Виктор Черномырдин: время выбрало нас

№11 (550) 18 - 24 марта 2011 г. 16 Марта 2011

«Русская душа — это не меланхолия, не безоглядность, не отчаяние, не мистицизм, не вызов, не фатализм, не леность, не вспыльчивость, не слезы, не мечтание; она соединяет все это одновременно. Не прост русский человек. Виктор Степанович Черномырдин — тому подтверждение» — эти слова принадлежат знаменитому французскому писателю Морису Дрюону. Прочесть их можно в самом начале книги «Время выбрало нас», последней книги Виктора Черномырдина, фрагменты из которой мы публикуем сегодня.

«Время выбрало нас» — воспоминания Виктора Степановича о своей жизни, работе, о встречах с интересными людьми и о стране, в которой жил Черномырдин. Мемуары эти не совсем обычны. Книга представляет собой беседу знаменитого политика со своим помощником Евгением Белоглазовым и журналистом и писателем Петром Катериничевым. Собеседники задавали Черномырдину уточняющие вопросы, а тот отвечал. И делал это Виктор Степанович обстоятельно и подробно, успев поведать читателю практически всю свою биографию.

А теперь слово главному герою.

Акт вандализма против товарища Сталина

Помню, лет девять мне, сразу после войны, в школе я учился... Смастерил самолетик, «галку» из газеты, пустил, тот самолетик плавно по классу пролетел и прямо на стол учительнице... Она глянула — и обомлела: сложен самолетик из газеты с портретом Сталина, и портрет тот прямо по лицу надорван! Ух, она кричала! Страшно мне было, а ей, наверное, еще страшнее! Сколько лет прошло, а я тот случай ясно вижу, так в память врезался... До сих пор помню ее имя и отчество — Екатерина Тихоновна Сорокина.

Хлебные чемоданчики

Сорок шестой год особенно голодный, неурожай. Да и из села все подчистую выгребали. Тогда эти платки вязаные и возили в Оренбург, продавали, покупали у спекулянтов хлеб — «кирпичики», везли в село обратно в больших деревянных чемоданах: хлеб из города в село запрещено было возить, а чемоданы милиционеры не досматривали. Хотя, конечно, догадывались: крестьяне свой же хлеб везут.

Мясо редко бывало — это если праздник большой. За стол всей семьей садились. Пока старшие не сядут, дети ложки не возьмут.

Лучший кусок всегда отцу — мама так показывала нам, детям: тому, кто зарабатывает. Он сам нам потом все отдавал. А яичницу мне впервые мама пожарила, когда на экзамен шел, десятый класс заканчивал.

Товарищ министр, можете курить

Самое дорогое, что родители сумели нам передать, — это пример отношений в семье: между братьями, сестрами, уважение к родителям, старшим. Бабушка и дед, родители отца, жили с нами, и мы видели, с каким почтением наши родители относились к ним.

Что еще могу отметить — у нас в семье не ругались матом. Вообще. Надо сказать, что когда я сам стал взрослым, руководителем, министром, — даже в этом положении тоже не мог выругаться при братьях. Да что ругаться — при старшем брате закурить не мог, даже когда уже министром был, пока он сам не предложит. А при отце — тем более.

Атмосфера нефти и газа

После школы решил тоже в военное училище идти. Как брат старший. Еще и направление нужно было получить; всего двое нас из школы получило. Поехал поступать — и не прошел медкомиссию, уже в училище! Давление скакнуло так, что не прошел, и все! Не знаю почему — переволновался, а может, оттого, что впервые, по сути мальчишка еще тогда, да еще и сельский, сам так далеко от дома уехал. Это ж до Москвы в общем вагоне, потом до Иваново...

Вернулся домой, старший брат Николай мне сказал: поступай в техническое училище; и — в Орск переезжать надо. В пятидесятые Черный Отрог перестал быть райцентром, работы для молодых не было; сначала Саша туда перебрался, я следом. Окончил училище и пошел на Орский нефтеперерабатывающий, машинистом установки.

Виктор Степанович задумался ненадолго, усмехнулся:

— Сейчас некоторые любят с иронией повторять мои слова: «Я вырос в атмосфере нефти и газа». Знаете, какая это была «атмосфера»? Дым, копоть, порой — лопата совковая, тачка, после смены черный весь... Руки ни мылом хозяйственным, ни песком до конца не оттирались. Вот так было!

Лицом к лицу с политбюро

Было это как-то в Орске, перед армией. Орск — большой город, промышленный; 1957-й год это был. Вечером, после занятий перехожу через площадь, где Дворец культуры «Нефтяник», и — так и застыл: прямо мне навстречу Георгий Максимилианович Маленков! А он был членом политбюро, столько лет в правительстве; портреты его в газетах, к майским или ноябрьским праздникам — на зданиях и на демонстрациях! В кинохронике — рядом со Сталиным, Буденным, Ворошиловым.

А тут вдруг лицом к лицу! Один, c ним рядом всего два человека... Руководители города Орска. Во Дворце культуры проходила конференция или собрание энергетиков, в которой принимал участие Г. М. Маленков. Мы взглядами встретились — и пошли себе, каждый по своим делам. Но ничего такого я тогда не подумал. Жизнь шла своим чередом.

Демократическая дедовщина

В армии мне нравилось, да и среди бойцов я был авторитетным, хотя и одногодки все. В учебке были сержанты, которые нас встречали и нами командовали. Некоторых из них почему-то не очень любили, и когда первые выпуски уезжали, троим крепко досталось. А меня командир вызывает и говорит:

— Боец Черномырдин! Вы поедете старшим группы. В вашей команде будет сержант Линников, за него вы несете персональную ответственность.

Вручили мне пакет с документами на всю нашу группу.

Это моего же взводного, с кем мы не всегда ладили, еще и под мою же ответственность! Был вредный, конечно, рыжий! Но — нормально доехали.

— А дедовщина?

Боец Черномырдин, избранный «дедом»

— Ну, тогда другое все было. В эскадрилье, куда я попал служить, «дед» был. Я сначала даже не знал, что такое «дед». А он был небольшой такой парень, не носил никаких лычек, но на любого сержанта мог огрызнуться, спал в лучшем месте. Однако мы, вновь пришедшие, ребята здоровые, спортивные, дружные; пытались нас прижать, мы сказали: «Нет, не будет этого!» Но и «деды» тогда в армии не как потом — не издевались над молодыми для забавы; иногда кому и перепадет — за дело. Но мне и это не по душе было.

А когда третий год службы наступил, пришло время избирать нового «деда», старослужащие собрались за территорией части, в воскресенье, один говорит:

— Была одна хорошая кандидатура, но он взял и вступил в партию. Мы долго думали и решили... все-таки его избрать.

Вот так меня избрали «дедом». И все правила я переломал. Если молодые приходили — никакой «прописки», просто устраивали как бы представление — в Ленинской комнате, с юмором. Никаких унижений не было. Унижать того, кто слабее, моложе — несправедливо и нечестно.

Подарок режиссера Герасимова

— Говорят, у нее (у Анны Алексеевны, тещи Виктора Степановича — Ред.) и у вас был один любимый фильм...

— У нас многое было, что можно вспомнить вместе. И любимый фильм, действительно, был — «Тихий Дон» Сергея Аполлинарьевича Герасимова, по роману моего любимого Шолохова. Когда появились видеомагнитофоны, я попросил записать фильм «Тихий Дон» на кассету. И мы с Анной Алексеевной часто смотрели его, несмотря на то что я поздно приходил с работы. Она ждала и всякий раз просила: давай, Витя, посмотрим...

Смотрели чаще всего первую серию, начало, где так колоритно показаны казачьи обычаи, дом, женитьба, все отношения — родители, дети, жены...

И студент, и грузчик

Студенческая жизнь, да еще в шестидесятые... Что о ней сказать? Настроение тогда у людей, у молодых особенно, было словно праздничное; для нас, кто в военные и послевоенные годы рос, все виделось ярким; а тут еще Куйбышев — красивый, чистый город; и в кино ходили, и на субботники, и книги читали и обсуждали... К книгам у нас уважение прививалось с детства. Со школы.

— Выпивали? У студентов в обычае...

— Очень редко. Тогда не до этого было, да и пристрастия не питал, и в семье было не заведено. Выпить мог, на праздники, с друзьями посидеть, а так, чтобы увлекаться, — нет.

Да и учеба, работа... К защите диплома мы с друзьями по ночам вагоны разгружали: вот на эти деньги и купил свой первый костюм.

Заслуг Хрущева никто не отнимет

Никита Сергеевич Хрущев многое сделал для страны. Во-первых, сломал систему произвола карательных органов. Во-вторых, по сути раскрепостил крестьян — при нем только стали крестьянам паспорта выдавать, до этого уехать из колхоза «не моги»! И заслуга в этом его — безмерная.

Сняли Хрущева — я в институте учился, в Куйбышевском политехе. Покупаю газету — а я всегда «Правду» покупал и передовицу читал, хотелось быть в курсе, — а там статья резкая — об ошибках, перегибах...

Были ошибки? Были. И с кукурузой повсеместной, чуть не в Приполярье сеяли, и с совнархозами, и с разукрупнением колхозов, и с разделением руководства — к примеру, обком по сельскому хозяйству — отдельно, по промышленности — отдельно... Ходил тогда анекдот: «Чего не успел сделать Хрущев?» — «Разделить министерство путей сообщения на два: министерство «Туда» и министерство «Обратно».

Хрущева сняли на октябрьском 1964 года Пленуме ЦК. Но заслуг его никто у него никогда не отнимет. Что сделал, то сделал.

Горком и КГБ «охотятся» за Черномырдиным

После института работал начальником нефтеперерабатывающей установки на своем же заводе. Как-то вызывает меня главный инженер, Шевцов Дмитрий Алексеевич, и говорит:

— Виктор, ты у нас сколько работаешь, в армию от нас ушел, вернулся, в институте по специальности учился... Все от самых низов знаешь, производство знаешь...

И предлагает:

— Начальником цеха пойдешь?! Новый цех создается, нам там знающий человек нужен, молодой, энергичный.

Во мне все аж запело! Завод свой я любил, действительно знал свою работу. Начальник цеха! Это — шутка сказать! Начальниками цехов у нас такие зубры были! А мне всего 29 лет! Выходит — доверяют! И зарплата — 250 рублей (это после недавних 45 рублей стипендии); думаю, хоть продышимся!

И тут — чуть ли не на другой день — в горком вызывают. А горком в Орске серьезный был: Орск хоть и не областной центр, а больше иных был тогда, 250 тысяч населения, все крупные заводы — союзного подчинения. А вторым секретарем в городском комитете партии был Батанин Александр Данилович. Прекрасный был, скажу вам, и руководитель, и человек. Участник Великой Отечественной войны, Сталинградской битвы, награжден многими боевыми орденами и медалями. В горком КПСС его взяли с секретаря парткома нашего завода, а до этого он возглавлял крупный цех, и после института я был назначен начальником одной из установок этого цеха. Поэтому Батанин меня знал хорошо.

