Война в Богом забытом селе

№17 (863) 27 апреля — 3 мая 2018 г. 24 Апреля 2018 0

Я в розовом платьице... Помню точно, что оно было розовое и очень мне нравилось. И в этом новом платьице я гоняюсь с хворостиной за привязанным за ногу к молодой груше петухом. У меня серьезное намерение — отомстить ему.

Это было злостное существо, которое, поклевав зерно, выбирало удобное место, чтобы наблюдать за всеми входящими и выходящими во двор — со двора, а потом, молниеносно взлетая, садилось прямо на голову и клевало свою жертву. Моя ненависть к петуху случилась из-за последнего нападения на маму, которой красноперый бандит пробил голову до крови. За что и был привязан к груше — в ожидании сурового возмездия.

Почему он за свою несвойственную курам агрессию до сих пор не попал в суп, объяснялось тем, что дедушка не мог купить такого красивого взрослого петуха, а обездолить приличную стаю куриц было нельзя. Цыплята только подрастали. Был июнь.

Очевидно, так ярко помнится этот июньский день, мое розовое платьице и бандит-петух, потому что именно от этого дня все мои воспоминания засели в памяти с такой четкостью, что на многие-многие годы будто застыли в ожидании подробного рассказа о них.

В нестертые воспоминания детства по ходу рассказа буду добавлять подробности, которые я не могла объяснить и осознать в своем маленьком возрасте, а слышала их объяснение от взрослых, спустя время. Но без этих деталей мой рассказ не будет полным и убедительным.

Это будут истории про наших и немцев. Истории, которые случились вдали от огромного скопления войск, от грозных исторических сражений, в, как говорят, забытом Богом уголке — в скромнейшем селе Кагарлыкского района Киевской области. Там годы оккупации не отмечены кровавыми событиями, но — многими похоронками. И три года там хозяйничали очень разные немцы, многие из них ненавидели войну и очень хотели вернуться домой.

Письмо от папы

Мое преследование петуха остановил приход во двор сельского почтальона. Я его знала: он часто приносил нам письма от моего папы, который в это время был где-то далеко, как потом я узнала, в Сызрани. Там его учили быть танкистом.

Папа закончил учительский институт, работал директором школы и был призван в армию в 23 года, оставив дома меня с мамой и младшего братика Василька. С Васильком случилась чудовищная трагедия: в шесть месяцев няня занесла с улицы морозное белье, положила недалеко от его изголовья. И он заболел менингитом. Ни местные, кагарлыкские, ни киевские врачи не смогли его вылечить. Он уже никогда не ходил, не сидел, не разговаривал. Только лежал и рос. Был очень спокойный и тихий: никогда не плакал и никого не узнавал. Умер уже после войны, в семь лет. А в дни оккупации его присутствие в доме спасло нашу семью от скитаний по чужим углам, а маму — даже от смерти.

Папа был призван в армию в 23 года

Из-за Василька после ухода папы в армию мы переехали в село к дедушке. Маме нужна была помощь.

В это лето папа, уже красный командир-танкист, обещал приехать в отпуск.

Я знала, что почтальон принес письмо от папы, и когда он уйдет, мы сядем за стол, и мама будет читать его письмо. Потому и вернулась моя решимость заняться петухом.

И вдруг я услышала громкие крики и плач — мамы, бабушки.

Мне стало очень страшно: такого не было никогда. Я бросилась в хату... И увидела навеки запомнившуюся картину: почтальон вытирает слезы, мама рыдает, голосит бабушка, за столом, опустив голову, сидит дедушка.

Мама подхватила меня на руки, прижала к себе: «Папа не приедет! Он не приедет! Война!»

Так я впервые услышала это непонятное слово, но пройдет два месяца, когда я начну понимать, что оно значит.

Первое яркое впечатление: улицей бегут с мешками люди в сторону колхозных построек. Бегут в основном женщины и дети. Бабушка с мамой тоже бегут с этой толпой, строго-настрого приказав мне: никуда со двора не выходить.

Дедушка зашел в сарайчик, прилепившийся к дому. Я последовала за ним. Заглянула и увидела, что он залез под ясли, в которых кормилась корова, и исчез. Понятно, что любопытство мое превысило страх, и я тоже полезла под ясли. В темноте увидела дедушку, он лежал под полом и грозно прошипел, чтобы я немедленно убиралась.

Что я и сделала.

Непривычная пустота улиц и двора меня пугала. И потому появление соседки бабы Антонины несказанно обрадовало. Она расспросила: где кто. Поскольку мне было неизвестно, куда умчались мама с бабушкой, я охотно рассказала ей, куда скрылся дедушка. Баба Антонина зашла в сарайчик. Когда они вышли оттуда вместе с дедушкой, по взгляду, который он бросил на меня, я поняла, что в чем-то сильно провинилась. Как оказалось, он организовал там свое секретное убежище на случай появления немцев. Уже говорили, что мужчин будут забирать в немецкую армию.

Бабушка с мамой вернулись с полными мешками на спине. Я видела, что по улице идут люди с такими же мешками. Как стало мне известно потом, народ растаскивал колхозное зерно. А потом и все, что можно было унести и увезти.

Один из кутков нашего села (куток — это часть села со своим названием и своим выгоном, а центр села так и назывался — село) был «Кладбищенский». Его так называли из-за близости к кладбищу. Но! Тыльной стороной, огородами, куток соприкасался с колхозным двором, где находились фермы, сараи с зерном, вся техника... И вот «кладбищенским» привалила незаслуженная удача, как считали остальные сельчане, они перетащили в свои сараи все, что можно было перетащить из техники и зерна.

Кстати, забегая вперед, скажу, что на этой улице не селились немцы. Наверное, им было неприятно соседство с кладбищем.

После разграбления колхозных запасов наступила мертвая тишина. Народ затаился и ждал.

Дедушка вырыл за хатой довольно глубокую яму, которую называли — окоп. Туда бросили одеяло и рядно.

Однажды улицей прошли наши солдаты. Народ стоял у своих дворов и молча провожал их. Женщины плакали.

Солдаты скрылись за селом. Народ попрятался. И снова наступила тишина.

Мне категорически запретили выходить на улицу.

Нашему соседу Мите, старше меня на три года, в хате не сиделось. Он вышел на улицу. Под хатой на завалинке сидел солдат с ружьем. Миша обрадовался. Живых солдат мы здесь видели только вчера, когда они строем прошли за село. Митя сел рядом с солдатом и спросил: «Дядя, а немцы близко?» Дядя посмотрел на него и ответил что-то на чужом языке. И Митя все понял: он сел рядом с настоящим немцем! Этой историей Митя прославился на всю оставшуюся жизнь.

От дальнейшего общения его спасли выстрелы за селом. Солдат вскочил и побежал в том направлении. Митя увидел, что из разных мест выбежали другие солдаты и тоже побежали на выстрелы.

Мы всей семьей спустились в дедушкин окоп.

Выстрелы то приближались, то удалялись. Мне показалось, что это длилось долго. Было очень жарко. Август. Мы в спешке не взяли с собой ни воды, ни еды. Дедушка вылез из окопа и исчез. Через какое-то время я услышала шелест, испугалась. Но над окопом появился дедушка и накрыл его большой вишневой веткой. Как он не побоялся сходить в сарай за топором, рубить вишню! Я тогда не понимала, каким храбрым был мой дедушка. Его дважды немцы тащили вешать, один раз уже набросили на балку веревку в сарае. Все это было потом.

Первый день оккупации

А в тот жаркий августовский день мы все еще сидели в окопе. Выстрелы прекратились, наступила тишина. И вдруг на нас упала тень. Все замерли. Нас внимательно изучал чужой человек с оружием. Он жестом приказал вылезти из окопа. Сначала вылез дедушка, за ним мама высадила меня, потом вылезла бабушка, и мама подала ей на руки Василька. Солдат внимательно посмотрел на Василька и жестом указал, чтобы мы зашли в дом.

Я до мелких деталей помню, что происходило, но не помню своего ощущения происходившего: было ли мне страшно или по-детски любопытно. Скорее всего, это зависело от состояния взрослых, которое передавалось и мне.

В кухне мы уселись за стол. Мама вышла в комнату и вернулась с увесистой книгой. Это был украинско-немецкий словарь. Какое-то время мама преподавала немецкий, тогда его уже изучали в четвертом классе. Мамины знания немецкого были весьма скудные, но среди преподавателей лучших знатоков не оказалось.

Бабушка испекла блины, поставила в тарелке на стол. И в это время открылась дверь, и в хату вошел тот же солдат. Он осмотрелся, зашел в комнату, вернулся, взял из рук мамы словарь, полистал, вернул. И что мне запомнилось очень хорошо, он внимательно смотрел на тарелку с блинами. Бабушка тоже это заметила и жестом пригласила его взять блины. Он показал на пальцах: два. Бабушка дала ему два блина. Он взял. Что-то сказал и вышел.

Это было наше первое знакомство с немцами. Знакомство оказалось не страшным, вселившим, как потом говорила мама, надежду, что ничего страшного с нами не произойдет. Немцы — такие же люди, как мы. Но как потом оказалось, они были очень разными.

Неподалеку от нашей усадьбы находился огромный сарай. Туда во время жатвы свозили хлеб, чтобы уберечь его от дождей.

В это лето он был пустой. Кто успел скосить колхозный хлеб, спрятали по своим сараям. Много осталось нескошенного.

От неширокого куска поля, где стоял сарай, нашу усадьбу отделял ряд очень плотных кустов желтой акации. Дедушка занял наблюдательный пост в акации. Ему было хорошо видно, что происходит у сарая.

Через какое-то время он вошел в хату. Его трудно было узнать, он был совсем не таким, каким я видела его всегда. Он — плакал. Сквозь плач мы услышали его рассказ. Немцы тянули с нескошенного поля убитых наших солдат и складывали их тела в сарае. Ему показалось издали, что они не все были мертвые. Из сарая доносились выстрелы.

И скоро мы увидели, что сарай загорелся.

От полыхающего сарая улицей немцы повели нескольких наших солдат. И тогда я впервые услышала слово: пленные. Пленных повели в центр села, в церковь, и заперли там.

Под вечер возвращался откуда-то домой один из жителей нашего кутка. Помню его фамилию, но называть не буду — еще живы его внуки. Звали его Прокоп. Он шел через леваду и увидел лежавшего на земле раненого солдата. Прокоп наклонился, и ему показалось, что солдат мертв. И тут он заметил, что тот обут в новые кирзовые сапоги. Прокоп был человеком хозяйственным и скуповатым, он подумал, что добро не должно пропадать, и стянул с солдата сапоги. Вложил в сапоги онучи и уже хотел уходить, когда услышал голос: «Дядя, я же еще живой!» Прокоп, ни секунды не сомневаясь, что поступает правильно, прижал к себе сапоги и бросился с ними наутек.

Через какое-то время через леваду бежала к старой матери молодая солдатка Ганна. Она наткнулась на лежавшего солдата, попробовала его поднять и не смогла. Ганна бросилась к соседке Мотре за помощью. И они вдвоем перенесли в рядне солдата в хату Ганны.

Историю с сапогами и спасением солдата узнал весь куток. Солдат выжил. Ганна с Мотрей лечили его как умели. Он не скоро встал на ноги — только к следующему лету. Уходить ему было некуда. И он до прихода наших войск жил у Ганны, помогая по хозяйству ей и Мотре. Никто из нашего кутка не выдал его немцам.

Прокоп передал солдату его сапоги, но покаяться не пришел. Так и жил потом непрощенным и презираемым всеми соседями, пока не пришли наши и не забрали его в армию. После войны Прокоп вернулся в село с двумя медалями, но уважения сельчан они ему не добавили.

А солдат тоже ушел на фронт. Через три года Ганне пришло письмо из Ярославской области. Письмо с фотографией. На фотографии все узнали спасенного солдата: он сидел рядом с женой, двумя детьми и пожилой женщиной. Письмо написала его дочка, она благодарила Ганну и Мотрю от всей семьи за спасение отца и низко кланялась от матери и бабушки. Письмо читали все соседи и плакали — каждый о своем.

Я далеко зашла в своих воспоминаниях от незабвенного августовского дня, когда в наше село вошли немцы. А события того дня продолжались...

В церкви находилось семь военнопленных. Немцы поставили у дверей охранника с автоматом.

Как потом рассказывали люди, жившие неподалеку, они услыхали, что в церкви поют! Сначала в это никто не поверил, и самые храбрые подошли к ограде. В церкви пели. Пели очень красиво и громко. Церковная акустика усиливала голоса поющих. К охраннику подошло несколько немцев. Они уселись у дверей и слушали пение, переговариваясь.

Люди говорили, что это наши солдатики так прощаются с жизнью, потому что завтра их расстреляют.

Наступила ночь. Пение прекратилось.

А утром, когда немцы открыли церковную дверь, увидели, что все пленные исчезли через лаз в стене. И все поняли, что они пели, чтобы охранник не услышал, как пробивают стену.

Церковь в те времена использовали как склад, и, очевидно, пленные нашли там какие-то инструменты и пустили их в ход.

Так закончился первый день оккупации.

А на второй немцы обыскивали сараи и погреба, хаты и чердаки — в поисках бежавших. Но они исчезли без следа.

Куда подевались четыре солдата, мы так никогда и не узнали. Но троих семья сельских учителей спрятала в сарае, где под стойлом коровы было выкопано на всякий случай укрытие и заложено досками. На досках, накрытых соломой, стояла корова. Хозяйка ходила доить корову и носила пленникам хлеб и вареную картошку. А в бутылке подавала молоко. И немцы, которые уже заняли их хату, так и не узнали, что беглецы скрываются рядом.

Немецкие части менялись. Одни уехали, другие еще не приехали. И в эту паузу пленники вылезли из укрытия. Присутствующие при этом увидели перед собой обросших чудовищ, ослепших от дневного света.

Пленников постригли, помыли и переодели в гражданскую одежду, и они через пару дней ушли — каждый в своем направлении.

Солнечная Фира

Наступила осень.

У нас поселились немцы. Переводчик сказал, чтобы мы нашли себе где-то жилье, потому что здесь будет штаб. Я видела, как растерялся дедушка и плакали бабушка с мамой, складывая в мешки посуду и кое-какие вещи. В дом вошли несколько немецких офицеров. Я уже различала, кто солдат, а кто офицер. В это время мама выносила на руках из комнаты Василька. Он там лежал постоянно. Один из немцев подошел к ней, посмотрел на Василька, что-то сказал переводчику и ушел. Переводчик сказал маме, что нам разрешается жить в кухне. Кухня у нас была очень просторная, у окна — стол, вдоль стен крепкие лавки, возле печки деревянный настил, который в селах называли «пил» (полати). Василька уложил на пил, а я на всю зиму поселилась на печи. И со своего наблюдательного пункта могла видеть все происходящее на кухне.

Однажды во двор приехали машины, груженные досками, дверями, рамами... И все это свалили в кучу у нашего большого сарая.

Дедушка сказал, что это наш сельский клуб (его, правда, называли колбуд) и лавка, т.е. магазин.

Вокруг наших сел не было лесов. Для каждой семьи топливо на зиму было серьезной проблемой. Мы не понимали, зачем они сломали клуб и лавку и завезли к нам во двор, пока вслед за машинами во двор не въехали два огромных черных чудовища с трубами. Меня они очень напугали. Но, как оказалось, ничего страшного в них не было. Это были полевые кухни.

Я целыми днями сидела в кустах и наблюдала за происходящим. Несколько немцев пилили и рубили «колбуд» и «лавку». Их подменяли дедушка с соседом. Дымились трубы кухонь. К работе на кухне привлекли маму и бабушку.

Потом во двор заходили цепочкой немцы с кастрюльками — котелками — в руках. Немцы подходили к кухням, и повар наливал в эти котелки то, что варилось в огромных кастрюлях.

Однажды к моему укрытию подошел, как мне показалось, очень высокий немец, взял меня на руки и понес к повару. Повар налил еду в котелок, в другой что-то положил, и мы с немцем отошли в сторону. Он усадил меня на траву, сел рядом, вынул откуда-то очень интересную ложку: на ее второй половине была и вилка. И подвинул ко мне котелок с супом. Я с раннего детства не любила супы и борщи, поэтому чуть-чуть отодвинулась. Он вынул вилкой со второго котелка кусок мяса, от которого я не отказалась. Поели молча. Я протянула ему ложку-вилку. Он взял и сказал немецкое слово «данке». Сначала я не запомнила его. Он еще раз повторил «данке». И я поняла: он хочет, чтобы это слово сказала я. И я сказала. Он улыбнулся, погладил меня по голове. Потом вынул из кармана фотографию и протянул мне. Я увидела на фото двух девочек. Наверное, они были такие же, как я. Он сказал: киндер. И повторил еще раз. Я произнесла: киндер. Он спрятал фотографию в карман, поднялся, кивнул мне и ушел.

Вечером я ошеломила домашних знанием немецкого: данке и киндер. Мама объяснила их значение. За три года я выучила много немецких слов, но первые запомнила навсегда. И высокого немца, который взял меня на руки.

Немцы ушли. Кухни уехали. И снова наступила тишина.

Неизвестно, какое время тянулась бы тихая жизнь, если бы однажды в безоблачный осенний день в село не нагрянули гестаповцы...

Я помню хорошо, что это было осенью. Тогда мы не знали, что не все немцы называются просто немцами. Были солдаты, были офицеры, потом появились гестаповцы.

Но прежде чем рассказать, зачем они явились в наше село, я вспомню бедную, очень бедную хату, в которой жил единственный в селе еврей — Соломон со своей огромной семьей. Сколько там было детей — не помню. Много. Каким ветром занесло в наше село семью Соломона, для меня осталось загадкой. Собственно, это не имеет никакого значения. Ну, появился он и появился, задолго до первой большой войны. Он ремонтировал обувь, и тем жила его большая семья.

Когда мы с дедушкой шли навестить его близкого друга Демида, Соломон всегда сидел на пороге с какой-то обувкой и что-то там с ней делал. Дети бегали во дворе, а его молчаливая жена варила в казанке на костре какую-то еду. Мы всегда останавливались возле Соломона — поздороваться и увидеть Фиру. Старшую дочь Соломона, как потом я узнала, звали Эсфирь, но в селе она была просто Фира. Я тогда еще не знала, что такое женская красота, но смотрела на Фиру, как на какое-то чудо. У Фиры были солнечные волосы, которые сияли вокруг ее лица, а лицо было светлое, чистое. И улыбка, которой она одаривала нас, была такой теплой, что мы тоже улыбались ей.

Фиру в селе называли писаной красавицей.

Мы стояли у порога и улыбались Фире. И никто не знал, что через несколько дней мы уже больше не увидим солнечных волос Фиры и ее улыбки. Исчезнет Соломон, исчезнут его молчаливая жена и орава шумных детишек.

Немцы приехали на двух машинах. Одну, большую, я видела и знала, что это — грузовик. А маленькую видела впервые. Ее называли автомобиль. Поскольку никто не знал, кто они и зачем приехали, село опустело. Только смелые выглядывали из окон, а очень смелые, как моя мама, прятались в кустах и следили за приехавшими.

Дедушка схоронился в своем подпольном укрытии. Бабушка попыталась задержать меня дома, но это было сложно. Мне удалось выскользнуть и отправиться на поиски мамы. А когда нашла ее в зарослях, отделявших нашу усадьбу от улицы, получила подзатыльник и была усажена рядом.

Поскольку она неотрывно следила за улицей, я отползла на небольшое расстояние и высунула голову. Мне было видно все.

Улицей ходили немцы, а с ними один из наших соседей. Не знаю, стоит ли называть его фамилию. Его дети и внуки давно уехали из села, но каждый год на поминальные дни приезжают на могилу бабушки. А где могила дедушки, не знает никто. Его судили в 44-м и расстреляли в Кагарлыке.

Сосед с немцами зашли в одну хату и через время вышли оттуда с Клименко. Два солдата подтолкнули его к машине. Он залез в кузов и исчез там. Немцы заглянули в сарай, в погреб, солдаты бегали огородом к леваде. Вернулись, о чем-то рассказали офицеру. А жена Клименко готовилась рожать и была у матери в другом селе. Все сели в машины и поехали по селу дальше. Куда они заезжали потом, мы уже не видели.

Дедушка вылез из убежища, очевидно, понял, что за ним не придут, и сказал: «Они за коммунистами приехали. Это же надо быть таким дураком, чтобы прятаться у себя на печи! Надо было с нашими уходить!»

Но, как оказалось, немцы приехали не только за коммунистами.

Коммунистов в то время в селе было четверо. Один ушел на фронт. И где-то погиб в Польше. А троих увезли с женами и детьми. С одной семьей приключилось событие, которое помнят до сих пор. Один из мальчиков Маляра, который тоже числился в списке предателя, пас стадо в каком-то селе. Когда у отца спросили, в каком, он не сказал. Старший немец приказал солдатам избить его. Маляр молчал, а когда они схватили его жену, младший мальчик спрыгнул с машины и понесся к берегу. Несколько минут растерянности, и он исчез в кустарнике. Немцы стали стрелять по кустам. Жена Маляра голосила на все село. Офицер что-то приказал солдатам. Стрельба прекратилась. Затолкав оставшихся троих Маляров в машину, немцы поехали к хате Соломона.

Подробности произошедшего мы узнали от дедушкиной племянницы, которая жила по соседству с евреями и все видела в окно.

Сначала из хаты вывели жену Соломона с детьми, потом вышел он сам. Солдаты забрасывали детей в кузов, потом туда взобралась их мать. Офицер о чем-то спросил у предателя, тот посмотрел в свои бумаги и старший приказал солдатам обыскать все вокруг. Но в это время из-за хаты вышла Фира. Соломон что-то ей кричал и махал руками, но Фира шла прямо к офицеру и остановилась перед ним. Все как бы остолбенели. Так и стояли какое-то время молча, уставившись на Фиру.

Затем офицер сам посадил Фиру в маленькую машину.

В селах есть свои исторические особенности: слухи там распространяются, как говорила моя бабушка, быстрее молнии. И уже к вечеру село знало, что в тот же день в городском парке Кагарлыка всех коммунистов и евреев расстреляли над выкопанными ямами.

Забегая наперед, вспомню те трагические дни, когда в парке раскапывали братские могилы. Это было, кажется, весной сорок четвертого. На вскрытие могил приехали родственники погибших. Жена нашего сельского коммуниста узнала мужа по полуистлевшим носкам, Сестра Соломона узнала всех своих родственников: они лежали рядом — родители и дети. Но Фиры среди убитых не было. Опознали и переписали всех. А ее не нашли. Много разных слухов ходило селом, но никто так и не узнал о ее трагической судьбе.

После расстрела в городском парке в селе повисла тягостная тишина. Люди разговаривали шепотом, не собирались кучками, не ходили друг к другу.

Никто не знал, что будет дальше

А дальше приехали новые немцы. В нашем доме две комнаты занял штаб. О том, что это штаб, мы узнали от переводчика Петра. Это был крупный, веселый парень. Он жил у наших соседей через улицу. Каждое утро Петро приходил к нам, садился на лавке в кухне в ожидании распоряжения от немца.

Петро мне очень нравился, потому что любил, подхватив меня на руки, кружиться по кухне с песней, запомнившейся мне на всю жизнь «Крутится, вертится, шар голубой...» И еще он часто после отлучки возвращался оживленный и привозил мне конфету или печенье. Петя щедро делился всякими историями, в которых сам участвовал. Я, свесив голову с печки, с интересом слушала, не понимая трагизма услышанного. Чаще всего в кухне была бабушка, и я обратила внимание на то, что, слушая Петю, она часто крестится.

Когда приходил второй переводчик — молчаливый Саша, рассказы прекращались. Оба переводчика сидели на расстоянии друг от друга, не общаясь. Мне становилось скучно, и я засыпала на печке.

Сейчас, когда вспоминаются те дни, мне кажется, что тогда я проспала большую часть жизни. Ходить было некуда, наступила зима, никаких игрушек, никаких друзей. Жизнь разнообразил кот, который, возвращаясь с улицы, тут же запрыгивал на печку, холодный и мокрый. Играть ему со мной было неинтересно, он засыпал. А отоспавшись, снова уходил, как говорила бабушка, «на охоту». Но у меня были книги. Они стояли в комнате на этажерке, и мама перенесла несколько книг на печку. Это были взрослые книги, читать я еще не умела, но любила рассматривать картинки. Когда мама залазила на печку погреться, читала мне Пушкинскую «Полтаву», пьесы Карпенко-Карого и даже «Войну и мир» Толстого. Это были самые счастливые минуты моей жизни.

Так вот, о переводчиках. Саша мне не нравился. Он всегда молчал. Иногда, когда Петя с офицером уезжали, а он оставался, о чем-то очень тихо разговаривал с мамой. Уже потом я узнала, что он не хотел служить немцам, его заставили, и он хотел бежать. И он все-таки бежал и прятался до прихода наших в погребе в соседнем селе. А когда пришли наши, вышел, и его куда-то увезли. Рассказывали, что Саша полюбил Дуню, дочку хозяев, которые его прятали, и она будто бы ответила ему взаимностью. Но еще когда Саша прятался в погребе, Дуню угнали в Германию.

Саша приехал в село после войны лет через пятнадцать. Мы его не узнали.

Он десять лет провел в лагерях, а потом лечился от туберкулеза. И приехал увидеть Дуню. Но встретиться им не довелось. Дуня после войны в село не вернулась. Она вышла замуж за поляка, с которым работала на немецком заводе, и уехала с ним в Польшу. А поначалу ее родители были уверены, что ее нет в живых. И когда от Дуни пришло письмо из Польши, отец, чтобы радоваться, как говорила моя бабушка, сначала плакал от радости. А потом проклинал дочь на чем свет стоит за то, что вышла за поляка. Как оказалось, у него были потомственные счеты к полякам, которые замордовали его прадеда.

Надо сказать, что вокруг Кагарлыка в далекие времена почти все села принадлежали польской шляхте, и название у них были польские — Янивка, Мироновка, Казимировка, Антоновка, Леоновка...

Дуня приедет в село через много лет с двумя взрослыми сыновьями. Но отца ее уже не будет в живых.

Дружок чужих не любил

Отвлекаясь на короткие истории, возвращаюсь в своих воспоминаниях к немецкому штабу. Главным у них был маленький, очень злой офицер. Я его боялась. Он кричал на солдат, ходил с палочкой, похожей на кнут, которым у нас погоняли лошадей. Он похлопывал ею по сапогу, а когда злился, мог ударить любого, даже солдата. Однажды ему показалось, что дедушка плохо расчистил от снега дорожку, и он избил его до крови.

А расчищать дороги приходилось всем селом. Это была особенно снежная и морозная зима. Она была жестокой к оккупантам. «Несчастные люди» — говорила бабушка, наблюдая за продрогшими до костей вестовыми, прибегавшими в штаб с донесениями. Дверь с улицы в кухню практически не закрывалась. Офицер любил тепло и приказывал своему солдату не жалеть дров. Печку топили круглосуточно. Я могла на ней находиться только на краешке и то пропадала от жары. Дедушка пытался через переводчика объяснить офицеру, что каждую минуту может случиться пожар. Но — бесполезно. И тогда он затаскивал на чердак ведра с водой, брал два рядна, мочил их и накрывал дымоход.

Следующее страшное для меня событие случилось с нашей собакой Дружком. Собаки в нашем дворе были всегда, они сторожили наш огромный сад. Дедушка занимался садоводством. Дружок чужих не любил. Как только в усадьбе появились немцы, дедушка запер Дружка в маленьком сарайчике и выводил его на улицу только тогда, когда немцев во дворе не было. В тот день, когда мы с Дружком и дедушкой гуляли во дворе, внезапно вернулась офицерская машина. Дедушка потащил упирающегося Дружка в сарай. Немец вышел из машины, Дружок рванулся к нему с такой силой, что разорвал веревку. Пес схватил немца за ногу... Тот вытащил пистолет и выстрелил в собаку. Дружок завизжал и бросился бежать. За ним на снегу оставались красные пятна. Я так испугалась, что боялась плакать. Стояла, прижавшись к дедушке. Немец еще держал в руке пистолет, и мне казалось, что он сейчас выстрелит в нас. Но он молча прошел мимо нас в дом. Дедушка искал, но не нашел несчастного Дружка.

Каждое утро к старшему немцу приходили офицеры, которые жили у соседей.

Немецкие ботинки

И однажды приключилась смешная история.

Наша соседка баба Ганна, жившая напротив через выгон, летом всегда была в работе, в основном на огороде. А зимой для стариков в селах наступала тоска.

И в такие дни Ганна сидела у окна и наблюдала за улицей. Получалось — за нашим двором. До войны прохожие и приезжие были редкостью. Она знала всех наперечет и потому нечасто появлялась у нас с вопросом, кто к нам приходил. А в эту зиму поток уходящих и приходящих в наш двор настолько увеличился, что спрашивать, кто приходил, уже не было смысла. И сейчас ее пристальное внимание переключилось на технику.

В тот зимний день к нам во двор заехал танк и остановился в саду. С таким чудовищем Ганна знакома не была и тут же появилась узнать, что это такое.

Ганна не имела привычки носить обувь — ни летом, ни зимой. К нам она прибегала по снегу через выгон босиком, отряхивала в сенях с босых ног снег и заходила в хату с одним и тем же приветствием: «Здрастуйте! Я оце дивилася, дивилася і не впізнала, хто до вас прийшов». Ей представляли пришедшего, и посидев несколько минут, Ганна бежала домой.

В этот раз, перебежав босиком выгон, Ганна вошла в кухню, и первым ее увидел немецкий офицер. Высокий, спокойный и не злой. С моего наблюдательного места не было видно выражения его лица. Но он смотрел на ноги Ганны так, что она даже не смогла открыть рот для приветствия и вопроса. Так они и стояли друг напротив друга в полном молчании.

Первым опомнился немец. Он ушел в комнату и тут же вернулся с какими-то ботинками в руках. Приблизился к Ганне и, бросив их ей под ноги, сказал что-то доброжелательное и ушел к себе.

Ганна перекрестилась, схватила ботинки, завернула их в подол юбки, поклонилась всем присутствующим и выскочила из хаты.

И это был первый и единственный случай, когда мама, бабушка и дедушка смеялись так, что немец вышел из комнаты и с удивлением смотрел на них. Он, очевидно, решил, что это проявление радости за его подарок бабе Ганне.

Своим неожиданным приобретением Ганна распорядилась тут же: она подарила ботинки внуку Андрею, который носил их до прихода наших войск. Потом ботинки перешли к его младшему брату Лене, потому что Андрея забрали в армию, где он погиб в бою под Белой Церковью.

Босиком по снегу

Наступил день, когда в доме стало особенно шумно. В комнате громко разговаривали. Бегали туда-сюда солдаты. А к повару, суетившемуся у печки, пришел еще один — готовили большой ужин.

Переводчик Петя сказал маме, что они утром уедут. Все. Немецкая армия наступает, фронт подвинулся к Волге, скоро немцы победят и война закончится. Петя ушел, чтобы поделиться хорошими новостями еще с кем-то.

К вечеру явились две киевские девицы, нарядные, накрашенные. Я смотрела на них с восхищением. Девиц привез с собой офицер и поселил у одной старушки. Они часто приходили к нему вечерами. Тогда за закрытыми дверями играл патефон, громко смеялись, мужчины пели немецкие песни.

Девицы, ни с кем не здороваясь, сразу же прошли в комнату. В кухню вышел офицер, посмотрел на маму и что-то сказал переводчику Саше.

Саша что-то шепнул маме. Меня тут же сняли с печки, одели, повязали большим платком и натянули на меня валенки. Мама тоже оделась, и мы вышли на улицу.

Во двор нас провожал Саша. Он вышел на улицу, а мы с мамой в саду спрятались за деревом и слушали.

Вокруг нашей усадьбы круглосуточно патрулировали два немца.

Когда мы услыхали, что Саша разговаривает с одним патрульным, стали пробираться по снегу между деревьями. Снег был глубокий, он попал в валенки, в большом платке было тяжело дышать. Мы осторожно пробрались к дороге (с этой стороны второго патруля не было видно) и побежали к соседям.

Прежде чем войти к ним, мама спросила, есть ли у них немцы. Ответили, что немцев у них нет.

Мама раздела меня и уложила на лежанку в одной рубашечке. На лежанке было жарко. А сама, сняв кофту, прилегла рядом. Я уснула.

Проснулась от маминого крика. Вскочила и увидела, что в нее вцепился немец. Как оказалось, он квартировал в этом доме, был на вечеринке и вернулся пьяный. Мама отбивалась и звала на помощь. Но никто из хозяев не появился. Тогда она что было сил толкнула немца. Тот упал. Мама схватила меня в охапку, и мы выскочили на улицу. Нести меня она не могла, я уже была не такая маленькая, я вырвалась и прыгнула босиком в снег. На мне была только холщовая рубашечка. Мы побежали по глубокому снегу за соседнюю хату и дальше... На бегу услышали у оставленной хаты выстрелы. Не оглядывались, мчались куда глаза глядят. Перебежали кусок поля и постучали в окно крайней хаты.

Нам открыл хозяин. Я не ощущала холода, только тряслась от страха. Хозяин сказал, что меня он спрячет на печке среди своих детей, а мама пусть лезет на чердак.

Меня высадили на печку, я улеглась между детьми. А мама отказалась лезть на чердак, сказала, что уйдет на улицу, сядет под окном и лучше так замерзнет. Тогда ей разрешили сидеть на лавке у дверей.

А утром бабушка — от хаты к хате — разыскала нас. Принесла нашу одежду и рассказала, что творилось после нашего бегства. Пьяный офицер рассвирепел, кричал на бабушку и дедушку, но так как переводчика не было, а именно в эту ночь Саша сбежал и спрятался в погребе, никто не мог перевести, чего он хотел. Тогда он что-то сказал солдатам, те схватили дедушку и поволокли в сарай. Бабушка побежала за ними. В сарае солдаты набросили на балку веревку, поставили дедушку на мои детские санки и набросили на шею петлю. Бабушка упала на колени, хватала их за сапоги, рыдала и умоляла отпустить деда. Один солдат ударил ее ногой. А второй выбил санки из-под дедушки. И он повис. Солдаты тут же ушли. Бабушка, превозмогая боль, поднялась, схватила стоявшую в углу косу и перерубила веревку. Дедушка упал. Он был жив.

Бабушка оттащила его под стоявшую в углу телегу и накрыла соломой.

Когда мы вернулись домой, увидели, что весь потолок в комнате был прострелен, пол усыпан осколками бабушкиного сервиза, единственной памяти из ее приданого. Тарелки и блюда немцы подбрасывали вверх и стреляли в них. Но они уехали, дедушка жив, мы с мамой спаслись. И может быть, поэтому мы сидели среди этого разгрома и плакали. Почти от радости.

К вечеру у меня начался жар. Он мучил меня долго, пока не перешел в хроническую болезнь, которая не оставляла меня многие годы.

Когда я очнулась от жара, мама взяла меня на руки, поднесла к замерзшему окну, протерла рукой стекло, и сквозь небольшую щелочку я увидела... Дружка.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

В Киеве открыли мемориал погибшим в войне с Россией

Комплекс состоит из зала памяти, в котором находится книга памяти с именами погибших...

Порошенко отказался прогнозировать мир в Украине

Президент Украины Петр Порошенко отверг предложение попытаться спрогнозировать...

Волкер заявил, что Россия несет прямую...

На прошлой неделе, по словам уполномоченного госдепа, отмечен рекорд по количеству...

Торговцы не говорят о рисках войны

Многие государства поняли, что глобализация не является панацеей, и прибегли к...

Имя твое будет известно

Пока силы зла методично и последовательно разрушают Украину, переписывая историю,...

Саудовский принц не исключает войну с Ираном в...

Мухаммед бен Салман — ярый противник «ядерной сделки» с Тегераном

Загрузка...

С чего начинался политех

В конце лета 1898 г. неподалеку от построенного в 1887 г. храма Святой равноапостольной...

Время денег

Трудные времена -- «дешевые» деньги 

БАМ — дорога без конца

Эту стройку почему-то сразу же окрестили «стройкой века». Возможно, потому, что в...

Cчастлива и без фаты

Когда в числе причин расторжения брака у еще не оперившихся семей специалисты...

Почему ОУН воевала против УПА

9 марта исполнилось 110 лет со дня рождения Тараса Боровца

«Виктория» сгорела из-за инспектора ГСЧС

В результате расследования в рамках уголовного производства виновным в происшествии...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Маркетгид
Загрузка...
Ошибка