Хранители очажка и стволовых направлений онкологии

№41(963) 27 ноября – 3 декабря 27 Ноября 2020

Василий Федорович Чехун

Василий Федорович Чехун 25-й год — с 1996-го — возглавляет Институт экспериментальной патологии, онкологии и радиологии имени Ростислава Кавецкого НАНУ.

Наша беседа — о проблемах онкологии, медицины в целом, о подготовке специалистов, а главное — об образе и качестве жизни.

Курс молодого бойца

— Василий Федорович, в 1980 г. вы окончили мединститут им. Богомольца в Киеве. Вы шли в вуз по зову души?

— Как и у каждого юноши, у меня была мечта — я хотел стать военным или поступить в мединститут. Я отлично окончил школу. Выбор был, и я сделал его самостоятельно.

Помнится, когда готовился к вступительным экзаменам, то решил, что буду писать сочинение на вольную тему — «Почему я хочу стать врачом». Даже шпаргалку такую «заготовил»! Но главное не это, а то, что уже в той «шпоре» я написал, что хочу стать онкологом.

В институте — как практически все студенты, которые хотели знать немного больше и самосовершенствовались, занимался в научных кружках и уже тогда понемногу входил в эту тему.

Но специализировался по хирургии, а на распределении мне предлагали место анестезиолога в Киеве. В конечном итоге получил направление в этот институт, здесь — со студенческой скамьи по сей день — и работаю.

Я стал не хирургом, а исследователем. Так получилось. На первых порах было достаточно сложно переключиться на исследовательскую работу. И чтобы как-то скрасить картину, я по ночам два года работал по совместительству врачом скорой помощи. Этот хлеб врача «скорой», ночные дежурства — очень интересный опыт, прекрасная практика. На этом этапе я и определился: буду заниматься научно-исследовательской работой.

Причин тому было немало. Одна из них — нехватка медпрепаратов: все труднее и сложнее было оказывать помощь пациентам. И тогда я сделал для себя вывод: реализоваться как специалисту мне в большей степени удастся на научной стезе. Был 1982 год. Это действительно была замечательная школа: многие полученные тогда навыки, практические знания я взял на вооружение. Это до сих пор помогает мне в экстремальной или просто сложной ситуации сделать правильный выбор, принять верное решение.

Педантизм и доброжелательность

— Если сравнить качество преподавания в медицинских вузах во время вашего студенчества и сейчас, то изменилось ли что-либо? И в какую сторону?

— Этот вопрос я часто поднимаю и в общении со своими коллегами, и с бывшими однокурсниками. И мы все солидарны во мнении, что, к сожалению, система подготовки врачей сегодня не стала лучше.

— Она стала хуже?

— Предпочел бы остановиться на более дипломатичном варианте ответа: она не стала лучше.

Я имею возможность наблюдать за системой подготовки. Мой сын, к слову, окончил мединститут, и у меня была возможность и на этом — практическом — уровне сравнить, как готовили нас и как учат новое поколение. Главное — изменилось отношение. Что есть причиной таких перемен, трудно сказать. Но уверен, что нам необходимо пересмотреть систему образования (в медицинской сфере — прежде всего) для того, чтобы мы готовили специалистов, уровень квалификации которых соответствовал бы современным вызовам.

— Вы проходили стажировку в Венском онкологическом центре. Трудно было туда попасть? Насколько на тот момент отличался уровень онкологии в Австрии и Украине?

— Это действительно было интересно. Я имел также честь проходить стажировку в США и Израиле. Но самая серьезная стажировка была именно в Венском университете. В свое время австрийское министерство образования и науки выделяло гранты — для молодых ученых из Украины и других стран постсоветского пространства. У меня был конкретный проект, с которым я и поехал в Австрию — с целью его выполнения.

В любой своей поездке за рубеж, на стажировке обязательно обращаю внимание на какие-то характерные особенности, на отношение специалистов к работе — с тем чтобы взять себе на вооружение лучшее. В Австрии меня потрясли скрупулезность, педантичность исследователей и их доброжелательное отношение. Я приехал со своим проектом, и мне было трудно выполнить его в короткий срок. Однако мне были выделены помощники: они с полной отдачей и ответственностью относились к выполнению нашей совместной работы. Полученный там опыт я стараюсь передать своим ученикам, привить им культуру выполнения исследовательской работы. Ведь на каждом участке своя культура, свои нормы и свои ограничения. В Австрии я вник в современную европейскую систему отношения к работе, и мне это помогает в исследовательской деятельности до сих пор.

— После Австрии вы побывали в Токсикологическом центре в Техасе. Неужели не возникло желания там остаться?

— Это интересный вопрос. В Австрии я стажировался в достаточно сложный период в истории нашей страны — 1992—1993 годы. Помню, как вечером, придя из университета, искал радиоволну — узнать, что происходит в Украине. Тогда весьма активно обсуждался вопрос нашего ядерного разоружения. Именно в то время я для себя решил: какая бы ситуация в стране ни была, я вернусь обратно и буду работать в Украине, несмотря ни на что.

Конечно, мне не раз предоставлялась возможность работать за границей. Первое предложение уехать я получил от коллег из России: мы проводили совместные эксперименты, готовили конференции. Меня приглашали на работу в Москву. Немало потом было других приглашений, хоть никаких заявок я не подавал и с просьбами о трудоустройстве ни к кому не обращался. Кстати, до сих пор сохранилось письмо из Канады: мне вместе с семьей предлагали переехать в Канаду для ведения моей профессиональной деятельности.

И никогда у меня не возникало желания или сожаления о том, что я не реализовал себя за границей. Конечно же, было — как ни пафосно это звучит — и чувство долга, ведь Родина давала шанс реализовать себя здесь и послужить стране.

Между тем многие ссылаются на то, что уезжают, мол, потому, что только там и смогут себя реализовать. Я к подобному отношусь весьма скептически. Ведь человек, который хочет себя реализовать, может себя реализовать и у нас.

— Это же хорошо, что не все кадры хотят отсюда уехать!

— Не хотел бы это обсуждать. Лучшие ли только уезжают? Уезжают разные. Полагаю, это право каждого — ехать или не ехать. Человек должен самому себе ответить на вопрос, что ты хочешь получить от этой жизни, что ты ставишь в приоритете для своей самореализации? Вот, собственно, и все.

Конечно, финансирование, оборудование — это хорошо, спору нет. Но мы же не за железным занавесом живем — есть возможность посмотреть, поучиться и вернуться обратно.

К примеру, реализация научных проектов в нашем институте: супервозможностей у нас нет; но задачи, которые актуальны и в тренде, в частности, в онкологии, можно реализовывать и здесь. Те, кто хочет чего-то добиться, ищут гранты, не рассчитывая только на бюджетное финансирование. Не хочу, чтобы сложилось впечатление, что все прекрасно. Проблемы есть. Но для того, кто нацелен преодолеть их, перспектива есть.

— В Германии, насколько мне известно, онкобольных лечат в государственных клиниках. Там совершенно иной подход к финансированию. У нас же, создается впечатление, что государству неинтересно или не до конца интересно развивать исследовательскую деятельность, продвигать изучение проблем онкологии (я не говорю сейчас о частных клиниках). Иными словами, нет со стороны государства активного сопровождения соответствующих программ.

— Я бы начал с цены вопроса. Вы говорите, что там бесплатное лечение. Там средства выделены на программы.

— Я не про бесплатное лечение, я про исследования...

— Чтобы осуществить масштабное наступление на изучение рака, требуется колоссальное финансирование, а его у нас нет. Реактивы, оборудование стоят чрезвычайно дорого. Между тем за рубежом многие исследовательские проекты, программы финансируются фармацевтическими компаниями, т. е. бизнесом, который заинтересован и вкладывает колоссальные средства в разработки. И это то, что принципиально отличает нас от них.

Я имел возможность посетить в США центр по изучению миеломной болезни, это та же онкология. Изучая структуру финансирования оказания медицинской помощи, общался с главным специалистом: так вот, 50% общего годового финансирования выделяется из бюджетных программ. Но 50% — они планируют, что будут поступления от фондов, благотворительных компаний и т. д.