Говорит:

— Виктор, есть мнение взять тебя инструктором в горком партии. В промышленно-транспортный отдел.

Что такое инструктор? Говорю:

— Не мое это дело.

— Как это — не твое?!

— На заводе хочу работать. Я же недавно только закончил институт и вообще...

А он мне:

— Ну, не хочешь — не надо. Силком тебя тянуть не будем. Только все сам на бюро горкома и скажешь.

На том и расстались.

А буквально через неделю подходит ко мне дежурный смены, сообщает тихо:

— Степаныч, тебя в первый отдел вызывают.

— Зачем?

— Не говорят.

Первый отдел — дело строгое. Иду. Здороваюсь. Сидит молодой человек, не заводской, в гражданке, представляется: майор такой-то. Начал, как водится, издалека: как жизнь? как семья? как работа? Не пойму, к чему клонит, спрашиваю прямо. А он и говорит:

— Предлагаем перейти к нам на работу.

— Куда? В первый отдел?

— Нет. В органы госбезопасности.

— Да какое я отношение к органам-то имею? Я заводской, специалист-технолог по переработке нефти и газа, у меня все нормально, чего я к вам пойду?

— А нам и нужны те, у которых все нормально. Мы не всяких берем.

— И кем я буду?

— Оперативником.

— Да не умею я этого.

— Научим.

Паузу подержал эдак многозначительно:

— Не понимаю я вашего настроения, Виктор Степанович... Мы вам стране служить предлагаем, а вы, я вижу, не очень обрадованы...

Тут я вскипел:

— А на заводе я кому служу? Чужому дяде? Нашей стране! Только тут я специалист, и пользы от меня больше!

Он нажимает:

— Вот что, Виктор. От наших предложений не отказываются. Ты же коммунист.

— Коммунист. Куда партия пошлет — там и стану работать. Только вот хочу вас спросить: вам сколько лет?

— Тридцать пять.

— И что окончили?

— Училище КГБ.

— Вот видите: училище, в тридцать пять уже майор. А меня еще обучить надо, и неизвестно, какой оперативник из меня получится, а мне двадцать девять, так я до майора, может статься, и до пенсии не дослужусь. А я — производственник, мне нравится работа на заводе.

— Конечно, тебя понять можно...

— Если понимаете — давайте по-хорошему разойдемся. И вы своему начальству объясните, что я не отказываюсь: просто хочу работать там, где умею. Пользы больше.

Тут наступает время на бюро горкома прибыть. Прихожу в горком; сижу в кабинете Тулиной Ольги Михайловны, заведующей промышленно-транспортным отделом, в разговоре с ней стою на своем: на заводе остаюсь.

Заглядывает Батанин Александр Данилович, спрашивает:

— Ну что?

Она:

— Не уговорила. Не хочет. Ни в какую.

— Ну, сейчас сам на заседании бюро горкома КПСС пусть и скажет.

Началось бюро. Коридор забит, на бюро по десять человек приглашают — по утверждению кадров. Подошла наша очередь. Заходим. Присаживаемся на стулья у стены. Вдали — большой стол, члены бюро горкома. Личные дела листают, переговариваются вполголоса. А мы все — кого утверждать должны: на директора завода, на главного инженера... Я сижу, простодушно жду, когда спросят, чтобы сказать: на заводе хочу остаться. А вместо этого вдруг слышу от первого секретаря:

— Все товарищи, всем спасибо, никаких вопросов, все утверждены. До свидания. Успехов в работе.

Встаем. Я на Александра Даниловича смотрю, а он улыбается, руками разводит — дескать, теперь уже все, решение принято, никаких попятных. Вот так я стал работником горкома партии.

Партийная работа — как это было

— Так в чем, собственно, заключалась партийная, горкомовская работа?

— А чем тогда, в шестидесятые, горком был? По сути — управленческая структура. Всю производственную политику определял. И в промышленно-транспортном отделе случайных людей не было. Производственники с соответствующим образованием. Через два года стал я заместителем заведующего отделом, еще через полтора возглавил его.

Работать приходилось вплотную с руководителями производств, заводов. Профильные министерства предприятиям планы спускали, задачи ставили, мы на местах осуществляли контроль за выполнением, помогали кадрами; если где что не ладилось — изучали состояние дел и готовили материалы на бюро горкома. Были заводы, что работали непосредственно под контролем ЦК, на такие обращалось особое внимание.

Планерки, встречи, совещания. Если была возможность съездить, посмотреть, где опыт интересный, я ездил: Челябинск, Свердловск, Оренбург. Молодой был, во все стремился вникнуть, все сам узнать. Никогда не говорил «знаю», если не знал: скажешь вот так, кивнешь, да сам в дураках потом и останешься! Не знаешь — узнавай! Стремись! Только так!

Реформа, которую похоронили

— Виктор Степанович, с середины 60-х началась «косыгинская реформа». Что она из себя представляла?

— Еще на октябрьском 1965 г. пленуме ЦК КПСС было принято совместное постановление ЦК и Совета министров СССР «О совершенствовании планирования и экономического стимулирования промышленного производства». В народе и прозвали: «косыгинская экономическая реформа».

В чем ее суть была? Добиться наиболее правильного, гармоничного сочетания жесткого централизованного государственного планирования с широкой хозяйственной инициативой предприятий и усилением экономического стимулирования. Прежде всего — в промышленности. Если простыми словами, отдельные предприятия могли бы гибко реагировать на спрос населения на те или иные товары, а люди — больше зарабатывать. И предприятия могли сами в Госбанке ссуды брать на развитие.

По тому времени, когда Госплан в масштабах СССР планировал производство всего, вплоть до последней нитки с иголкой да на пятилетку вперед, а план был законом для всех производственников, — революционная реформа. Если б до конца довели — уверен, к восьмидесятым и люди, и страна другими бы были.

— Вы участвовали в осуществлении реформы?

— И осуществлять пришлось, и производственникам объяснять, как работнику горкома. И ведь толк был: только за первый год реализации «косыгинская реформа» безо всяких дополнительных ассигнований полмиллиарда прибыли стране дала!

Вот только новый хозяйственный механизм по полной так и не заработал. И экономисты-теоретики назовут тысячу причин.

— А вы?

— Всего три. Первая — люди. Руководители предприятий, директора. Ведь при хозрасчете думать надо, работу перестраивать, а не просто кулаком по столу стучать. А кто у нас на крупных предприятиях директорами были? Да еще с военного и послевоенного времени сидели, по тридцать лет на одном месте, зачем им что-то менять?

Вторая причина — тоже люди. Госплан, масса институтов исследовательских. У них же почву под ногами колебали...

И третья — люди. Идеологи. Ведь это что ж выходило? На тех предприятиях, где директора посмелее, пограмотнее, отдача повыше, там и зарплата у рабочих и служащих поболее, да не просто, а в разы! Это как понимать? Под основы социализма подкоп? Как же тогда «равенство»? Вот и похоронили реформу.

А Косыгина убрать все же не смогли. Умный был человек. Впоследствии мне с ним дважды повезло встретиться. Государственный человек. Немногословный, скромный. Решит — как отрежет. Нам бы тогда побольше таких, да только...

Подпольная типография в комитете партии

Ко всякой новой технике я слабость питал. Прочел в журнале — диктофоны стали выпускать. Выписал, изучил инструкцию, начал с ним работать. Доклад наговариваешь, сразу машинистка перепечатывает, потом по напечатанному правишь, нужное добавишь, ненужное — вычеркнешь... Быстро и хорошо. И заходит как-то в машбюро Роберт Иванович; машинистка в наушниках по клавишам бьет, я рядом по тексту черкаю...

— Что это у вас тут за подпольная типография?

— Доклад заканчиваю.

— За день? — недоверчиво. — Да ладно...

Показываю на диктофон:

— Техника.

Улыбается:

— Ну-ну. Твори, молодежь!

А потом мне же поручения пошли: «первому» — доклад к майским, «второму» — к ноябрьским...

Инструктор с косой

— Извините за вопрос: а как материально?

— Нормальный вопрос. Правильно ставите. Мужик должен на семью зарабатывать! Точка. Так что честно скажу: материально было трудновато. Зарплата 130 рублей, рабочий день ненормированный, второй сын родился, Андрей — Валя с ним сидела. А подрабатывать, тем более работнику горкома — нельзя. Такие были нормы.

Но и здесь выход нашелся! Отец мой все лето шофером на сенокос, в село, а я брал отпуск — и к нему; вроде как отцу помогаю, отдыхаю и физическим трудом занимаюсь: сено стоговать — дело привычное. Вот и деньги дополнительные.

Назад, на производство

Понемногу я затосковал. Дела мне не хватало, настоящего, большого дела. В начале 70-х в Орске, кроме горкома, создали четыре райкома — по количеству районов; напряжение работы спало, а вот бумаги, говорильня пустая — множились. Кажется, сиди спокойно работай, секретарем станешь, а там и первым — главным человеком в городе... А я вместо того — тосковал. И серьезно подумывал подать заявление, уйти на производство, на завод.

Вспоминал часто, как ходил еще рабочим на смены, на свою установку. И это была радость — чувствовать особую атмосферу настоящего живого дела, и, пусть малую тогда еще, но — ответственность не только за себя, но и за весь завод, частью которого ты являешься и оттого — не можешь подвести товарищей, и оттого — должен сделать все, что можешь и даже не можешь!

И тут — случай. Счастливый. (...) В 1966-м под Оренбургом было обнаружено газовое месторождение. Громадное. Небывалое.

Но газ — его еще взять нужно, добыть. Сделать товаром. А там содержание сероводорода такое, что очистка специальная была нужна, то есть необходимо было строить газоперерабатывающий завод. У нас такого опыта не было. У французов был и в Канаде.

Это идея председателя Совета министров СССР Алексея Николаевича Косыгина — такой завод выстроить. Вопрос энергетической безопасности СССР. Вопрос будущего страны. Это сейчас всем понятно — есть Газпром, тогда все было по-другому, в экономике особенно. В газе нуждались промышленность и целые регионы — Татарстан, Самара, Москва. Энергетика — основа развития любой страны, а такой, каким был Советский Союз, — особенно.

— А началось-то как?

— Строительство уже затевалось, и вот мне звонок из Оренбургского обкома КПСС: «Приезжайте на совещание».

Ну, это вроде обычное дело. Но перед этим был телефонный разговор второго секретаря Оренбургского обкома с первым секретарем Орского горкома Клюшиным Робертом Ивановичем. И Клюшин меня не рекомендовал на должность директора завода! Потом, когда я уже работал директором, он приехал, посмотрел завод и сам мне об этом сказал, дескать, был неправ. Таким вот он был, и за это нельзя его не уважать.

Утром приезжаю в Оренбург, в обком. В кабинете — секретарь по промышленности Александр Григорьевич Костенюк, с кем мы вместе работали в Орске, а также заместитель министра газовой промышленности СССР Зайцев Юрий Васильевич. (...)

Он и предлагает:

— Виктор Степанович, учитывая ваш опыт и образование, решено предложить вам на выбор три должности: директора Оренбургского газоперерабатывающего завода, заместителя директора по общим вопросам — а общих вопросов, я вам обещаю, будет столько, что спать не придется! — или начальником производства. Ваше слово.

А я и не раздумывал:

— Начальником производства. Я же сам производственник, с завода начинал, ближе мне это.

Посидели, еще поговорили, а напоследок Зайцев и говорит:

— Вы правильно, Виктор Степанович, выбрали. На вашем месте я точно так же поступил бы. Производство — главное.

Так я был назначен начальником производства. Приехал домой, в Орск, сказал Вале, родителям. Жилья вначале в Оренбурге никакого не было.

— И где жили?

— Жить пришлось на первых порах мне — в гостинице при заводе, Вале с детьми — в Орске. А первое рабочее место — вагончик. Захожу — мусор, стекла мутные, полы не метены, стол не пойми чем завален. Я что, замечания какие-то стану делать или указания раздавать? Взял веник, ведро воды, тряпку... И — пошел все до ума доводить. А как еще? Мне что, совещания в такой обстановке проводить и задачи ставить? Навел порядок — и за работу.

«Я человек и того времени тоже»

Начальство идет врукопашную

Директор уехал, а меня как исполняющего обязанности главного инженера приказом оставили исполнять обязанности директора. И инженерские обязанности тоже на мне. Короче — все. Нужно было со строителями и монтажниками работать, площадки под оборудование готовить, специалистов подбирать, кадры расставлять, к людям присматриваться... Спал по четыре-пять часов, думал, потом отосплюсь — как бы не так! Все пять с лишним лет так и пошло, привык.

14 июля 1973 года приехали французские специалисты монтировать оборудование. Устроили прием, банкет в честь национального праздника Франции — Дня взятия Бастилии. Меня не пригласили. Для них я был новый и незнакомый еще человек. Помню, весь день до ночи ходил по цехам с начальниками цехов: что, когда, где, как устанавливать будем? Для себя сразу решил: смогу работать и людьми руководить только тогда, когда все сам досконально знать буду, каждый участок, каждого человека! Приехал в гостиницу за полночь, спать лег. В той же гостинице французов разместили, на первом этаже; а напротив — кафе, в котором прием проходил и банкет. И тут — такое!

Двое бывших руководителей объединения вывели в подъезд директора Лукьянова — поговорить «по-мужски». Уж что они там не поделили — не знаю, а только слово за слово и... «поговорили».

Утром приехал на завод к семи, к восьми приехал директор Лукьянов. Мне сказали, иду к нему на доклад: сидит за столом помятый, в черных очках. Спрашивает:

— Как дела на заводе?

Доложил.

Возвращаюсь к себе, меня в коридоре секретарша догоняет:

— Виктор Степанович! Вас к телефону! Начальник объединения, Вышеславцев!

Иду, беру трубку.

— Ты где? — спрашивает.

А у нас уже тогда у всего руководства спецсвязь была — и из машины можно было говорить, и откуда хочешь, а номер тот же. Отвечаю:

— На заводе.

— А этот... Лукьянов где?

— У себя в кабинете. Только что был у него с докладом.

— И как он себя чувствует?

— Вроде нормально, — отвечаю, а сам по голосу слышу: Вышеславцев кипит весь!

— А с мордой у него все нормально?!

— Да я особо не приглядывался...

— Ладно. Хватит дипломатию разводить. Прыгай в машину и — ко мне. Разговор есть. Да, ты дела директорские ему передал?

— Еще нет.

— И не передавай. Все. Жду.

Захожу в кабинет к Вышеславцеву, смотрю, он весь на нервах:

— Мать их! Устроили показательное выступление! Значит, так, принято решение: Лукьянова отстранить и этих двоих рукопашников — тоже, а ты возглавишь комиссию по этому инциденту. Понял?

Отвечаю:

— Я что — следственный орган? Есть комиссия по партдисциплине, по партконтролю, наконец...

Вышеславцев в меня взгляд упер:

— Отказываешься, значит?

— Отказываюсь.

Он паузу выдержал, говорит:

— Иди, посиди в приемной пока.

Через полчаса вызывает.

— Решение такое. Остаешься исполняющим обязанности директора. А там видно будет.

В тот же день министр газовой промышленности СССР, Оруджев Сабит Атаевич, всех троих уволил. И с работы, и из отрасли.

Кто мешает рабочему классу?

Курировал нас Вениамин Эммануилович Дымшиц — заместитель председателя Совмина и председатель Госснаба СССР. Личность легендарная, строитель опытнейший, все огни и воды прошел! Он еще в самые трудные военные годы был одним из руководителей знаменитой Магнитки — что тут добавить?! Все проблемы «на раз» понимал, во все вникал: выслушает внимательно, никаких нотаций, все запомнит, все сделает! Исключительный организатор, личность! Техникой помогал как никто — краны, трубоукладчики, бульдозеры, сварочные агрегаты — да все! Огромная его заслуга в строительстве, просто огромная!

— Общий язык находили?

— Всегда. Общее дело ж делали. Правда, с ним случай как-то забавный вышел: приезжает осенью — грязь непролазная, дожди. Дымшиц решительно:

— Пойдем на объекты.

А ему Задорожный Николай Иванович, начальник Оренбургэнерго-строя, предлагает:

— Надо сапоги надеть, без них никак.

Дымшиц губы поджал, отчеканил:

— Я в сапогах ходить не буду.

Так и пошел в туфлях. С тех пор к приезду любого начальства так готовились, чтобы ко всем объектам в ботинках спокойно можно было подойти. Это ведь тоже культура — и строительства, и производства, это еще и школа для нас, молодых руководителей, была огромнейшая.

Еще помню с Дымшицем такую историю. Работали у нас на строительстве и стройбат, и «химики» — вот заключенных у нас не было никогда, это факт. Жили в бамовских щитовых домиках, питались в столовых громадных — мест на пятьсот, ну да там все ели — и рабочие, и начальство, никакого различия. Когда Косыгин приехал, увидел в столовой кружки алюминиевые и миски, так всем всыпал — по первое число! Заменили на фаянс, готовили из хороших, доброкачественных продуктов, и чистота, само собой.

Так вот: суббота. Возвращались с объекта, налегке, все довольны, вечер теплый, весна... Вениамин Эммануилович и говорит:

— Зайдем в столовую, посмотрим, как кормят народ на таком объекте.

Идем. А на крылечке — двое в телогрейках. Сидят. Видят же, стервецы, человек двадцать начальников идет и — хоть бы что. Сидят. Думаю: что-то здесь не так! Пригляделся — точно: оба пьяные — в дымину!

Подошли, остановились — этих же не обойти, все крылечко заняли. Дымшиц смотрит на них, моргает.

Наконец один осознал, второго взвалил на себя и — бочком с крыльца, но не просто, а с достоинством эдак — и Дымшицу, и всем:

— Рабочий класс трудится, понимаешь, а тут ходят разные...

— Ну и как отужинали?

— Нормально отужинали, но смеху там было...

Предсовмина Косыгин

— С Косыгиным вы как встретились?

— С Алексеем Николаевичем Косыгиным встретился в первый раз в 1975 году в Оренбурге. Завод начали по-настоящему строить в 1973-м, а через два года первую очередь на проектную мощность вывели — 15 миллиардов кубометров газа в год и больше миллиона тонн конденсата. 700 миллионов рублей капиталовложений. Чтобы нынешним, кто помоложе, понятнее было — миллиард долларов. Да больше. А еще через год — вторую очередь запускали, еще на 15 миллиардов кубов.

И к 1975-му году вопрос важный встал. Нужно было решить: на какую мощность завод строить. Косыгин не один приехал, министров всех профильных привез. Ну и, понятно, ученые, геологи, Госплан, Госснаб. Всех.

Алексей Николаевич серьезный был человек, государственный. Шестнадцать лет работал председателем Совета министров СССР. Я его до этого только по телевизору видел.

Помню, один начальник обкомовский спросил меня тогда:

— Ну что, дрейфишь, Виктор?

Да никогда и ни перед кем я не пасовал! И тогда, и сейчас. Тут другое было. Волнение. Потому что — ответственность. За завод, за людей. Признаюсь, ночь не спал, сам все проверил. Не каждый день председатель Совета министров СССР приезжает. И не на каждый завод. Встретили, пошли по заводу, разговариваем. А Косыгин, он в курсе многого был. Посмотрел он все, вижу, доволен. Говорит:

— А наш завод лучше, чем в Канаде. Да и того, что во Франции.

И мне:

— Вы там были?

Отвечаю честно:

— Нет. Не был.

Меня ж никуда не отпускали: график строительства жесткий был. Вот такой был, невыездной.

Косыгин мне:

— Но вы хоть где-то были?

А что мне сказать?

— Нет, — говорю, — не был.

А министр мой, Сабит Атаевич Оруджев, рядом стоял. Косыгин ему укоризненно:

— Как так? Человек крупнейший в мире завод строит, руководит им, а что у соседей — даже не видел!

Министр (с таким характерным азербайджанским акцентом) мгновенно отреагировал:

— А-аффармляется, Алексей Николаевич.

Вот так первый раз благодаря Косыгину я побывал за рубежом. В Америке все заводы подобные объехал. И точно — лучше нашего нет. (...)

Потом совещание было в обкоме. Вопрос стоял серьезный: на какую проектную мощность завод выводить — на 45 миллиардов кубометров или на 60?

Алесей Николаевич Косыгин спрашивает:

— Сколько пробурили разведочных скважин?

Докладчик отвечает:

— Шестнадцать.

— Сколько скважин приток газа дали?

— Ни одна.

— Из шестнадцати — ничего?

— Ничего.

Этот разговор был как бы продолжением ранее начатого еще в Москве. Косыгин помолчал, подытожил:

— Принимаем решение: проектная мощность завода — 45 миллиардов кубических метров в год. Если пласт больше рассчитанного — хватит надолго.

Все. Решил — как отрезал. Больше к этому вопросу возвращаться не будем. И сегодня жизнь показала, насколько же был прав Алексей Николаевич. (...)

— У нас об Алексее Николаевиче как говорили? Суровый, дескать, необщительный. Суровый — потому что жизнь была суровая. А мне он импонировал. Улыбался редко, зато улыбка была — от души, от сердца. А почему хмурый, это я потом хорошо понял, когда сам стал премьером России. У председателя правительства всегда забот столько, что не до улыбок.

Алексей Николаевич Косыгин союзным наркомом стал в тридцать пять лет! Сталин разглядел в нем дар умнейшего организатора, назначив его уже в 1940 году заместителем председателя Совета народных комиссаров, своим замом. Государственную ношу взвалили на него нелегкую. Немного в истории нашей страны найдется руководителей такого масштаба. Смею так утверждать без обиняков и оглядок.

— И что вас больше всего в нем привлекало?

— Когда познакомился с ним, поразился тому, насколько глубоко он вникал в проблему. Очень конкретный человек, немногословный. В каждой промышленной отрасли есть своя специфика — так вот, Косыгин очень быстро улавливал главное, опорное, и вычленял то, что нужно сделать в первую очередь, формулировал это главное, превращал в цель для работы всего коллектива. И что важно, постоянно держал под контролем свои указания.

Ключ от Оренбурга в руках газового начальника

Он ведь не просто ходил по цехам, знакомился с производством, людьми, что-то расспрашивал и смотрел, но и сразу обращал внимание на самое слабое звено в технологической цепочке — на то, что и нас беспокоило. Не буду вдаваться сейчас в специфические подробности, не в них суть. Но повторюсь: это был человек высокого государственного мышления, который очень много сделал для Советского Союза.

Хорошие задумки были у него по преобразованию страны. Помню, какой тогда был всплеск в стране, особенно среди хозяйственников, среди специалистов, когда начали вести разговор о реформах. Алексей Николаевич не молчал, он докладывал на съездах партии, на пленумах ЦК, что нужно для экономики, для страны. Те, кто был, как говорится, в теме, понимали, что если мы не начнем преобразовывать экономику, далеко не продвинемся.

По всей видимости, Косыгин понимал, что трудно, конечно, совместить существовавший советский социалистический строй и рыночные, конкурентные отношения, которые подразумеваются и выстраиваются на частной собственности. Одно другое отрицало. Но Алексей Николаевич видел: страна на голом энтузиазме людей долго не продержится, необходимо основательное реформирование экономики.

И он пошел на это. За что и пострадал. (...) Это теперь я знаю, как обходились с Косыгиным, которому попросту не дали сделать экономический рывок. Он, по всей видимости, нутром чувствовал, что не политика должна быть впереди, а экономика... Да и ревность генерального секретаря ЦК КПСС к растущему авторитету премьера, наверное, сыграла роль. Грустно все это...

Косыгин был личность. Редкий человек.

Оренбург горит?!

Как-то вечером сижу в кабинете — а там окно громадное, весь завод как на ладони. Вижу — всплеск, дым, хлопок, бросаюсь в машину и на завод — люди навстречу бегут, через забор лезут — а ворота же открыты — видят, а скорее всего, с испугу ничего не видят. Вот что такое паника!

Обошлось. Аварию быстро устранили. Во всем, конечно, присутствует человеческий фактор. Нельзя с агрессивными средами запанибрата.

А перед сдачей третьей очереди на заводе произошла серьезнейшая авария — настоящая катастрофа. Мы в это время со специалистами были далеко от завода, примерно в 150 км, на границе Оренбургской области с Башкирией, где решали вопросы по строительству конденсатопровода Оренбург—Салават.

Возвращаемся уже ночью, километров почти за сто видно — зарево над горизонтом!

— Что такое? Оренбург, что ли, горит?!

Говорю водителю:

— Жми!

Ночь, зарево все ярче, вполнеба; слышно по рации: «Четвертый! Четвертый!» — это мой позывной был. Но четкой связи нет.

Взбираемся на возвышенность, пытаюсь связаться:

— Я четвертый, я четвертый, докладывайте!

Нет связи!

Едем дальше! Выскакиваем на следующую возвышенность.

— Я четвертый! Что у вас?!

Диспетчер-женщина зуммер слышит, а меня явно не слышит, но поняла — сквозь плач, скороговоркой:

— Взрыв у нас, пожар на заводе!

Ничего толком не понять, только снова плачет.

Ну, водитель выжал все, что машина может! Подлетаем к городу, вижу — пламя вверх метров на пятьдесят, рев!

А тут — переезд, поезд, шлагбаум.

Проскочили перед поездом и — на завод!

Одна технологическая установка вся в пламени, словно факел громадный, пылает! Все горело — емкости, конденсат, сжиженный газ... Слава Богу, обошлось без жертв, из людей никто сильно не пострадал.

Остановили не то что установку, где произошла авария, — весь завод! Нужно было разобраться, понять, что произошло, причины, ликвидировать аварию прежде всего.

А уже третья очередь завода строилась — оттуда людей снял, и на ремонтные работы. И они не подвели: рабочие завода, строители, монтажники, инженеры — все! Работали круглосуточно.

Никто лучше наших людей не может так! Никто! За государственное как за свое болели. А оно и было свое: своими руками, своим умением и умом выстроенное. Восстановили все в кратчайшие сроки, дали газ потребителям.

— Но последствия были?

— Да. Вызывают нас с начальником объединения Вышеславцевым Юрием Федоровичем на коллегию министерства. Вопрос об аварии. Комиссия уже поработала.

Коллегия была назначена на двенадцать часов, приехали мы где-то к десяти. Захожу к заместителю министра по капитальному строительству.

— Тебе чего? — спрашивает.

— Да вот, вопросы, проблемы со строительством есть, по третьей очереди, с фондами — порешать надо.

А он мне сразу в лоб:

— Какие вопросы?! Да тебя снимут сейчас — и хорошо, если только снимут! А ты — «вопросы решать»...

Конечно, понимал, что все может быть. И не только из директоров попрут, но и партбилет на стол или чего похуже. Комиссия бумаг гору нашила.

Но — стою на своем:

— Снимут — значит снимут. Но вопросы решать надо? Надо. Вот и давайте.

Проработали с ним до самой коллегии.

На коллегии сидим, слушаем текущие дела. Потом подошел наш вопрос, министр Оруджев спрашивает:

— Вопрос об аварии на Оренбургском газоперерабатывающем заводе. Кто будет докладывать?

Встаем оба — я и Вышеславцев.

Говорю:

— Я директор, мне и докладывать.

Министр молча кивнул.

Вышел, вынул из папки фотографии — что было сразу после аварии и что — после восстановления, положил перед министром, а сам за трибуну. В зале — тишина гробовая.

И тут голос Сабита Атаевича — характерный, с акцентом:

— Оренбургский завод у нас в отрасли значимый. Самый крупный в Европе... Вот Черномырдин... Он из парторганов к нам пришел. Признаюсь: не хотел его назначать. Не хотел.

И — пауза. Тишина такая, что упади карандаш на пол — выстрелом бы показался.

— Не хотел. Думал, партиец, будет всех нас жизни учить, как надо, как не надо... А он оказался малоговорящим... И дело знает.

Фотографии всем показывает:

— Вот что было. И вот что стало.

Помолчал, спросил:

— У кого есть вопросы к Виктору Степановичу? Нет? И у меня нет. Садитесь.

Вот так и завершилась коллегия.

«Земляк» из Франции

В 2009-м ушел из жизни великий француз, писатель Морис Дрюон. Ему было за девяносто. Ветеран войны — участник движения Сопротивления, активный участник политической жизни послевоенной Франции, соратник де Голля и Помпиду, друг Миттерана, он прожил долгую, насыщенную событиями жизнь.

Так вот, однажды Черномырдина познакомили с Дрюоном. Это случилось во время поездки Виктора Степановича во Францию, когда он работал послом на Украине. Потом он рассказывал в своей неповторимой манере: «Надо же, оказывается, Дрюон жив! И к тому же еще мой земляк. Его отец — из Оренбурга».

Виктор Степанович пригласил «земляка» посетить родину предков. Тот, несмотря на возраст (ему тогда было почти 85), живо откликнулся и в том же году, осенью 2003-го, эта поездка состоялась.

Сказать, что писателю поездка понравилась — значит ничего не сказать. Месье Дрюон был просто ошеломлен. На Оренбуржье его принимали ну чуть ли не как национального героя. По-русски, с размахом! Очень радушно. Он узнал много интересного об этом крае, его истории, о своих корнях. Оказалось, семья его бабушки была очень состоятельной и известной в Оренбурге, а дедушка имел врачебную практику в городе. Они вместе с детьми, среди которых был будущий отец писателя, навсегда покинули родину в 1908 году.

Почти через сто лет их внук Морис, находясь на гостеприимной уральской земле, имел много приятных встреч... На одной из них, особенно теплой встрече с учащимися сельской школы (это было, конечно, в Черном Отроге), местный глава администрации, приветствуя Дрюона, подчеркнул, что его приезд всколыхнул общественность, люди стали искать его книги и читать. Присутствующий Черномырдин тут же поправил выступающего: «Перечитывать!»

Дрюон был в восторге. В своих мемуарах он так вспоминал о посещении России: «Какое путешествие, какой прием, ставшие для меня — в том возрасте, когда радостей уже и не ждешь, — одним из прекраснейших мгновений моей жизни!

В Оренбург меня привез Виктор Черномырдин, бывший премьер-министр посткоммунистической России, создатель энергетического гиганта Газпром, выдающийся выходец из этого региона!»

И далее: «Есть ситуации, которые толкают к нескромности. В дорогой для меня России нет дома, конторы, института или магазина, где — куда бы я ни зашел — мне бы не протянули для автографа экземпляр моей книги, часто ветхий от зачитанности. Случалось, полицейские отдавали мне честь, когда я проезжал на машине мимо. Оренбург принял меня как сына, вернувшегося домой. Я и моя жена были завалены подарками, среди которых были и пуховые платки с чудесными узорами, которые вяжут с уникальным, ни с чем не сравнимым искусством оренбургские женщины. Приемы следовали один за другим... к счастью, водка в Оренбурге одна из лучших в мире благодаря чистоте воды. Вероятно, только благодаря своим русским корням я смог выдержать такой режим» (Maurice Druon. L'Aurore vient du fond du ciel. Paris, 2006).

Ну что, «прэдатель»?

В 1978 году мы готовились сдавать третью очередь. Работа — в самом разгаре, и тут вызывают меня в Москву, в ЦК КПСС. Принимает заведующий отделом тяжелой промышленности ЦК КПСС Иван Павлович Ястребов. Строгий человек, немногословный, решительный. Его называли «совесть ЦК». Никогда ни перед кем не гнулся, свое мнение имел, специалист был первоклассный. Металлург. С ним я был знаком — он бывал у нас на заводе. И — без предисловий:

— Виктор Степанович, вы работали в аппарате горкома, теперь и производственный опыт имеете. Поэтому предлагаем вам поработать в ЦК партии. В секторе нефтегазовой промышленности. В моем отделе.

— Да как же так, мне же завод достраивать еще, третью очередь запускать...

— Без вас пустят.

— А завод?! Иван Павлович, если можно, оставьте на заводе. Я же там знаю все, я там нужнее!

— Виктор Степанович, в ЦК лучше знают, где вы нужнее!

Тут звонит Долгих Владимир Иванович, кандидат в члены политбюро, секретарь ЦК по промышленности. Иван Павлович ему в трубку:

— Нет, не соглашается. Считает, ему там больше подходит.

Улыбнулся, на меня посмотрел:

— Конечно, объясню.

Говорит мне:

— Вот видите, Виктор Степанович. Надо. Партии надо.

— Понял. Разрешите хоть третью очередь сдать...

Головой качает. А видно — по лицу понял, как мне грустно.

— Надо, Виктор Степанович.

Спрашиваю:

— Что доложить моему министру?

— Ничего не надо докладывать. Вас вызывали в ЦК по делам на заводе. Будет нужно — мы его сами проинформируем.

Но Оруджев, конечно, узнал. Куда звонил, с кем говорил — неизвестно, но меня отстоял до пуска третьей очереди. Запустили мы ее в конце ноября 1978 года. Сдали завод.

Министр мне звонит вечером:

— Ну что, «прэдатель»?

— Что я тут решаю? Вы же все сами знаете...

— Э-э-х... Зачэм завод покидаешь?! Такой завод! Таких нет нигде в мире и долго еще не будет! В ЦК — штаны протирать... Зачэм тебе это все?

— И что вы ответили?

— Я и сам ответа не знал. Ведь завод для меня... Я даже не работал на заводе — я жил им! У детей в школе не побывал ни разу — спасибо Вале, все на себе тянула. Бывало, приедешь с завода уже ночью, смотришь по обуви — кто-то в гости приехал, ну не будить же... Тихонечко пройдешь, уснешь часа на четыре — и снова на завод; кто приезжал — брат с женой, сестра — только потом от Вали и узнаешь. Для меня завод — это и величайшая ответственность, и гордость!

«Застой» — справедливо ли название?

В экономике СССР утвердилась жесткая планово-административная система. Она является весьма жизнеспособной в период кризисов или войн, тем более что в такое время подкреплена системой карательных мер «режима военного времени»: невыполнение приказов, установлений, воровство, спекуляция караются строго и решительно. Есть у плановой экономики свои преимущества и при освоении стратегических проектов — таких, как авиация, космос, оборонная промышленность, при реализации масштабного освоения сибирских месторождений нефти и газа, когда все силы и средства, включая финансовые, интеллектуальные, трудовые ресурсы страны, направляются на необходимый участок.

Но жизнь простых людей, граждан, складывается из необходимых вещей: жилья, одежды, продуктов питания. Все это в конце 70-х — начале 80-х годов стало именоваться одним словом: «дефицит».

Согласно экономической науке, в легкой и пищевой промышленности происходит самый быстрый оборот капитала; произвел, продал, получил прибыль, вложил прибыль в новый цикл производства и — новый оборот. Так и есть. Именно поэтому классический западный капитализм развивался в первую очередь с легкой и пищевой промышленности.

А у нас? Казалось бы, планово-административная экономика идеально подходит для общественного производства — без кризисов перепроизводства: можно учесть и что, когда, где производить, и платежеспособный спрос населения... Но для товаров легкой промышленности это означает, что планировать и производить нужно очень точно, по миллионам наименований продукции, по ценам, по срокам выпуска, по моде, наконец... Рассчитать же это практически невозможно.

Косыгинскую реформу свернули. Производитель был заинтересован в выполнении плана любой ценой, но качество и ассортимент выпускаемой продукции контролировать было практически невозможно, ведь не зря же был введен индекс «Знак качества», чтобы хоть как-то заинтересовать производителя дополнительной оплатой за этот показатель, — зарплата, или, как тогда выражались, получка, выплачивалась за «вал».

Многие предприятия легкой промышленности в огромных количествах производили вещи — «костюмы», «пальто и обувь», не обладавшие важнейшим свойством товара, — потребительной стоимостью, то есть способностью товара удовлетворять ту или иную потребность покупателя.

И это в ситуации, когда спрос на такой товар — качественную одежду и обувь — был очень значительный и вполне платежеспособный. Спрос этот заметила и сумела отчасти удовлетворить так называемая теневая экономика — «цеховики», по-тихому «строгавшие» джинсы под «Вранглер» или кроссовки под «Адидас», и «торговая мафия», торговавшая из-под прилавка магазина или склада втридорога «дефицитом» — реальными джинсами, пальто, обувью известных торговых марок, закупавшихся правительством за валюту, вырученную от продажи нефти и газа. Но социальная напряженность не только не снижалась — скорее усиливалась.

Положение с продовольствием было также плачевным. Нет, никто не голодал: хлеб был дешев, его было много, но продовольственную пшеницу в определенных объемах закупали в Канаде и США!

Некоторое время Виктор Степанович слушал наши рассуждения, а потом подключился сам — да как!

— Да. Качество питания людей было не на очень высоком уровне. Но вот с чем я категорически не согласен: то время, а это 70—80-е годы теперь уже прошлого века, с чей-то легкой руки заклеймили как годы застоя. Так ли это было?

Ошибки были. Ошибки в оценках и принятии решений руководством страны. Но в то же время бурно развивалась ракетно-космическая техника, авиационная, атомная, судостроительная, нефтяная и особенно газовая промышленность. Были открыты, обустроены крупнейшие месторождения нефти и газа в Западной Сибири.

В труднейших климатических условиях проложены мощнейшие магистрали газопроводов и нефтепроводов, в короткие сроки построены отечественные металлургические заводы по производству труб большого диаметра, машиностроительные заводы по производству оборудования для нефтяной и газовой промышленности, которые страна традиционно закупала за рубежом.

И этот список можно продолжить. А какие промышленные комплексы построены именно в те годы! Крупнейший газохимический Оренбургский комплекс; заложен и был введен Астраханский комплекс; практически закончили строительство Байкало-Амурской железнодорожной магистрали (БАМ). Гигантские стройки, а были и десятки и сотни менее крупных.

Необходимо отметить, что в то же самое время геологами страны открыты крупнейшие месторождения рудных и нерудных полезных ископаемых. И что самое главное, мы не просто предполагаем, а адресно знаем где, сколько и что имеем. Если наш великий ученый России М. В. Ломоносов предсказал, что в будущем Россия будет прирастать Сибирью, в чем он не ошибся, то отношением и пониманием руководителей государства наша страна на сегодня и на ближайшие столетия обеспечена всеми необходимыми ресурсами. Нам практически ничего не нужно закупать, просить, тем более отнимать у кого-то.

— Но что-то нам нужно?

— Нам просто нужно по-хозяйски, грамотно научиться всем этим богатством распорядиться в новых рыночных условиях.

Поседевший инструктор ЦК

Меня утвердили инструктором ЦК. Проработал я в этой должности более трех лет. Это был, может быть, самый трудный период в моей жизни — работа в ЦК КПСС.

Кто такой инструктор? И не партийный, и не хозяйственный работник. Это рабочая лошадь. Прежде всего должен быть профессионалом в своем деле. Это человек, который только готовит материал. Он должен знать свое направление, порой узкое. Я вел свое же министерство газовой промышленности, да и то не все министерство, а часть главков. Но это настолько было не мое...

После кипучей работы завода, где разворачивалось мощное строительство... Достаточно сказать, что на комплексе в предпусковые периоды до 11 тысяч одних монтажников работало! Это гигантская стройка — и вдруг меня берут, срывают... И сажают в кабинет на двоих. С такой большой, кипучей работы меня посадили на бумажки... Поседел за эти годы. И все не мог никак смириться. Это было страшно тяжело. Это все равно, что коня призового взять, на полном скаку остановить — и в стойло! Повторяю, поседел именно там — не на авариях заводских, не когда дни и ночи напролет носился по стройплощадкам и заводским корпусам — там, в тихом здании на Старой площади. (...)

Тосковал. Не моя работа, не для меня. Обстановка другая. Другая жизнь, другие правила. Столица, одним словом. Вспоминается такой случай. Валина мама, которая долгие годы жила с нами, еще с Орска, как-то заболела. Вызываем «скорую». А я как работник ЦК прикреплен к Четвертому главному управлению Минздрава СССР. Врачи приехали, но когда узнали, что больна моя теща, замялись. Оказывается, на обслуживание имели право, помимо меня, жена и дети — и не более. Мне это и в голову прийти не могло. Врач — старший бригады понял мое состояние. Распорядился, послушали ее, выписали лекарства, но этот случай запомнился навсегда. Ну не дикость — мне можно, жене можно, а маме жены, больному, пожилому человеку — нельзя?

Партия — это система

— И что же вам дала партия?

— Никогда не отказывался я от своего прошлого. Не только я — все мое поколение начинало с пионерской организации, комсомола. Многие были членами партии. Зачем отказываться от своего детства, своих корней? Тем более что я готов повторить: все, чего добился в жизни, — это благодаря так называемой партийно-производственной школе и в том числе самой партии. Партия для нашей страны была не только и не просто политической руководящей организацией.

Партия — это система. Прежде всего в подборе кадров, их подготовке. Большое внимание уделялось воспитанию чувства ответственности. И неважно, секретарь ты парткома или хозяйственный руководитель. Очень мощная, отработанная система в подборе руководящих кадров, чего нет в полной мере в стране сейчас и от чего мы зачастую страдаем. Мы ведь больше страдаем не оттого, что не знаем, что делать, а от отсутствия толковых руководителей, которые бы понимали как сделать и умели это сделать.

В СССР люди были теплее

— Вы так тепло говорите о прошлом, даже о том времени, когда вам было трудно... Жалеете о нем?

— Вопрос сложный, и ответить на него однозначно не получится. Я человек и того времени тоже и по сути дела состоялся и чего-то достиг именно в советскую эпоху. По крайней мере вся моя деятельность, вся моя жизнь всегда была связана с очень ответственной работой, и я не могу сказать, что мне сегодня хотелось бы хоть что-то изменить именно в моем прошлом, даже если бы была такая возможность.

Отношения между людьми были, несомненно, теплее, и тому есть простое объяснение: не довлел вопрос, что будет завтра. В СССР людям был гарантирован минимальный уровень жизни, не было неопределенности. Раньше люди мало задумывались о своем будущем, поскольку знали, что здравоохранение бесплатное, образование бесплатное, и вообще все было доступно независимо от происхождения и социального положения. Но если быть объективным и исходить из моего жизненного опыта, а ведь мне есть с чем сравнивать, могу сказать, что для человека, который очень хочет чего-то достигнуть в жизни или же просто хорошо жить, сейчас возможностей намного больше.

Если раньше все зависело от многих факторов и было далеко не просто, то сегодня качество вашей жизни зависит прежде всего от вас самих. Причем это касается как каждого простого человека в отдельности, так и руководителей, особенно руководителей крупных компаний, поскольку сегодня их практически ничего не сдерживает.

Главное качество сталинского наркома

А председатель Госплана Байбаков Николай Константинович? Для меня — вообще непререкаемый авторитет. Он нефтяник, человек и руководитель от Бога. Воспринимал нефтяную промышленность как альма-матер.

— Знаем, что вас связывали теплые человеческие отношения...

— Уникальный был человек. Тем более что и судьба его не баловала. Его понижали в должностях, «ссылали» в регионы. А он и на новых местах выполнял гигантскую работу. Очень много сделал для страны. Николай Константинович охотно откликался на новое, искал это новое не боялся экспериментов, не боялся ошибиться в работе. Байбаков и Косыгин — люди одной эпохи и как руководители состоялись при Сталине. Байбаков к тому же долгое время работал под началом Берии.

Николай Константинович много мне рассказывал о том времени. Когда Сталин брал его на работу наркомом нефтяной промышленности, задал вопрос:

— Товарищ Байбаков, сядьте и напишите, какими чертами должен обладать советский нарком.

Николай Константинович написал примерно следующее: «Он должен быть честным, целеустремленным, высококлассным специалистом и т. д.» Сталин посмотрел и сказал:

— Все это верно. Но вы не написали главного: советский нарком должен обладать «бичьим» здоровьем.

Байбакову в ту пору было чуть больше тридцати лет.

А позднее, во время войны, когда немцы рвались на Кавказ, к нефти, и было ясно, что Кубань не удержать, наркома Байбакова пригласил товарищ Сталин и сообщил следующее:

— Кубань нам придется оставить, но нужно все сделать, чтобы немцы не смогли организовать на промыслах добычу нефти. Вы должны все для этого сделать. Если же немцы смогут запустить промыслы и начать добычу нефти, мы вас расстреляем. Но когда мы освободим Кубань и при этом не сможем запустить промыслы, нефтяные скважины и организовать добычу нефти, мы вас тоже расстреляем.

Другой случай, уже после войны. Николай Константинович должен был лететь в командировку, но неожиданно слег с высокой температурой. Домой ему позвонил маршал Берия. Николай Константинович лежал в постели, трубку взяла жена:

— Где Байбаков? — с узнаваемым акцентом спросил Берия.

— Он не может подойти... Лежит, высокая температура.

— Коммунист не может, не имеет права болеть! — рявкнул Лаврентий Павлович и повесил трубку.

Нарком Байбаков вылетел в командировку в тот же день.

Слова вождей оказались пророческими. Николай Константинович Байбаков прожил долгую, трудную, полную свершений жизнь и скончался совсем недавно, в 2008-м, на 97-м году.

Рейгану не сдались

В 1982 году Оруджев Сабит Атаевич скоропостижно скончался. Новым министром стал Василий Александрович Динков. Вскоре Виктора Степановича назначили заместителем Динкова. (...)

— Итак, вы вернулись на производство...

— Да, в родную отрасль.

— «В атмосферу нефти и газа»?

— На живое дело. Тогда ведь страна колоссальный проект поднимала — газопровод Уренгой—Помары— Ужгород. Очень мощный проект: он выводил страну к новым перспективам, связывал нас с Западной Европой; больше скажу: привязывал к нам Западную Европу!

Еще один был проект, параллельный, назывался «Газ—трубы».

— Многие тогда потешались: «Им — газ, нам — «труба»!

— Зубоскалить всегда легче, чем дело делать. В суть вникать. А «умников» в России всегда хватало...

Вот те же американцы сразу поняли: для них этот проект — определенная утрата влияния, если мы напрямую с Европой сотрудничать станем! Еще президент США Рональд Рейган пробил законопроект о запрещении поставки нам труб как стратегического товара. Эмбарго. И что? Сдались мы? Нет. Для нас это, напротив, толчок был мощный: построили и свой трубный завод, и завод по производству газоперекачивающих станций! Пермь, Куйбышев... Мощь была такая! Кто нас мог остановить? Никто!

И газопереработку развивали свою: и в Узбекистане — Мубарекский комбинат, и в Тобольске, и в Уренгое, на основе газового конденсата.

Тысячи километров над Сибирью

— Так начался для вас Тюменьгаз-пром. По вам была работа?

— Работа не просто захватила — песня, а не работа! Величайшее было удовлетворение, радость! Я словно на волю вырвался!

Тюмень, областной центр — база была. Оттуда на баржах доставляли оборудование, краны, экскаваторы, трубы, по зимнику вездеходами — в Надым, Уренгой (он тогда только строился).

А расстояния какие! От Тюмени до Уренгоя — чуть меньше, чем от Тюмени до Москвы! И весь Тюменьгаз-пром, вся Западная Сибирь — как одна громадная стройка! В одной Тюменской области было шесть главков строительных и три эксплуатационных: нефтяной, газовый, геологический. Все завязано на одно: газ и нефть — стране! Условия суровейшие. Север особую ответственность на людей налагал, не терпел слабых. А потому те, кто приехал, поработал, остались — им было самое большое доверие! Только на доверии — к каждому инструктора не приставишь, расстояния-то огромные! (...)

Первое открытое месторождение газа — Медвежье — самое крупное. Владислав Стрижев — он в Надыме легендой был, легендой и остался — с первых колышков, с палаток. Сильный человек, неуемный по натуре! Валерий Ремизов — тоже с самого начала, он у меня отдел добычи возглавлял. В Уренгое — Иван Никоненко, Рим Сулейманов, они Уренгой начинали с нуля! В Сургуте — Яковлев, Рафиков, Тушкин. Силой, волей, упорством всех этих людей и еще тысяч и тысяч поднималась Западная Сибирь! Пришлых руководителей на Север не очень брали: все друг друга знали, годы вместе работали.

И работал я там просто с упоением! Ни выходных, ни праздников, ничего — напряжение огромное, сутками на объектах; бывало, в день по восемьсот, по тысяче километров наматывал...

— Вертолетами?

— Когда вертолетами, когда самолетами. По всей трассе от Уренгоя до Свердловска через каждые сто двадцать километров — компрессорные станции; план повышали; задача — наращивать объемы добычи, и — летишь... На каждой — совещание: какие вопросы, что мешает, чего не хватает, чем помочь... Трассы, Тюмень, Москва, снова трассы... У нас уже тогда и свои самолеты были, и вертолеты — иначе нельзя было. (...)

Я был, наверное, самый высокооплачиваемый руководитель во всем Советском Союзе тогда! Специалистов снова отовсюду привлекал — Оренбург, Башкирия, Украина... Не успевали учить! Но, как и в Оренбурге, даже с образованием, сначала — на рабочие места, с самых азов, только потом — руководство, инженерная должность!

И — никаких поблажек: Северу нужны люди сильные, устремленные, надежные!

— А отдыхать удавалось?

— Какое там... Как я люблю охоту! И тогда любил, и всегда. Так за время работы в Тюменьгазпроме ни разу, не единого разу не выбрался! Хотя, кажется, все под рукой. И охота там сказочная — на волка, на лося, на гуся — ни разу не смог себе позволить! Потом уже ездил.

— Но результат от работы...

— Был. В 1984 году Тюменьгазпром достиг рекордной добычи — 1 миллиард кубометров газа в сутки. Это по Тюмени и по Тюменской области. В сутки! Миллиард! Только тот, кто там был, в полной мере поймет, что это такое! Сколько труда вложено!

Министру нашему, Василию Александровичу Динкову, 24 декабря 1984 года 60 лет исполнилось — юбилей. Получается, и мы ему подарок сделали. Он получил Героя Социалистического Труда — заслуженно, полностью заслуженно! У нас в министрах все Герои были. Первый министр газовой промышленности Кортунов Алексей Кириллович — Герой Советского Союза, он вместе с известным писателем, тоже Героем Советского Союза, В. В. Карповым воевал; Оруджев Сабит Атаевич — Герой Соцтруда. Теперь — Динков.

С американским госсекретарем не согласен

— Государственный секретарь США Мадлен Олбрайт как-то сформулировала: Сибирь-де и ее ресурсы — общечеловеческое достояние и все должны ими пользоваться.

— Да? Сильно умные некоторые... Где они были, когда мы Север осваивали?!

Могу вам еще кое-что рассказать о том, что такое Север. В самый разворот работ на Уренгое — а работа продолжалась при любых климатических условиях — мы с заместителем министра Миннефтегазстроя Шмалем Геннадием Иосифовичем наметили вылететь на строящуюся Уренгойскую, самую северную, УКПГ-15. Мороз минус 49—51. Приезжаем в аэропорт к вертолетам. Летчик говорит:

— При такой минусовой температуре лететь нельзя, может произойти охрупчивание металла, и винт может отлететь.

А двигатели еще не заглушены. Говорю:

— Ну, у тебя же крутится винт, не отлетел же...

— Ну, крутится...

— А ты сам как считаешь? Честно.

— Можно полететь, рискнуть.

— Ну, раз можно — мы и полетим.

Все, что возможно было надеть на себя, — все надели. Небольшой ветерок — метр в секунду — еще минус 2 градуса дает. Прилетаем туда. Нас встретили. Там — минус пятьдесят три, а это еще севернее Уренгоя километров на 180.

Вышли на снег. Снег, как асфальт. Смерзшийся. Ветер насквозь пронизывает, и такое ощущение, что ты идешь голый. Продувает крепко. Подходим туда, где смонтирован только каркас. Как раз варили входные шлейфы. Сделано брезентовое укрытие. Выходит бригадир сварщиков в фуфайке. Грудь нараспашку.

Я ему говорю:

— Ты ж сейчас заледенеешь! Давай хоть куда-то нырнем. Давай вон хоть в будку.

А он отвечает:

— Да ничего, там то же самое, это только от ветра укрывает.

И мы стоим, разговариваем. Мы одеты во все, что на нас можно было надеть меховое, а он в фуфайке, грудь нараспашку. Краснючий, и у него перчатки обычные, нитяные. Чтобы он, сварщик, мог работать. Поговорили. Он все доложил нам с Геннадием.

Сели в машину, и я спрашиваю:

— Слушай, сколько же надо выпить, чтобы вот так на морозе?

А Геннадий отвечает:

— Он вообще непьющий. Этот бригадир еще и стихи пишет. И на его стихи песни есть. Это уникальная личность.

Вы можете себе представить: в минус 50 он — в фуфайке и грудь нараспашку!

Назначить министром газовой промышленности СССР

Первое впечатление от личного знакомства с Горбачевым — обаятельный, улыбчивый.

— Заходите, — говорит. Посмотрел на меня:

— Такой молодой — и уже в министры!

Берет трубку, звонит Тихонову Николаю Александровичу, он тогда председателем Совета министров СССР был:

— У меня тут два кандидата, примите.

Идем к Тихонову представляться, как положено. Он спрашивает:

— А что, Виктор, с первым замом, Маргуловым, напрягов не будет?

— У меня — нет.

— Ну и хорошо.(...)

Вечером приехал домой, все думаю — как еще решат, когда... Включаю программу «Время», а там диктор читает: «Принято постановление ЦК и Совета министров СССР освободить от занимаемой должности министра нефтяной промышленности Мальцева и министра газовой промышленности Динкова...»

Мне потом Динков рассказывал: брат его старший тогда уже был на пенсии, в Краснодаре жил, ту программу «Время» тоже смотрел; как услышал «освободить от занимаемой должности Динкова» — за сердце схватился, сознание стал терять... пока следующая фраза не вернула его к жизни: «Назначить министром нефтяной промышленности СССР Динкова Василия Александровича, министром газовой промышленности СССР Черномырдина Виктора Степановича».

Очаровательный генсек

Грозными были экономические последствия «антиалкогольной кампании». В XI пятилетке госбюджет получил акцизов от алкогольной монополии 169 миллиардов рублей! Так что первый и непосредственный результат — государственный бюджет стал недополучать ежегодно около 34 миллиардов рублей. Чтобы было понятно — в тогдашних сопоставимых ценах это больше 34 миллиардов долларов! «Полетели» социальные программы, детские... Но гораздо хуже было второе следствие: эти миллиарды никуда не делись, «употреблять» ведь не перестали. Эти миллиарды перетекли в теневую экономику и стали материальной основой экономики криминальной; на «пьяных деньгах», в частности, и выросла, как на дрожжах, организованная преступность. (...)

Антиалкогольная кампания почти на треть подрезала доходы бюджета. Космос забирал львиную долю: американцы нас переиграли, заманили в «звездные войны» — дорогущую программу: одно создание «Бурана», аналога американского «Шаттла», в миллиарды и миллиарды обошлось... Сейчас же остатки того «Бурана» ржавеют....

А американцы нанесли по СССР еще один серьезный удар: договорились со странами ОПЕК, и цена барреля нефти в 1988 году упала с 30 до 12, а потом и до 8 долларов! Мингазпром остался чуть ли не единственным источником валюты; еще и распродавались золотые запасы СССР. (...)

А что делал Виктор Степанович Черномырдин в «судьбоносные», как тогда было принято говорить, годы? Об этом был наш долгий, не на один вечер, разговор с ним.

— Министром газовой промышленности СССР я был назначен в феврале 1985 года. А в марте новым генеральным секретарем ЦК КПСС был избран Михаил Сергеевич Горбачев.

К середине 80-х всем уже было ясно: пора жизнь улучшать, но как? Поняли к тому времени, присмотрелись и увидели, что «гнилой» Запад живет по несколько иным законам, и люди там живут по-другому. Как бы крепок ни был железный занавес, а стали слышать и видеть, сравнивать, задумываться. Вроде жизнь улучшается — а она и улучшалась по сравне-нию с пятидесятыми, шестидесятыми, — а если по-другому спросить: по сравнению с чем и с кем? Фильмы шли в кинотеатрах французские, итальянские — люди не слепые, видели, как живут там, обсуждали...

Впервые подобные вопросы я услышал, между прочим, не в вагоне поезда, а в ЦК, в середине восьмидесятых годов. Жизнь требовала что-то новое. И тут появляется Горбачев. Вновь после Косыгина заговорили о перестройке, о подъеме экономики и ее действенности для улучшения благосостояния людей, работающих людей. И снова порыв — люди ждали изменений к лучшему. Нужен был лидер, который поведет вперед.

И Горбачев, признаюсь, сразу всех очаровал. Сам ходит. Сам говорит. Обаятельный, обходительный. Молодой — до него в высшем «ареопаге», политбюро, были люди в основном за семьдесят. Да, сам говорит... И только потом прислушались — что говорит?! И остановиться не может! Словно паутину плетет, одно и то же! Пена.

Затрещина лидеру страны

Помню большую поездку Горбачева по Западной Сибири осенью 1985 года. Вначале Тюмень, потом Уренгой и итоговое совещание в Сургуте. Естественно, собрались все руководители от горкомов и исполкомов до министерств и ведомств...

— Виктор Степанович, как-то вы рассказывали, там курьезный случай произошел с председателем Тюменского облисполкома Чернухиным.

— Да, было дело. Совещание идет час, идет другой... Потом перерыв. Ну, мы с Чернухиным пошли на перерыве туда, куда даже министры пешком ходят. Я вышел первым, навстречу — Горбачев. На мне костюм, почти как у него — синий в полосочку. Я еще когда встречал его в аэропорту, внимание на это обратил. Короче, я вышел — он вошел и аккуратно на то же место пристроился.

А тут Чернухин выходит из кабинки да Горбачева со всей дури по загривку — хрясь! И еще со словами:

— Ну, Виктор Степанович, эти московские болтать горазды!

Он вообще-то похлеще выразился!

Горбачев аж присел. Обернулся. Чернухин в лице поменялся — хоть в другой раз в кабинку беги!

— Ой, — говорит, — а я думал, это Черномырдин...

А Горбачев ему:

— Что-о-о-о?!

А потом:

— У вас это так принято — Черномырдина по загривку прикладывать?!

После всего, на банкете, Чернухин был сам не свой, стоял сгорбившись, понурый, а я ему:

— Ты чего, садись поближе к генсеку, по-товарищески.

Он посмотрел на меня затравленно и сел в дальний угол с самого краю, не по должности. А потом уже, ближе к вечеру, когда чуть-чуть расслабился, рассказал, что с ним произошло. И все, говорит, дескать, из-за тебя. Шутя, конечно.

Впереди планеты всей

В конце восьмидесятых мода пришла писать: застой, дескать, был повсеместный, ничего нигде, все плохо...

Ответственно заявляю: не было никакого застоя в газовой отрасли — наоборот! Мы создали колоссальную систему — подобной в мире не было! И до сих пор нет! Построили газоперерабатывающие заводы, такие мощнейшие газотранспортные системы, как Оренбург—западная госграница, Уренгой—западная госграница, через которые пошел мощный поток газа в Западную Европу, в регионы нашей страны. (...)

Самые высокие темпы добычи газа и бурное развитие газовой промышленности были достигнуты именно в 80-е годы, когда в стране добыча газа в год составила более 600 млрд. куб. м. Такого количества газа в мире никто не добывал.

Два легендарных министра

— А с кем еще сводила жизнь во время работы министром? (...)

— Проходит в Москве городская партийная конференция, перерыв, сижу в буфете, пора уже в зал, собираюсь и вдруг чувствую пристальный взгляд, слышу:

— Сынок, останься, не спеши...

Говорит это мне мужчина — мощный, огромный, в годах, и это его «сынок» — не панибратски звучит, не свысока, а скорее по-отечески... И лицо знакомое вроде, а вспомнить не могу...

А он:

— Чего торопиться, пусть начинают, успеем. Мы успеем еще, лучше здесь.

И буфетчице:

— Маша, принеси нам...

А она мнется...

— Ефим Павлович, нельзя же, сухой закон...

— Принеси, принеси, дочка, не бойся.

И тут я понимаю, кто это! Легендарный Ефим Павлович Славский. Трижды Герой Социалистического Труда, бессменный руководитель Минсредмаша СССР — это и оборонка, и Минатом нынешний — гигантское хозяйство! Больше двадцати лет был министром, а в отрасли с 1939 года!

Принесла нам Маша заварной чайник с коньяком, чашки... Хорошо мы тогда поговорили, невзирая на «борьбу со змием». (...)

Петр Фадеевич Ломако, министр цветной металлургии СССР. Они вместе с Е. П. Славским еще у С. М. Буденного в Первой конной армии служили.

На заседании Совмина они, старая гвардия, и держались вместе, особняком, свободно.

Председатель Совета министров СССР Николай Александрович Тихонов иногда начинает делать заключения на президиуме, а Ломако ему:

— Коля, не спеши, не горячись, несколько слов нужно сказать.

И идет к трибуне выступать.

— Для вас они были примером?

— Прежде всего в том, что — люди дела. Всю жизнь работали на страну, не считаясь ни со временем, ни со здоровьем... Вот у кого многому можно было поучиться.

В небе Афганистана

— Не все знают, вы и в Афганистан не раз вылетали во время афганской войны...

— Мне приходилось там бывать в служебных командировках. В Афганистане есть несколько газовых месторождений. Советский Союз оказывал этому государству, как известно, и военную, и экономическую помощь. Правительству Афганистана рассчитываться за нее было практически нечем — разве что газом. Поэтому было принято решение построить газопровод от месторождения в Афганистане до Узбекистана и оттуда прокачивать газ в центральные районы Советского Союза.

Все специалисты, кто там работал, были с разных предприятий и объединений Газпрома. Несмотря на то что шла война, наши ребята-газовики ехали в Афганистан охотно: хорошо платили, ответственность была. Платили больше за «страх», чем за работу. Направляли опытных работников министерства. Афганцы не могли собственными силами обеспечить эксплуатацию газовых объектов. Я вылетал в Афганистан, чтобы на месте самому ознакомиться с ходом работ, разобраться в проблемах и оказать необходимую помощь.

Помню, было не по себе, когда подлетали к аэродрому. С близлежащих гор «духи» могли обстрелять самолет в любой момент. Самое опасное — взлет и посадка. Бойцы из охраны аэродрома, когда подходил или уходил борт, открывали заградительный огонь по горам. При взлете-посадке мне, неспециалисту, трудно было разобраться: то ли наши по «духам» «работают», то ли душманы открыли огонь по самолету. Ощущение не из приятных.

Взлетали кругами — аэродром в низине, горы вокруг, кругами и набирали высоту; пока наберешь, опасность оставалась.

Условия проживания наших специалистов были там не из легких. Селились все компактно. У каждого при себе автомат, гранаты — на всякий случай. Да и бойцы — и наши, и афганские — охраняли газопровод. Однако как его ни берегли, надежную охрану обеспечить невозможно: протяженность — сотни километров, проходил и через пустыню, и через горы... Взрывали то в одном месте, то в другом...

Так начинался Газпром

«Ветры перестройки» бушевали уже вовсю. Ведь что получалось? Я — министр, власть у меня огромная, а сам как кукла на ниточке: ни начальника департамента сменить не могу, ни начальника главка — все только с разрешения или согласования в Совмине СССР. И не за себя обидно — за дело, за людей обидно!

Я что, не видел, куда все идет? Что отрасль объявлена «экстенсивной»? Заработанная валюта вся забирается, а и добывающую, и транспортную системы постоянно поддерживать надо, реконструировать, средства нужны, и средства громадные... Среди министерств мы были одни из самых крупных по капиталовложениям. В стране больше нас никто не осваивал средств — ни оборонка, ни тем более «гражданка». Мы были самыми могучими по части капиталовложений. И стали понимать, что ситуация в стране складывается тупиковая.

В 1988—1989 годах мы стали как бы прокручиваться на месте, терять темпы. И мне уже тогда было абсолютно понятно: надо менять систему отношений в стране. Госплан и Госснаб ничего уже дать не могли. Дела не шли. Работа их была не так эффективна, как раньше, но опять же это не только их вина.

Понимать стали и то, что и с потребителями за границей мы напрямую работать не умеем. Мне многое стало видеться по-другому, ибо я внимательно изучал, как работают промышленные отрасли за рубежом. Как там работают акционерные компании, как обычные фирмы работают. Какова у них система управления. Как действует частная фирма, государственная, смешанная. И мне, конечно, во многом стало яснее, что такое рынок и рыночные отношения в масштабе, допустим, отрасли.

Мы начали искать выход — что делать дальше? Надо было спасать отрасль. Думали с коллегами... И — приняли решение. Вошли в правительство с предложением, чтобы нам дали возможность уйти из государственной министерской структуры и перейти напрямую — в хозяйственную. То есть такую вот мощную министерскую структуру перевести на систему работы по закону о предприятии. А в СССР как раз приняли закон о предприятии. Теперь рабочие и служащие стали выбирать директоров. Бывало, что и дельных выбирали, но часто тех, кто наобещает с три короба — говорливых сильно!

Мы решили использовать этот закон о предприятии применительно к нашей отрасли, преобразовать министерство в концерн.

Коллеги-министры пальцем у виска крутили: тебе зачем это надо? Ты же неприятностей на свою голову не оберешься!

И еще раз повторю: мы, газовики, энергетики, как никто понимали: не спасем отрасль — упустим страну.

Министерство на хорошем счету, прибыль приносило, работало бесперебойно. Я был членом ЦК КПСС. Сам ходил по кабинетам, убеждал. Сначала — полное отторжение. Никто не желал понять, а скорее — на себя ответственность взять.

— Но кто все-таки поддержал?

— Понимание нашел у Николая Ивановича Рыжкова. Не сразу — несколько раз к нему приходил, убеждал. Но и он:

— А как же Госплан, Госснаб? Не поймут.

— Объясним. Растолкуем. Согласуем.

— А ты в своем концерне самочинно руководить будешь?

— Не в своем, а в государственном. И не самочинно. Есть планы, есть программы, все же проверить можно. И — спросить.

Да. Проговорил я тогда с Николаем Ивановичем Рыжковым долго, ушел от него за полночь. Поехал в министерство, где уже ждали два моих зама — Рем Вяхирев и Вячеслав Шеремет. А в машине — звонок из секретариата Рыжкова:

— Виктор Степанович, завтра ваш вопрос будет обсужден на президиуме Совета министров.

Ночь не спали. Обсуждали детали... Помню, на следующий день, перед заседанием, один из заместителей Рыжкова подходит ко мне и говорит:

— Я тебе, Виктор Степанович, и помогать не стану, потому что я — против, но и возражать не буду. Делай как знаешь.

На заседании президиума докладывал я меньше часа. В мертвой тишине. Для всех было дико: человек добровольно уходит из союзных министров, берет на себя и инициативу, и всю полноту ответственности за все. (...)

Закончил я выступление, вокруг — перешептывание, недоумение... И тут слово взяла Александра Павловна Бирюкова, зампред Совмина, курировавшая легкую промышленность. И сказала примерно следующее:

— Я тут выслушала все, что сейчас докладывал министр, и ничего не поняла. Но хочу сказать: а почему бы и не попробовать? Все это — в духе перестройки хозяйственного механизма страны, чего мы боимся? И чем рискуем? Ничем. Черномырдина все мы хорошо знаем, претензий к нему никогда никаких не было. Пусть пробует. Если что — да мы с него голову снимем! И все вернем на свои места!

Все как-то разрядилось сразу...

Решение принято. Нас отпустили в «вольное плавание». И мы организовали на базе Министерства газовой промышленности концерн «Газпром».

В неформальной обстановке

Рыночная экономика не по Гайдару

— Как складывалась работа и ваша жизнь после этого?

— Мы стали структурой не министерской. Меня на президиум Совмина приглашали теперь редко. Я уже работал как руководитель крупного предприятия. Реже стал ходить в Госплан, в Совмин. Всю структуру мы стали менять: упростили, переделали. Стали искать, на чем могли бы сэкономить. Мы уже жили, отталкиваясь от своей хозяйственной деятельности. Аппарат концерна уже зависел от результатов работы всей отрасли. Мы стали жить по другим законам. Это о многом говорит. У меня развязаны руки, не надо было спрашивать, какие отделы и главки сокращать или переформировывать. Все делал сам.

Сейчас все знают, что мы оказались правы. Хотя меня запугивали, не давали действовать. Мы жили сами. Это нас спасло. Спасло отрасль прежде всего. От этого решения выиграли все, и больше всего выиграла страна, Россия. Газовая отрасль сохранилась как монолит, как система.

В 90-е годы, когда возглавлял правительство, нашу экономику, экономику России спасали прежде всего отрасли топливно-энергетического комплекса. Мы могли брать кредиты под гарантии их работы. (...)

Для меня было ясно: нужно менять схемы поставок и расчетов, учиться. Начальников управлений, руководителей с мест посылали по договору в Германию, в Италию — в компании «Рургаз», Eni для изучения опыта. Перенимать лучшее.

Так что сам я еще пораньше некоторых самых ярых реформаторов начал вникать в современные рыночные отношения. Нигде не распространялся, но сейчас скажу: еще в конце 80-х мы изучали мировой экономический опыт. Европейский, американский, японский.

...Как-то Николай Иванович Рыжков звонит, интересуется делами. И вдруг говорит:

— Небось, заместителей себе поназначал?

— Нет, не поназначал. В министерстве у меня двенадцать замов было, в Газпроме — два.

— Всего два?

— Да. Зато каждый свое направление знает: среди ночи подниму, спрошу — на все ответить должен.

В самом центральном аппарате работало 450 человек. У меня в Газпроме случайных людей не было. И всех я знал лично.

Немецкие журналисты ищут зэков

Вспоминаю, был на газовом конгрессе в Германии и стали западные корреспонденты давить на меня:

— У вас строят заключенные, вы используете заключенных, то, другое...

Я говорю:

— Ну что я вам могу сказать? Что это не так? Так вам бесполезно это говорить. Вы уже зациклены, уже меня хотите убедить, что у нас работают заключенные. А я утверждаю: не работают и не работали никогда. Но для того чтобы вас убедить, я вас всех приглашаю прилететь и облететь наши точки — куда вы скажете, туда и полетим.

И что вы думаете — они собрались! Мне звонят — а у нас уже там свои предприятия в Германии — и говорят:

— Виктор Степанович, вы пригласили, к вам собираются лететь.

Говорю:

— Пусть летят! Мы здесь встретим, в самолет — и сразу в Уренгой.

Приехали. Я с ними встретился, как и обещал. Говорю:

— Все, мы вас отдельно самолетом отправим, дам вам сопровождающих. Сейчас полетите в Уренгой, а из Уренгоя — куда сами скажете: на компрессорную станцию, в Надым, в Ямбург, в Ноябрьск... Куда хотите — туда и летите. Смотрите.

Ладно, улетели.

Оттуда мне звонят и говорят:

— Виктор Степанович, они прилетели с палатками. Привезли пиво, консервы, колбасы с собой...

Но когда в Уренгое зашли в магазин, у них глаза на лоб полезли, оттого что там все это есть, все свободно. Красивый и хороший город. Он тогда уже проглядывался... Ленинградский проспект похож на Невский.

Но когда их повели в школу, в школе директором оказалась немка по происхождению, отлично владела немецким языком. А когда в школе увидели зимний сад и плавательный бассейн, они окончательно обалдели. Совсем и окончательно.

Потом их повезли на компрессорную станцию. Потом они встречались со строителями. С кем хотели, с теми и встречались.

Улетели. Но не просто так. Прислали мне после огромную папку откликов прессы на эту поездку на Север. Толстенную папку с восторженными отзывами.

Экономика — не говорильня

— Перестройка провалилась...

— Все провалилось, по моему убеждению, из-за неспособности тогдашнего руководства СССР на деле реализовать заявленные реформы, доводить решения до практического воплощения; пройдя в комсомоле и партии школу политического лавирования, многие из них не приобрели хозяйственного опыта. А экономика — не говорильня: вещь жесткая и даже жестокая, каждое решение (или отсутствие такового) отражается на повседневной жизни людей, их достатке и благосостоянии. Получается, руководство страны одно поломало, а другое не выстроило. И оказались мы все там, где оказались.

Много позже, где-то в конце 90-х, с Горбачевым вместе в самолете летели из Парижа, с какой-то международной конференции. Он предложил:

— А что, Виктор, выпьем?

Отвечаю:

— А вы что, пьете?

Он улыбается.

— Не, я не буду, — говорю полушутя. — Вы нас так тогда всех напугали, что до сих пор опасаюсь.

Потом по рюмке-другой выпили, конечно. Михаил Сергеевич анекдот рассказал:

— Стоит очередь в магазин винный, что на Тверской, хвост — почти до Кремля, один мужик час стоит, два, три... «Все, — говорит, — не могу больше. Мужики, вы мне очередь подержите, пойду, Горбачева убью — и вернусь». Приходит через час. Мужики ему: «Ну что, убил?» А он: «Как же! Там очередь желающих — больше, чем здесь!»

Рассказал, погрустнел. И разговора у нас как-то не получилось.

Да разве в вине дело? В водке?

Он не обустраивал Россию, не занимался обустройством России. При его правлении как президента СССР произошел развал огромного, сильного государства. Вот за это Горбачев и получает оценку.

Сожалею, что не сохранили Советский Союз

— А вообще, как вы к «упразднению страны» относитесь?

— Конечно, жалею. Скажу больше: распад СССР — это трагедия для народа, для всех нас. Такая страна, такая экономика! Если бы без ломок таких, да по-живому, провести реорганизацию — это где бы мы сейчас были! Можно было все по-другому, и людям не проходить бы через все эти страдания... Нужна была воля политическая — ее не оказалось.

— А что бы вы изменили в прошлом, если бы могли?

— Оглядываясь назад, очень сожалею, что не сохранили Советский Союз, великую страну. Или так скажем: не сохранили наше мощное государство. Вот его можно и нужно было сохранить, направив на это все усилия. Можно было пойти на конфедерацию ради этого, на другие реформы государственности. Уверен, возможность была. Считаю, такое мощное государство неоправданно распалось. Многие приходят к этому пониманию, в том числе и среди наших соседей — бывших союзных республик, ныне ставших самостоятельными государствами. Это теперь уже история. Можно сожалеть о несделанном, но возвращаться назад? Вперед нужно идти. Сейчас в России все предпосылки к этому есть.

Подготовил Николай БИРЮКОВ

швейцарские часы купить

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Украинцы на Кубе - друзья

Натача Диас Агилера -- Чрезвычайный и Полномочный Посол Посольства Республики Куба в...

Победный май Жанны Тихоновой

В воскресенье, 9 мая, в 20:30 телезрители «Интера» увидят большой праздничный...

Александр Чистяков: «Жилые дома нельзя строить...

Киев не резиновый, говорят его жители. Действительно, тот хаос и сумбур, который...

Международная исследовательская инициатива

К юбилею писателя Виктора Некрасова, автора первой правдивой книги о войне

«Образ Украины я носил в своем сердце»

Константин Паустовский: «Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе....

Тайны жизни и смерти узника тюрьмы Шпандау

В этом году исполняется 80 лет со дня сенсационного и загадочного  перелета Рудольфа...

Георгий Береговой – герой неба и Космоса

Береговой – единственный из космонавтов, кто отправился в космос, уже будучи Героем...

Уметь смеяться оттого, что тебе плохо

Признание людей — самый важный критерий

Потенциал самоорганизации

Проще реагировать на некие маркеры «свой — чужой», чем находить разумное зерно...

Как понизить градус конфликта

Порядок, который действовал на момент покупки китайским инвестором акций, абсолютно...

Чужими здесь не остаются

Пенсии у ветеранов-актеров от двух до семи тысяч. Т. о. тот, у кого пенсия выше, содержит...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка