то кричал своей дочке.

Когда вышла мама с Васильком на руках, и их увидел офицер, он махнул рукой, чтобы она подошла к нему. И тут дедушка подтолкнул меня: я бросилась к маме, крепко уцепилась в ее юбку. Так мы стояли перед офицером. Он был очень сердитый, но посмотрел на нас как-то странно, мне сейчас трудно объяснить этот взгляд. Мама прижимала к себе беспомощного Василька. Немец махнул рукой: «Век». Это было еще одно новое немецкое слово. Я поняла, что оно было хорошее, потому что маму отпускали.

Мы возвращались той же дорогой. Дедушка нес Василька, меня по очереди то мама, то бабушка. И они все плакали и плакали.

У самого села нас догнала немецкая машина. Она ехала быстро, но мы слышали, что девушки плачут и что-то кричат.

Иногда в нашей полуголодной жизни случались радостные события. Очень редко. Но случались. Однажды дедушка, возвращаясь через поле из Кагарлыка, наткнулся в поле на жеребенка. Жеребенок был совершенно один и, увидев дедушку, сам подошел к нему. У дедушки был в кармане кусочек хлеба, и он отдал его жеребенку. Тот сразу его проглотил, а когда дедушка, похлопав его по спине, пошел своей дорогой, жеребенок увязался за ним. Так они и появились вдвоем в нашем дворе. Жеребенок был немецких кровей — очевидно, отстал от обоза.

Мы назвали его Чужой, и он остался у нас жить.

За год он очень подрос. Его запрягали в тачку и даже ездили на базар — на зависть всему селу. Расстались мы с ним, когда прогнали немцев и пришли наши. К нам зашел как-то красноармеец, небольшого такого роста. Его покормили и, провожая, подарили ему Чужого. Я плакала и просила не отдавать Чужого, но дедушка сказал, что его все равно у нас отберут, а так он послужит солдату, который, возвращаясь из госпиталя, догонял своих пешком. Расстались мы с Чужим в сорок четвертом году.

А в сорок втором (я уже знала, что мы живем в сорок втором году) я очень повзрослела, говорила мама. И правда, я чувствовала себя совсем взрослой, потому что произошло столько всего необычного, нового, страшного, что заставляло на происходящее смотреть взрослыми глазами.

Однажды наше село попало под обстрел. Осколок убил соседскую девочку Галю. Ей было четыре года. Мама отнесла соседке мое розовое платьице, чтобы надеть на Галю. Оно уже было мне мало и лежало в сундуке. А вот веночек, который надели Гале на головку, был моей самой любимой вещью. Надевала я его в праздники или когда «выступала» с песнями перед мамой, бабушкой и дедушкой. К веночку у меня еще была вышитая сорочка и зеленая плисовая юбочка, перешитая из бабушкиной праздничной юбки. Когда я смотрела на тихо лежащую в гробике Галю, не знаю, плакала ли я от жалости к маленькой девочке или по своему веночку, который украшал ее головку.

В тот день снаряды попали в две хаты и убили троих людей.

На второй день бабушка возвращалась с похорон и увидела, что сразу за нашим огородом было много немцев. Они что-то копали. Там было широкое пустое место. Мама тут же направилась в конец огорода. И я, конечно, пошла за ней. Наша усадьба была выше улицы, и ее ограждал длинный забор из густых зарослей дерезы. Дереза была колючей, но под ней можно было ползать, как по коридору. Мы пробрались в конец огорода и спрятались в кустах, откуда хорошо была видна улица. Я не знаю, сколько там было немцев, и почему они появились в таком глухом месте. Несколько солдат копали яму. На траве лежали мертвые. В стороне сидели раненые. Кто-то громко стонал.

А вокруг была такая тишина, даже не было слышно птиц, и мне стало очень страшно. Мама, наверное, почувствовав мой страх, обняла меня и крепко прижала к себе.

Когда солдаты закончили копать, мертвых завернули в шинели и опустили в яму. А потом сняли фуражки и так стояли какое-то время. Потом яму засыпали землей, сделали над ней холмик, уложили на носилки раненых и пошли в сторону Кагарлыка.

А через несколько дней баба Антонина, набожная и сердобольная, посадила на могиле чернобривцы (бархатцы). Она тогда не знала, что ее единственного сына Ивана спустя два года похоронят в братской могиле в чужой стране. Пройдут годы, очень много лет, когда не знавшие войны и горя надругаются над той могилой. И никто в этой стране не защитил павших.

А могила в нашем селе постепенно заросла травой, и никто никогда не нарушал покой спящих в ней солдат — гитлеровцев.

В конце лета сорок второго полицаи снова разносили по хатам повестки. Готовилась новая партия для отправки в Германию. Для нашего родственника Романа это уже была третья повестка. После каждой отправки через время он появлялся в селе, измученный, худой. Но что любопытно, вернувшись в село, он не прятался, а всем и каждому с гордостью рассказывал подробности своего бегства с эшелона и долгого скитания по чужим селам. Дедушка сердился на него за болтливость и предупреждал, что все это может плохо кончиться. Третья повестка стала для Романа последней. Напрасно родители много месяцев ждали своего удачливого сына. Только после войны, когда в село возвращались угнанные в Германию, они узнали, как Роман и еще два парня на одной станции, когда немцы открыли вагон, выскочили и бросились бежать к близкому лесу. Пуля догнала Романа почти у спасительного леса. Он упал и не поднялся.

Я пытаюсь восстановить в памяти мое детское восприятие происходившего в те годы, и многие события — скажем, проводы в Германию молодежи — не вызывали драматизма, печали и страха. И все, очевидно, потому, что для нас, детей, это были, как ни кощунственно это звучит, веселые дни. В каждой хате, откуда готовился к отъезду парень или девушка, устраивали проводы, схожие со свадьбой. В хате собирался весь «куток». За столами было так тесно, что те, кому не хватило места, сидели под хатой на завалинке. Мы, дети, прилипали к окнам и видели, как хозяин обносил вокруг стола большую бутыль с белой жидкостью, наливая каждому гостю. Потом он выходил на улицу и наливал в чашки сидящим на завалинке. Все выпивали, потом плакали навзрыд, женщины голосили. Слышно было на всю улицу. А потом кто-то запевал, все подхватывали, и пели так же громко, как плакали. Проводы заканчивались не только песнями, но и танцами под гармошку уже на улице. Нам, детям, эти очень нравилось. Кстати, через три года, когда угнанные вернулись домой, это событие отмечалось в той же последовательности, что и прощание: рыдания, песни и танцы под гармошку.

Но до этих счастливых событий было еще очень далеко.

Однажды в село приехали начальники из района, в контору вызвали дедушку и сказали, что его назначают сельским старостой. Его выбрали потому, что в тридцатые годы он пострадал от советской власти: по какому-то доносу из села его арестовали, и он три года ни за что просидел в тюрьме. Его освобождение было фантастическим, но это другая история. К удивлению немцев, дедушка не согласился. Ему угрожали, посадили в «холодную» — подумать как следует до утра.

Новость о случившемся быстро разлетелась по селу. Помню, что она особенно испугала маму. Она недавно отказалась учительствовать в школе, которую открыли немцы, теперь дедушка отказался быть старостой. Мама говорила, что немцы такого не простят.

В этот день в селе были похороны. Хоронили двух полицаев. Неделю назад они уехали на какое-то задание. Говорили, что где-то под Корсунь-Шевченковским в лесах ловли партизан.

На похороны собралось все село.

Мама взяла молоток и пошла в бывший сельсовет, где в подвале и была «холодная». Молотком она сбила навесной замок и выпустила дедушку. Он ушел в соседнее село к племянницам и прятался у них почти месяц. За это время назначили нового старосту. Когда в село пришли наши, в сорок четвертом году, полицаев и старосту арестовали и куда-то отправили. Домой вернулся один. Все называли его «полицай», и с этим именем он и прожил всю жизнь.

Из хороших воспоминаний военного времени в памяти остался Булочка.

Это был невысокий, кругленький, белобрысый немец. Булочкой его окрестила бабушка. Что такое булочка, я не знала, возможно, до войны, когда я была совсем маленькая, бабушка пекла пирожки и булочки. Но я их не запомнила. И бабушка объяснила, что это такие белые пушистые хлебцы. Немец на них похож.

Таких немцев у нас еще не было. Булочка был главным почтальоном. Каждый день к нам во двор с железнодорожной станции приезжала машина — привозила пакеты и ящики с коробками. Два помощника Булочки заносили их в нашу большую комнату. Булочка принимался раскладывать на столе по стопочкам письма, а потом то же самое делал с коробками. Это были посылки из Германии — все одинаковые, картонные, в таких сейчас продают обувь. На следующее утро солдаты загружали все в два мотоцикла и увозили на передовую. Иногда с ними уезжал и Булочка. Они возвращались только через день, фронт был еще неблизко. Иногда они привозили обратно по нескольку посылок и ставили их отдельно, в углу. Мама говорила, что это посылки погибших.

Часто Булочка выходил из своей комнаты с большой лампой, и на нашей кухне, которую освещал тусклый каганец, становилось светло. Лампу он ставил на стол, садился и звал нас. Меня сажал на руки. Потом раскрывал толстый альбом с фотографиями, и мы их рассматривали. Булочка подолгу рассказывал, кто на каждой фотографии, и мама старалась переводить. Там было фото его фабрики, которая делала печенье и конфеты. Его дом. Его папа и мама. Он — маленький, он — школьник... А вот он уже со своей фрау. Много фотографий его киндеров — белобрысых мальчика и девочки... Я и сейчас помню их лица и одежду, которая по тем временам казалась мне необычной.

За морозным окном выла метель, было очень холодно и темно. А у нас на кухне светло и тепло. Негромкий голос Булочки усыплял. Мама брала меня на руки и переносила на теплую печку. Я засыпала до утра.

А утром уже светило солнце. Если потереть пальцем иней на окне, можно было увидеть в проталинке голубое небо и сверкающий снег. И дедушку с лопатой в руках, прочищающего дорожку.

В такие морозные дни вся моя жизнь проходила на печке. Иногда меня закутывали с ног до головы и разрешали походить по снежному коридору, откуда я видела только небо.

В тот день после обеда распахнулась дверь, и два солдата втащили на кухню дерево. Такого дерева мне еще не приходилось видеть. Оно было зеленым, и вместо листьев на нем были иголки. Но самое невероятное: оно так прекрасно пахло, что запах этот заполнил всю кухню. Моему тогдашнему восторгу сейчас можно только позавидовать. Мне сказали, что это дерево называется сосна. В наших краях оно не растет. А привезли его потому, что у немцев будет Рождество и новогодний праздник.

Дерево поставили посреди большой комнаты и повесили на нем немного игрушек и цветную бумагу. На веточках зажгли маленькие свечки. Дедушка принес два ведра воды, поставил их у дверей комнаты — чтобы было чем погасить пожар, если сосна загорится. Но она не загорелась.

Вечером в кухню вошел Булочка с бабушкиным большим блюдом в руках.

Это блюдо — единственное из посуды, что уцелело в ночной немецкой гулянке. Он поднес блюдо к печке и поставил его передо мной. На блюде горой возвышались конфеты, печенье и еще какие-то сладости, которых я никогда не видела. От всего этого богатства исходил удивительный аромат. Так Булочка поздравил меня с Рождеством. Особенно мне запомнился запах немецких пряников — он преследует меня всю жизнь. А три года назад я вновь ощутила этот аромат: это были пряники с названием «европейские». Они, едва появившись в продаже, сразу исчезли.

Январь в сорок третьем году был снежный и морозный. И почему-то очень тревожный. По Булочкиному радио реже передавали музыку. Зато часто звучали резкие мужские голоса. Булочка был мрачный и уже не выходил к нам со своим альбомом. Однажды днем он позвал маму в свою комнату и закрыл дверь. Я подошла к двери и чуть-чуть ее приотворила. Мама стояла перед радио и слушала. Говорили на русском языке, он был мне знаком по книгам, которые читала вслух бабушка. Звук был негромкий, но я уловила несколько слов о разгроме и большом количестве пленных немецких солдат. И еще несколько раз повторяли слово: Сталинград. Я едва успела отскочить от двери, когда вышла мама. Сейчас я не могу описать выражение ее лица — таким я не видела его никогда. Она быстро прошла в сени, за ней тут же вышли бабушка с дедушкой. И закрыли передо мной дверь. Разговаривали недолго, но когда вышли, каждый молча занялся своим делом. Молчание длилось долго. На меня никто не обращал внимания. Мне было очень обидно. Я залезла на печку и уснула.

На следующий день тоже не было никаких разговоров о том, что услышала мама по радио. Только все были в каком-то особом, хорошем настроении.

Спросила у мамы, кто такой Сталинград. Она шлепнула меня по затылку и сказала, что подслушивать нельзя. Я заплакала. Тогда она прижала меня к себе и тихо сказала: «Это такой город в России, далеко. На реке Волге. Там были страшные бои. Наши победили. Рассказывать никому нельзя». Я, конечно, пообещала: никому, никому... Но как я могла не поделиться такой новостью с моей близкой подружкой Марусей? Я поделилась. Маруся поделилась со своей мамой... В общем, к маме с расспросами обращался даже староста.

Она успокоилась, только когда Булочка объявил, что покидает нас.

Все его имущество погрузили на машину. Солдаты уехали на мотоциклах, а он зашел попрощаться с нами.

Спустя много лет, вспоминая о нем, я жалела, что никому в голову не могло прийти записать его адрес, имя, фамилию. Никто не мог представить, что через годы можно будет отправить туда письмо и узнать, выжил ли добрый Булочка в этой страшной войне, возвратился ли к своей фрау и киндерам.

В последующие месяцы немцы в нашем доме менялись часто. Однажды привезли много раненых. Они лежали даже в кухне. Мы переселились в сарай. Было уже тепло, наступило лето.

А осенью пошли дожди, и среди наших черноземов дороги превратились в сплошное месиво. По этим дорогам в сторону Корсуня через хлипкий мост шли крытые брезентом груженые машины.

Мы, дети, бегали смотреть на эту диковинную технику. Никто нас не прогонял, не обращал на нас внимания.

Два села разделял, и разделяет сейчас, вечный пруд, обнесенный дамбой. Пруд наполняет ручей, который продолжает путь с другой стороны пруда. Дамба над ручьем разделена мостом. Дедушка сказал, что еще день-два, и мост не выдержит таких нагрузок. И он не выдержал, провалился, и машина свалилась в пруд. Движение на той стороне прекратилось. Через несколько часов с нашей стороны к пруду подъехали два танка и два грузовика с бревнами, досками и солдатами.

Нам издали не было видно, как немцы привязывали к застрявшей в воде машине металлический трос, но увидели, как танки тянули машину из пруда. Сдвинуть ее с места не удавалось. Тогда несколько солдат прыгнули в воду, добрались до машины, сняли брезент. Там лежали снаряды. Немцы цепочкой передавали их друг другу и складывали на берегу. Был конец октября, заморозки. И вода была ледяная. Но солдаты оставались в этой воде до тех пор, пока не разгрузили все снаряды, и танки вытащили машину.

Совсем стемнело, мы разбежались по домам. А когда утром вернулись на берег, то увидели новый мост, по которому ехал военный транспорт. Кстати, этот мост простоял до восьмидесятого года. Новый построили, когда по селам прокладывали асфальтированную дорогу.

Спустя несколько дней к нам зашел тот самый Степа, полицай.

И принес нам такую радостную весть, что все плакали и обнимались даже со Степой, которого раньше ненавидели. Он сказал, что наши войска взяли Киев! Дедушка рассердился: «Что же это они пошли освобождать Киев, а нас оставили немцам? Мы же близко к Киеву». Степа объяснил, что это другое направление, и нас будут освобождать после того, как освободят Корсунь. Сам он пришел к нам переодеться, потому что собирается пробраться в Киев: там никто не будет знать, что он был полицаем. И, надо сказать, ему это удалось, он даже попал на фронт и вернулся после войны с двумя медалями и без одной руки.

Настоящая большая война возле Корсунь-Шевченковского началась после Рождества. Над нами низко пролетали немецкие самолеты, и дедушка опасался, что какой-нибудь зацепится за наш высокий осокорь и снесет все вокруг. Поэтому мы спустились в погреб. Но даже там был слышен вой самолетов, отдаленные выстрелы и время от времени дрожала земля. Было очень страшно и холодно.

Самолеты стали летать реже, и мы перебрались в дом.

К концу февраля со стороны Корсунь-Шевченковского через наше село и новый мост ехали немецкие машины, огромные лошади тянули пушки, проезжали танки. Но редко. Народ попрятался, улицы были пусты. Дедушка был уверен, что новый мост немцы взорвут. Но его не взорвали, а взорвали склады со снарядами в соседнем селе.

Дорога постепенно опустела... И в село на трех лошадях, другой дорогой, неожиданно для всех приехали разведчики. Наши.

*Первая часть была опубликована в №17(863) от 27 апреля — 3 мая 2018 г. на стр. C4—5

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

В Киеве открыли мемориал погибшим в войне с Россией

Комплекс состоит из зала памяти, в котором находится книга памяти с именами погибших...

Порошенко отказался прогнозировать мир в Украине

Президент Украины Петр Порошенко отверг предложение попытаться спрогнозировать...

Ивано-Франковский троллейбус с пассажирами попал под...

Водитель открыла двери, и пассажиры покинули транспортное средство

В Донецкой области неизвестные обстреляли автомобиль...

В Донецкой области, в тылу украинских военных, обстреляли автомобиль командира...

Загрузка...

С чего начинался политех

В конце лета 1898 г. неподалеку от построенного в 1887 г. храма Святой равноапостольной...

Время денег

Трудные времена -- «дешевые» деньги 

Война в Богом забытом селе

Я в розовом платьице... Помню точно, что оно было розовое и очень мне нравилось. И в этом...

Имя твое будет известно

Пока силы зла методично и последовательно разрушают Украину, переписывая историю,...

БАМ — дорога без конца

Эту стройку почему-то сразу же окрестили «стройкой века». Возможно, потому, что в...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Маркетгид
Загрузка...
Ошибка