Т. е. там еще и сознание людей другое. Люди, которые получили лечение, излечились там, они спонсируют и поддерживают развитие этого направления.

Приведу пример Израиля: заходишь в палату, а там на окошке висит табличка, на койке табличка, на столе табличка — это окно, мол, поставлено благодаря спонсорской поддержке того-то, стул — это спонсорская поддержка... Т. е. здесь иная ментальность и другая государственная политика. Полагаю, что и степень зрелости общества иная. Более осознанная, более ответственная.

Вот мы говорим, что у нас в стране есть бизнес, есть олигархи. А кто из них вкладывает средства в науку? Вкладывают там, где можно сразу получить обратную выгоду. А наука — долгосрочная инвестиция. Цель науки — познать процесс, и только потом решить, в каком направлении познанный процесс может быть использован. Или в направлении диагностических тест-систем, или в разработке методов терапии, методов реабилитации.

Я не раз выступал в СМИ и обращал внимание на то, что нам необходимо осуществить ту или иную разработку самим, а не просто перенимать западный опыт. А у нас в стране несколько извращенная форма отношения к науке. Уже сегодня западные компании, которые вкладывают средства в разработку в своих странах, приезжают сюда и проводят только апробацию лекарственных средств.

Поэтому наша с вами задача — обратить внимание и власть имущих, и бизнеса, потому что он сегодня владеет колоссальным капиталом, чтобы как-то сконцентрировать возможности самореализации молодых ученых, молодых врачей, которые хотят служить своей родине у себя дома.

— К сожалению, основная проблема или причина в том, что государство должно вести за собой.

— Роль государства, конечно, важна. За тот большой период, что возглавляю институт, мне приходилось общаться с различными представителями государственной власти: с премьерами, вице-премьерами, с министрами... Кстати, когда премьером был Гройсман, даже было принято решение, чтобы на базе нашего института провести совещание ведущих министерств, от которых зависит внедрение персонализации лечения онкологических больных противоопухолевой вакциной разработки нашего института. Есть постановление, есть решение Кабмина, там есть фамилии пяти министров для того, чтобы этот вопрос решить. Однако все осталось только на бумаге. «Высший пилотаж» решения важных вопросов. Иначе и не назовешь.

— И все-таки при каком правительстве вы ощутили наибольшую помощь?

— Приблизительно было одинаково. Правда, мы получили оборудование, создали центры коллективного пользования — это был приблизительно 2005 г., по-моему, при Ющенко.

А коль у нас созданы центры коллективного пользования с достаточно современными условиями для проведения исследований, то молодежь может самореализоваться и здесь.

— Однако в стране не разработан правильный подход к данной проблематике. Многих ли вы знаете докторов, которые уехали за рубеж?

— Это крайне серьезный вопрос — формирование отношения к науке, к медицине. Это трудная проблема. В т. ч. и по причине недостаточного финансирования.

Естественно, многие понимают, что в ближайшее время у государства не появится вдруг возможность выделить финансирование на решение этих проблем. Потому и уезжают. Так, у нас в 1991 г. в институте было около 600 человек, сегодня — чуть больше 200. За эти годы около 70—80 человек уехали за рубеж.

Я не могу говорить о клиницистах, но полагаю, что там эта тенденция менее выражена. Ведь система подготовки научного сотрудника у нас соответствует тем требованиям и тем условиям, которые используются за рубежом. Наш сотрудник, который овладел той или иной методикой, он этой же методикой может владеть хоть на Марсе. Касательно врача — сложнее: им нужно пересдать экзамены, и не все это выдерживают. Поэтому с клиницистами сложнее, а исследователей разбирают с руками-ногами.

Однако отношение молодежи к выезду за рубеж претерпевало изменения. Едва появилась такая возможность, многие уезжали и практически не возвращались. Потом наступил период, когда молодежь хотела поехать на год, на два, и возвращались. В последнее время молодежь хочет получать гранты. И такая возможность есть. У нас есть в институте много программ, грантов по различным международным проектам. Работающие по этим программам могут иметь достойную зарплату. Поэтому стремятся подать проект, получить грант и выполнять его здесь.

— Лучше все-таки, чтобы государство обратило внимание на эту проблему и сдвинуло бы ее решение с мертвой точки. Ведь количество онкобольных увеличивается стремительно. С каждым годом статистика выглядит все более пугающе. И не только в Украине, но и во всем мире. Общался недавно с человеком, который работает в Институте рака: он тоже говорит об опасном росте численности онкобольных, особенно после 2010 г. — количество людей, болеющих раком сегодня, несравнимо больше. В чем причина? Чернобыль? Наша экология, пища? Соответственно — нужно изучать и каким-то образом влиять на это.

— Отмеченные тенденции во всем мире приблизительно одинаковы: от 1% до 1,5% — ежегодный прирост заболевших различными формами рака. Есть страны, где более-менее удалось стабилизировать динамику роста, и, возможно, они держатся на уровне 0,5%. Но в целом рост заболеваемости — мировая тенденция. Меньший процент прироста в странах с высокоразвитой экономикой, где есть возможность профилактики онкопатологий, где есть определенная культура, где проводится просветительская работа, где ментальность людей направлена на то, чтобы не рассчитывать, что когда заболеешь, то таблетка поможет, а наоборот — априори вести здоровый образ жизни.

В Украине такая же динамика: процент или 1,5% в год. На сегодняшний день в Украине около миллиона пациентов зарегистрированы с диагнозом онкопатология. Ежегодно выявляется около 145—150 тыс. случаев.

Почему в последнее время кажется, что заболеваемость растет? Важный вопрос — старение населения. Потому что онкопатология считается патологией старческого возраста. Население стареет — естественно, увеличивается количество онкопатологий. Активная молодежь ищет заработков за рубежом, уезжает, и население стареет.

— Но, например, среди страдающих раком молочной железы очень много молодых.

— К сожалению, это так, и причин достаточно много (во всем мире). Да, это действительно и экология, и образ жизни, и применение контрацепции, гормональных препаратов, и курение, алкоголь...

Тенденция есть, и чтобы ее переломить, конечно, нужна государственная программа. Сейчас много говорят о госпрограмме по онкологии. Но выпросить у государства средства на химиопрепараты для лечения больных, это не программа. Программа должна предусматривать профилактику, систему скрининга (т. е. раннего выявления) — тогда будет и лечить проще, и продолжительность жизни увеличится, и потраченные средства будут использованы более эффективно.

Создать четкую вертикаль

Мы сейчас о медицине говорим много, в основном о COVID-19, и об онкологии забыли. Между тем единственно наиболее сложная не просто медицинская, медико-биологическая, но и социальная проблема — это онкология.

Это проблема комплексная. Сколько существует человечество, столько существует онкопатология, и исследователи, врачи во все века ставят самую главную задачу — победить рак. Рак называли чумой XX в., его будут называть чумой XXI в., если не будет особого акцента на проблему.

Чтобы решить проблему, надо это правильно поставить с головы на ноги — т. е. создать в стране четкую вертикаль, как в США. Там существует Национальный институт рака, который разрабатывает все те проблемные моменты, о которых я говорил: от профилактики до реабилитации. А у нас тот занимается лечением, тот диагностикой, тот ничем не занимается. Т. о. система раздрызгана.

В прошлом году мы проводили конференцию по взаимоотношению опухоли и организма. Для участия в конференции приехали представители Европейского сообщества противораковых институтов (ЕСПИ). А мы — единственный институт от Украины, который и является членом ЕСПИ. По просьбе директора ассамблеи сообщества я провел «круглый стол», чтобы обсудить проблему имплементации европейских норм и принципов внедрения тех достижений, современных технологий в онкологическую практику. Я обратился тогда и в Минздрав, и в Верховную Раду в соответствующий комитет и т. д. Мне больно сейчас вспоминать, какова была реакция. Между тем мировое сообщество хочет нам помочь имплементировать эти наработки — зачем же изобретать колесо, когда оно есть. Придерживайся норм, принципов и правил.

Да, мы активно в этом плане работаем. Но это — глас вопиющего в пустыне. Никто не слышит, никому это не нужно. Состоялись парламентские слушания по онкологии, где я выступал. Опять то же самое: программа — это лечение. Но не программа это, а средства, выделенные на оказание медицинской помощи больным. Естественно, в этом заинтересованы фармкомпании — чтобы закупок было больше.— Каковы главные направления деятельности ИЭПОР, которые являются активными?

— Вследствие непродуманной государственной политики наука у нас не в моде. Такое отношение к науке привело к нигилизму и к тому, что молодежь в науку идти не хочет. Поэтому мы стараемся все-таки сберечь и сохранить школы, те классические направления, которые важны с точки зрения онкологии. Но я уверен, что ситуация изменится, государство поменяет свое отношение к науке, поймет, какую вертикаль нужно создавать в той или иной отрасли для того, чтобы она была конструктивной и эффективной.

Поэтому мы сегодня — как хранители очажка и тех стволовых направлений, которые нужны для онкологии. Конечно же, мы совершенствуем методы диагностики, ибо диагностика — королева медицины. Ранняя и дифференциальная диагностика — это успех. Чем ранее диагностировано заболевание, тем успешнее терапия.

Мы реализовали пилотный проект, внедренческую площадку, разработали современную технологию скрининга и мониторинга онкопатологий и эффективности терапии.

Когда говорят о стандартах терапии, я к этому отношусь очень сдержанно. Каждый человек уникален. Мы сами отличаемся от себя вчерашних — человек меняется. И когда речь идет о разных людях, то и болезни это совершенно разные. Поэтому мы разрабатываем систему индивидуализации, используем современные технологии, которые позволяют на доклиническом уровне выявлять признаки, которые могут способствовать возникновению злокачественного образования. Это одно из направлений.

Года три назад в Познани была генеральная ассамблея онкологических институтов Европы, где профессор из Италии говорил о том, что мы на пороге больших возможностей в области онкологии — обнаружена молекула, которая позволяет на ранних стадиях дифференцировать рак. Не стану углубляться в профессиональные подробности относительно микро-РНК, нуклеотидов, регулирующих функции гена, эпигенетического уровня регуляции... Скажу лишь, что генетический уровень коррекции достаточно сложный и небезопасный: редактирование генома и т. п. — это хорошо с теоретической точки зрения, но неизвестно, чем это аукнется в будущем.

Но микро-РНК как один из ключевых моментов регуляции гена мы используем, существуют их банк данных. Так что подобные услуги мы можем предлагать обществу. К сожалению, наши медики не всегда пользуются современными технологиями. Они консерваторы. Консерватизм в медицине — это хорошо, потому что эта какая-то стабильность. Но, с другой стороны, мир так быстро развивается, что не использовать технологии, которые уже существуют и которыми пользуется мир, наверное, грешно. Т.о. опять возвращаемся к необходимости построения вертикали, о которой речь шла выше: в таком случае стояла бы и выполнялась задача по подготовке и переподготовке специалистов, которые соответствовали бы времени.

— По сути это изменения в протоколах лечения?

— Совершенно верно. Врач мыслящий — это интеллектуал, творческая личность. Такие доктора и направляют больных на эти исследования.

— Это тестирование может пройти каждый человек?

— Да, кому это необходимо. По скринингу тоже можно провести тестирование — есть риск возникновения онкопатологии или нет. Для этого разработана программа чек-ап — определить риск возникновения онкопатологии. Программа драг-тест направлена на то, чтобы определять, чувствительна ли опухолевая клетка к определенному препарату или нет. А то, следуя лишь стандартам, мало кто проверяет, будет эффект от этого препарата или нет.

Я изучал проблему формирования лекарственной резистентности. Так вот изначально около 50% уже нечувствительны к химиотерапии. Не будем подробно останавливаться на причинах (научно-технический прогресс, химия, антибиотики и пр.). После прохождения двух-трех курсов химиотерапии — все 95% уже нечувствительны. Но продолжают лечить. Возникает вопрос: надо ли? будет ли эффект? не станет ли хуже?

Биотерапия — важнейшее направление онкологии

— Василий Федорович, наряду со всеми отработанными методиками и протоколами специалисты все чаще поднимают проблему биотерапии рака.

— Мы, в частности, много работаем в этом направлении, тем самым, собственно, продолжая давние традиции. Так, Ростислав Евгеньевич Кавецкий, чье имя носит наш институт, еще в 1937 г. издал монографию «Диспозиция соединительной ткани при опухолевой патологии». В монографии он ссылается на то, что на тот момент в мире было известно около 6000 случаев самоизлечения от рака.

И эти эмпирические, я бы сказал, наблюдения натолкнули на мысль о том, что раз есть механизмы, способствующие возникновению рака, то, с другой стороны — существует система противоопухолевой защиты организма. Найти рычаги и возможности повышения противоопухолевой резистенции — наша задача. Мы сегодня этим занимаемся, как и противоопухолевой вакциной, за которую мы получили Государственную премию.

Когда сегодня говорят о терапии онкологических больных, то нередко упоминают т. н. золотой стандарт: хирургия, лучевая терапия и химиотерапия. Эти три метода приблизительно занимают нишу около 65%. Но есть категория больных, на которых эти методы не действуют.

Т. о. оставшуюся нишу должны занять иммунотерапия, биотерапия рака. И мир обратил на это внимание. В 2018 г. Нобелевская премия присуждена за изучение механизмов блокирования опухолевыми клетками иммунокомпетентных клеток, тех клеток, которые направлены на уничтожение в организме зародившихся злокачественных клеток. И тут же создали таргетный препарат* для блокирования этого рецептора.

Но речь идет только об одном рецепторе. Естественно, существуют и другие пути и возможности защиты и противостояния. Поэтому мы продолжаем концентрировать усилия на изучении возможности повышения противоопухолевой резистентности, методов, которые направлены на антиметастатические эффекты.

Исследователи, клиницисты, считая, что победить рак невозможно, ставят перед собой задачу увеличить количество прожитых лет и улучшить качество жизни, т. е. провести хронизацию процесса, чтобы опухоль не метастазировала, а хронический процесс может продолжаться и 10, и 15, и сто (условно) лет. Это было бы идеальным решением проблемы. Противоопухолевая же вакцина, которую мы разрабатываем, может в этом плане быть эффективной.

Помимо разработки, мы изучаем те механизмы, которые задействованы в реализации этой вакцины: изучаем, как клетки меняют свою полярность, как они переключаются условно с нормальных условий на интересы работы уже на опухоли, и т. д. Когда мы будем знать ключевые звенья, которые ломаются, станет легче эти звенья восстановить.

Еще одно направление нашей работы — использование возможностей нанотехнологий. Я немного касался проблемы лекарственной резистентности: химиотерапия не дает положительного эффекта ввиду того, что возникает нечувствительность к препарату; т. е. злокачественная клетка защищается, а нормальная клетка будет убита, потому что она не обладает теми защитными свойствами, которые присущи опухолевой клетке. Опухолевая клетка — это чрезвычайно гетерогенная структура. Иными словами, организм убьем, а раковые клетки — нет.

Т. е. мы работаем над новыми возможностями преодоления и повышения избирательности противоопухолевых препаратов: чтобы противоопухолевый препарат максимально направить в очаг опухоли, а не во все клетки. И тут очень интересные перспективы. Мы достигли заключительного этапа доклинических исследований по разработке препарата ферроплат — это магнитоуправляемая лекарственная форма, которая избирательно позволяет накапливаться в опухолевой ткани. Опухолевая клетка требует больше микроэлементов, в т. ч. железа. И когда мы даем магнитоуправляемый препарат на основе нанотехнологий, где есть ионы железа, и она воспринимает этот препарат — мы повышаем эффективность терапии.

Над этим надо работать. Ибо — если мы ничего не будет делать в отношении лекарственной резистентности — через 20—30 лет человечество окажется в тупике, потому что все ныне существующие терапевтические средства будут неэффективны.

— Вы упомянули о противораковой вакцине...

— Я бы уточнил: это не противораковая, а антиметастатическая вакцина. Мы делаем ее из опухолевой ткани конкретного пациента. Т. е. она уникальна, потому что индивидуальна.

— Каждая такая вакцина создается индивидуально?!

— Да. Эта технология отработана. На базе нашего института проведены и доклинические, и клинические испытания противоопухолевой вакцины. Так что госпремия — это за весь цикл, и среди авторов есть и клиницисты.

— Кем была разработана эта вакцина?

— Она активно разрабатывалась Дмитрием Григорьевичем Затулой. Уникальный был человек: фронтовик, военный летчик, после окончания войны в 1945 г. решил заняться биологией и медициной и получил соответствующее образование. Он изучал бактерии, которые лизируют (растворяют) опухолевые ткани. Дмитрий Григорьевич художественно описывал, как это было. Он выставлял в чашке Петри мясо-пептонный бульон** буквально везде, и в одной из емкостей, которая была где-то на чердаке, он заметил, что мясо-пептонный бульон лизирует. Он сделал штамм и стал его культивировать, чтобы использовать его в качестве элемента биотехнологий в изготовлении противоопухолевой вакцины.

— Т. е. вакцину сделали из бульона?

— Нет, конечно — она достаточно сложный продукт. Я говорю лишь об одном из компонентов. Это лектин с определенными физико-химическими свойствами, обладающий цитостатической активностью. И этот компонент используется для очередного этапа изготовления вакцины.

— В каком году эта вакцина была разработана?

— Не год — на это годы ушли. В 1983-м или даже в 1982 г. было получено разрешение ученого совета Минздрава СССР на проведение клинических испытаний. Потом уже в 2000 г. было разрешение ученого совета Минздрава Украины для проведения повторных клинических испытаний. Вакцина претерпевала определенные этапы совершенствования. Это было условно одно поколение вакцины, другое, потому что проводилась ее доработка, доочистка и т. д.

А в 2016-м, когда была получена государственная премия, я попросил наших коллег, которые занимались разработкой и лабораторным изготовлением вакцины, чтобы они подняли данные по вакцинированным пациентам. Спустя десять лет после начала этого проекта мы увидели сенсационные результаты: на 20% — 40% увеличилась продолжительность жизни пациентов, которые наряду со стандартной терапией получали и противоопухолевую терапию, т. е. вакцину.

— Клинические исследования продолжаются?

— Не проводятся по той простой причине, что для клинических испытаний нужны средства.

Сейчас проводятся испытания по фармацевтическим исследованиям западных компаний: выделяются колоссальные деньги, и проводятся испытания любых препаратов, в которых заинтересованы фармацевтические компании.

А я с кем только не говорил о том, чтобы выделили средства для проведения многоцентровых клинических исследований вакцины в Украине! В Минздраве денег нет, в Кабмине денег нет, бизнес не заинтересован.

— Возможно, вы работаете с хосписами?

— С хосписами мы не работаем, хотя это интересная идея. Но опять-таки, надо провести многоцентровые исследования, т.е. необходимо финансирование.

— Василий Федорович, обращались ли вы к кому-либо в нынешнем правительстве?

— Только в нынешнем и не обращался. Вижу, как все сложно и сколько внимания уделяется COVID-19: кроме ковида, ничего не видят. Понимаю, что это проблема глобальная, но проблема онкологии — она не менее мировая, глобальная.

В Украине, повторю еще раз, в год диагностируется около 140—150 тыс. онкопатологий, около 100 тыс. онкобольных ежегодно умирают, зарегистрировано около миллиона онкологических больных, которые нуждаются во внимании, нуждаются в новых технологиях.

Хочется верить, что пройдет какой-то период, и все встанет на свои места, и приоритеты будут распределены в соответствии с проблемными направлениями в медицине, в частности — в онкологии. Считаю, что этому направлению надо уделять колоссальное значение, потому что население страны стареет, и патологии этой не будет меньше.

— Сколько стоит такая вакцина?

— Это уже вопросы к компании, которая занимается ее изготовлением. Но примерно 10 тыс. грн. На Западе стоимость таких вакцин — от 30 до 40 тыс. долларов.

— Это разовая вакцина?

— Готовится пять ампул — на вакцинацию и на ревакцинацию. Это годовая доза. Лечение проводится по определенной схеме.

— Есть ли данные негативного влияния этой вакцины на организм больного?

— Мы не можем оперировать этими категориями. Но действительно, есть пациенты, на которых применение вакцины в лечении не оказало ожидаемого эффекта.

Более определенно можно говорить только после создания программы и проведения многоцентровых исследований по этому продукту, на что потребуется буквально два-три года.

Мировые же тенденции направлены на широкое применение иммунотерапии и вакцинотерапии. Мы с помощью вакцины проводим процесс обучения иммунокомпетентных клеток, которые отвечают за противоопухолевый иммунитет.

— Иначе говоря, проблема онкологии — это проблема иммунитета?

— Скорее всего, да. Иммунитета в широком понимании этого слова.

Жаль только, что зачастую дискредитируется сам метод. Так бывает, когда в клинике используется стандартная терапия, а когда человек уже доведен до ручки, когда нет надежды на какой бы то ни было положительный эффект, ему говорят: иди в институт, вакцинируйся.

— Ситуация понятна.

— Но она не безнадежна. Был бы интерес! Если бы была создана вертикаль, разработана программа. А когда все отдается на откуп Минздраву, то проблема не будет решена никогда. Ведь это проблема Министерства социальной политики, других министерств и ведомств.

Вот у Байдена сын погиб от опухоли мозга. И он ввел программу и создавал программу по всемирной координации. Конечно, нужна какая-то инициатива или хотя бы желание и понимание со стороны государства, как включиться в эту работу. Европейское сообщество в следующем году будет проводить координационное совещание, куда мы приглашены, где будут разрабатываться, обсуждаться современные технологии и возможности оптимизации диагностик и лечения онкопатологий.

— Радует, что во всем мире продвигаются в положительном направлении относительно лечения онкозаболеваний. Важно, что есть куда двигаться. Осталось только начать это движение.

— Согласен.

*Таргетные препараты — это вещества, которые блокируют рост и распространение опухоли, воздействуя на определенные молекулы в опухолевых клетках («молекулярные мишени»), которые и отвечают за их рост, прогрессирование и распространение.

**Мясо-пептонный бульон (жидкий) — питательная среда, предназначенная для культивирования различных микроорганизмов.

 Евгений КРЮЧКОВ

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Бинго-бинго?

Треба мінятися нам усім і змінювати систему загалом

Он тоже шагнул в бессмертие

10 января перестало биться сердце И.А. Еременко.

Елена Бондаренко: «Я ковид-диссидент и считаю, что...

На вопросы «2000» отвечает Елена Бондаренко – известный украинский...

Сергей Станкевич: «Желаю родному для меня народу...

До конца текущего десятилетия первой экономикой мира станет Китай. А на третью позицию...

«Фанатик, карьерист, бандит…»

Кто-то из молодых должен поработать «коллективным Прометеем». В противном случае...

Разные категории счастья

«Моя задача — научить своих детей быть людьми и научиться любить не только себя,...

Саша Боровик: «Без создания новых экономических...

«В Украине много добрых и хороших людей. И это удивительно, что все вместе они не...

Неповторимый Амосов

Если не только риторически провозглашать главенство профилактического направления...

Миру нужна движуха

Все, что я делаю, связано с культурой. Она необходима, чтобы человек

Людвиг ван Бетховен: подвиг, выраженный в нотах

Современное общество, в котором ловят славу и деньги не новые Бетховены, а...

Взлеты и падения — без страховки

Наверное, к концу жизни каждый человек понимает, что он иногда что-то не так делал

Андрей Смирнов: «В первую очередь необходимо решение...

Во время встречи с заместителем председателя ОП Андреем Смирновым послы стран G7...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка