Взлеты и падения — без страховки

№42(964) 4 –10 декабря 04 Декабря 2020

Сегодняшний наш гость — человек, которого знает каждый. С 1977 г. он работает в кино как каскадер и актер (снялся более чем в 100 кинокартинах и сериалах). А еще он режиссер, писатель, сценарист, телеведущий, продюсер, комик, пародист, певец.

Итак, о жизненных перипетиях, достижениях, успехах, об искренности и не по-детски детской мудрости — из первых уст, от Виктора Андриенко.

Когда деревья еще казались большими

— Виктор Николаевич, вы родились в Запорожье. Ваши родители с театром и кино никак не были связаны. Николай Трофимович, ваш отец, мастер холодильных установок, мама Татьяна Ивановна — бухгалтер.

— Сначала бухгалтером детского садика работала, потом нескольких детских учреждений, а потом — бухгалтером на швейной фабрике. Ушла оттуда потому, что директор требовал от нее во всяких аферах участвовать. Она отказалась. У нас в семье все странные — не такие, как многие.

— Вам ваше детство нравилось?

— Конечно, мне повезло! Пока не появился драмкружок, я сам себя забавлял, придумывал всякие игры. У папы вообще были золотые руки: он из пластика мог что угодно сделать — пистолеты — от настоящего не отличишь, часы — старые, 1900 года — запросто чинил. Был мастер на все руки. И сарай построить, и душ... У дома был небольшой участок земли с виноградником. А дом был еще довоенный, двухэтажный...

— Вам тоже довелось многими профессиями заниматься — и кулинар, и...

— Я монтировщик сцены был и кулинар-кондитер — закончил, между прочим, кулинарный техникум. Еще работал проводником: в студенческом отряде надо было или коровник строить, или проводником. Пошел проводником. Общение с людьми многое дало мне как актеру, как режиссеру. Работать мне было интересно — всегда радовался, когда люди уходили со словами благодарности.

У проводников ведь свои хитрости были — например, соду добавляли в чай, чтобы темный был. А я готовил нормальную заварку: пять-шесть пакетиков хорошего азербайджанского чая брал на трехлитровую банку и заливал горячей — 90 градусов, что очень важно! — водой из немецкого титана. У меня было девять купе, плацкарт я не любил. Иногда делал подарки пассажирам — печенье, например, покупал. Зарабатывал же хитро на другом: говорил, что у меня чай стоит 12 копеек. И когда мне давали 15 копеек и говорили, что сдачи не надо, я имел свой небольшой гешефт — по 3 копейки со стакана.

Ездил по маршрутам на Новосибирск, Баку. А еще был поезд Киев—Анапа—Киев—Евпатория — Киев. Вот такой жуткий маршрут. Тогда и устраивал подарки — больше себе, ведь ехать долго. Ну и детей всегда куча была. Можете представить, что такое для ребенка пять дней ехать! Я их закрывал в одном купе. У меня были домино, шахматы, шашки. Это все официально. Они играли. Родители были счастливы. Я детям разрешал прыгать, бегать, но все в одном купе. Затем они мне игрушки собирали и честно возвращали.

«Зайцев» не возил — знал, что это чревато. Там действовала отработанная система: т. н. «играющие» сажают «зайцев» в Запорожье, например. В Днепропетровск же звонят, что едут «зайцы». А там уже начинают «доить» проводника — на каждой станции, до Киева.

Бухать и курить было некогда

— Вам довелось и каскадером поработать. Как это получилось?

— Давайте вернемся в детство. В 10 лет друг привел меня в театральный кружок ДК Электроремонтного завода. И с тех пор у меня вся жизнь на сцене. Мне некогда было баловаться, бухать, курить, потому что я все время был занят или в спектаклях, или мы готовились то к 8 Марта, то еще к чему-то. А на Новый год я играл в спектаклях в ДК. По два представления в день. То играешь пионера какого-то, потом переодеваешься и бежишь на сцену — в образе волка, потом опять пионер возле елки, Змей Горыныч, а потом еще «озвучиваешь» Папанова. Потому что был танец из «Ну, погоди!», и мне приходилось за Папанова говорить.

Пели мы без оркестра, не было слов «минусовка», «плюсовка». Была фонограмма, под которую ты должен петь.

Затем я стал монтировщиком сцены. У меня был конфликт со школой, я просто устал с ней бороться. Когда что-то нужно было сделать (вплоть до уровня города) — например, разводить караулы возле памятника, то звали меня. Звали потому, что наш военрук ничего не делал, а я понимал, как это должно быть, и делал. Да и голос у меня был — как у настоящего прапорщика. И вдруг мне сказали, что я ничего не умею, что «школа будет лучше без Андриенко». В школу я больше не пошел. Родители меня не ругали, они меня поддержали. Сказал, что буду работать и учиться в вечерней школе. Вот и нашел себе работу в театре монтировщиком сцены. Между прочим, окончил школу хорошо и даже раньше своих сверстников. Экзамены сдал на «пятерки».

Туманчик. Утро

— Еще в 15 лет вы пробовали поступить в театральное училище.

— Да, приехал в Саратовское театральное училище, где Конкин учился, Янковский и т. д. Но меня не взяли — по возрасту, поскольку 16 мне исполнялось только в сентябре. Ну а в 17 лет я поступил в институт. Интересная была история... Мы поехали на гастроли в Житомир, и там ко мне подходит Александр Медведев (я его называл Луспекаев Украины), которому я очень благодарен, и он мне говорит: «Езжай в Киев, поступай. Возьми выходной, попробуй. Не поступишь — опыт будет. А поступишь — еще лучше».

А тут середина гастролей... Когда я пришел в театр, меня через месяц сделали старшим монтировщиком. Другие монтировщики говорили: «Вот Витя классный парень — не пьет, но скидывается». Меня уважали, передали мне книгу декораций, где записывались новые спектакли — как все должно быть. Коллеги и свалили все на меня, а сами выходили только строить декорации. Когда я ушел из театра, они сказали, что я сволочь и т. д. Оказалось, что без меня они ничего не знают. Получалось, что я предал их, предал профессию.

Помню, вышел в Житомире на трассу. Утро, туманчик. Остановил трейлер. Дальнобойщики меня за рубль довезли до метро «Большевик», сейчас «Шулявка» называется. Вышел — там и прошла моя жизнь. Киностудия «Довженко», общежитие циркового училища, неподалеку жил Витя Приходько, который придумал «Долгоносиков», дальше жил Гарик Кон, с которым мы с 1986-го вместе сочиняли все сценарии, пьесы. Дальше оказался будущий мой дом, где я прожил большую часть жизни.

В театральном институте сдал первый экзамен, и мне сказали «вперед».

А перед этим звоню маме: собирай документы, буду поступать. Мама взяла шоколадки, коньяк и побежала по врачам. И пока мама доехала с вокзала, я уже спускался вниз, «все, давай документы, я уже сдаю».

Но тут проблема возникла: весь репертуар на русском, а нужно сдавать на украинском. Я пришел і почав розмовляти українською мовою. Вони подивилися: хлопець — монтувальник сцени, не якийсь там ширпотреб прийшов. Я рассказал басню. «А давайте я вам ще віршик розповім». Я Межелайтиса прочитал. Потом спел «Дивлюсь я на небо». «А тепер проза», — вони кажуть. А прози у мене нема. «Так як же це ви! Вам тиждень вистачить?» Какой «тиждень» — студенты учатся в ночь сегодня на завтра. Звоню Саше Медведеву: что мне взять из прозы? «Казнь Остапа из «Тараса Бульбы». Классно. Были потрясающие переводы Гоголя. Я тогда и познакомился с Толиком Дьяченко.

На следующий день окончательный отбор. Сцена, сидят педагоги. А я очень плохо помнил текст и медленно так говорю: «Вони йшли з непокритими головами», — і роблю велику паузу, бо текст намагаюся пригадати. «Бороди в них повиростали, одежа висіла лахміттям»... И все время вспоминаю текст — так паузы и получились. Как потом педагог говорил: «Він шукає, як щось пояснити, щось розказати». В финале: «Батьку! Де ти, батьку!.. Батьку! Роздалося з юрби, і увесь народ одразу здригнувся!..» — і довга пауза: «Вибачте, я забув». Оказывается, все они, как завороженные, слушали. Вот так я поступил в институт.

Руки Фарады и фигура Джигарханяна

— И все же вернемся к тому, как вы стали каскадером. Вы же занимались самбо, а потом модным в то время дзюдо...

— Факультативно занимался и фехтованием, акробатикой, гимнастикой, подводным плаванием. Иными словами, я умел падать. И это все мне помогло. В 1978 г. мы смотрели фильмы с Бельмондо, с Жаном Маре. Я видел, как они сами выполняли трюки. Мы, будущие актеры, создали эдакую командочку — ИКАР — исполнители каскадерских и актерских ролей. К нам примкнули два потрясающих парня — Сеня Григорьев и Коля Балдин, царство ему небесное. Потом присоединился Толя Грошевой, который является председателем гильдии каскадеров Украины.

Первая наша картина «Дачная поездка сержанта Цибули». Профессиональные каскадеры нам позволили это сделать по той причине, что сами были заняты в другом фильме, да и решили — пусть, мол, пацаны побьются, поломаются, а мы придем и спасем картину. Не с теми связались! Мы настолько сильно отработали эту картину, все трюки придумали, отшлифовали. Я очень рад, что у нас была такая команда. Мне приходилось с лестницы падать — вместо Светина. Я играл руки Фарады, играл фигуру Джигарханяна.

Это помогло мне устроиться в театр. Я прослушивался в театр Малахова, тогда он назывался Киевский театр эстрады. Мы с Валерой Чигляевым еще учились в институте, но уже были заняты у них в спектаклях. Я жил не в театральном общежитии, а в общежитии эстрадно-циркового училища. Ну и научился прыгать — студенты-вьетнамцы помогли — с подкидной доски, с настоящей лестницы, умел работать с палкой, алебардой.

Как-то на тренировке я сломал ногу, но мне сказали — играй на костылях. В «Ночи чудес» Шекспира (постановка Малахова) так и играл в гипсе, а в зале стоял гомерический смех. Тогда во мне стал зарождаться режиссер — я понял, например, что Шекспира можно сыграть и в рыцарском костюме, и в галстуке. Главное, как ты раскрываешь взаимоотношения между людьми, индивидуальность героя. Это мне Виталий Ефимович дал, и я ему благодарен за это.

Счастливое рождение

— Но нас стали гнобить в театре. Мы и создали свой театр — «Гротеск». Это был 1983 год.

— Вот так, на ровном месте, в начале 80-х(!) создали театр?

— Ну, там была, конечно, своя предыстория. Пришли к нам в театр чехи и предложили к столетию Гашека сделать спектакль. Мы с Чигляевым и Аликом Левитом (как режиссером) создали спектакль: Валера Чигляев играл Швейка, а я все остальные пять или шесть ролей. Мы готовили спектакль только для показа на столетие Гашека в Доме актера. Но нам сказали: «Вы прошли в финал конкурса самостоятельных работ». И мы поехали в Одессу и взяли пять из семи призов. Я — Гран-при как лучший актер, Валера Чигляев — за лучшую мужскую роль.

— И ваш спектакль-победитель, как было принято, автоматом включили в репертуар театра?

— Как бы не так! Нужно было все согласовывать на разных уровнях, пришлось писать сценизацию, подавать в министерство. Минкульт должен это утвердить, потом спектакль нужно было сдать, хоть мы его сыграли уже несколько раз.

Итак, надо сдавать спектакль. 1984 год. Мы арендовали сцену в ДК «Пищевик», он же «Славутич», который как раз собрались реставрировать. В зале оставили только пять стульев — для комиссии. Сцена, три фонаря, и мы начинаем работать. У нас на спектакле публика на 30-й секунде начинала смеяться. А тут — гробовая тишина, никто из членов комиссии даже не улыбается. Оказывается, умер — вслед за Брежневым — Андропов. А у нас первая фраза: «В Вене сегодня траур. В Конопище вывешено 14 черных флагов». И далее: «А у нас тоже было двое похорон».

Комиссия сказала убрать эти фразы. Я говорю: «Как, если убили эрцгерцога Фердинанда и в Вене траур?». А где убили — известно. В Сараево. А в Сараево — зимние Олимпийские игры-84. Т. е олимпиада, умер Брежнев, умер Андропов, и оказывается, весь спектакль об этом, хотя написан черт знает когда.

В общем, нам спектакль тихо стали перекрывать. Мы послали всех далеко и поехали в Одессу. В Одессе был потрясающий директор Зубовский, была Валечка Прокопенко, директор Украинского театра. Нам дали возможность работать, нам разрешили слово не «группа», а «театр», хоть это запрещено было — театры открывает только Министерство культуры. А мы назывались театр «Гротеск», хотя в документах писалось «Группа «Гротеск».

Валечка Прокопенко взяла и «Маски»: вот «Маски» и мы родились в одной филармонии. Мы удачливые были! Сидит, например, оркестр за сотню человек. Все понимают, что это убыток — они играют два-три концерта в месяц, а зарплату платить надо. А нас было 9 человек, плюс «Масок» до 15 человек, и мы гасили эти затраты, потому что наши спектакли приносили прибыль. Тогда мы встретились с Зубовским. Тогда же встретились с великим человеком Ко'заком, который познакомил в свое время с Райкиным Жванецкого, Карцева, Ильченко. Это был главный администратор Одесской филармонии. Он говорил: «Витя, вы видите, я 30 лет главный администратор Одесской филармонии и ни разу не сел».

— Вы работали затем с Карцевым и Ильченко...

— Да, работали, общались — они считали нас одесситами. Помню потрясающий случай, когда на спектакле «Швейк» Роману Карцеву не досталось места, и он полтора часа простоял. Затем я его искренне благодарил за это и в ответ услышал: «Да-да, Виктор, я за вами слежу».

Пролет над залом наяву

— Виктор Николаевич, это можно считать одной из ваших жизненных вех. Позднее вы возвращались в театр, уходили из театра. Да и Малахов поначалу брал вас к себе не как актера, а как каскадера.

— Притом я с поломанной ногой пришел, а Виталий Ефимович говорит: «Виктор, надо поставить драку». И я начал с поломанной ногой, на костылях ставить драку. На костылях бегал, прыгал — за себя и за актеров.

Потом Виталий Ефимович решил ставить спектакль об Америке — «Мошенник поневоле». Я понимаю, что мы лопнем, но никогда не изобразим на сцене Америку. Поэтому решили стрессово показывать: демонстрировать дебильные рекламы, а каскадеры должны были падать, прыгать, летать на этих рекламах. И мы с Сеней Григорьевым вдвоем — мы были и актерами — выполняли все трюки. И пролеты над залом иногда заканчивались не совсем хорошо.

Однажды мне предстояло падать со сложной конструкции: машина, на машине подставка, на подставке тренога, и я должен с треноги упасть. Страховочный мат лежит чуть поодаль. И тут соскакивает тренога, я еле нахожу баланс, а ребята видят, что я не дотягиваю до мата, и бегут, чтобы подтащить мат под меня. Я — куда деваться! — буквально ушами тяну себя на мат... И они — хлоп! — меня матом и накрыли. Спасибо, что живой.

Потом параллельно трюкачил в кино — порядка пятидесяти трюков. А что такое режиссер трюковых сцен в кино? Мы не брали большие мазки потому, что ребята забирали большие фильмы («Шестой», «Ярослав Мудрый», «Айвенго»). Я как режиссер трюковых сцен вел маленькие фильмы. Но в названных выше лентах мы работали как каскадеры. В «Айвенго» у меня самый классный трюк — я упал с 15-метровой крепостной стены. У меня был потолок где-то 8 метров. А тут надо было упасть с 15 метров. А я падал, как с восьми. И в последний момент провалил задницу — чтобы головой не полететь вниз.

Падали на пассировку: раскладывали ветки, потом сено, сено перекрывали брезентом, делали воздушную подушку — как научили ребята-циркачи.

А сейчас смотрю — ничему подобному не учат.

Самое сложное было в «Брестской крепости». А финальный мой — в качестве каскадера, а не актера — трюк был в «Большой разнице».

— В 90-е вы и с Михаилом Жванецким работали вдвоем в Крыму.

— Я был у него на разогреве. И очень тепло тогда мы общались.

Время было лихое, работы мало. Я даже в английской рекламе снялся: пираты, бой... И рад тому, благодарен Стефану Роману — я увидел, что такое западное кино.

В фокусе и за кадром

— Затем были «Безумные макароны», «Сердца трех», и везде вы каскадерили параллельно.

— Я практиковался на падениях без страховки, и находил способы, как сбить инерцию. У меня во многих фильмах это есть.

Мне очень было тяжело работать на «Безумных макаронах», потому что надо было и за Сеню Фараду, и за Армена Борисовича бегать-прыгать. Я до сих пор не понимаю, как я мог это сделать, как живой остался. Потому что вот таке-е-нные каблуки, костюм средневековый, кафтан, надо драться с мультиками, которые не видишь.

Но я рад, что многие трюки поставил сам. Я рад сцене Пунической войны, которую сделал. Нашел способ. Опыт постановщика приобрел в т. ч. у Давида Черкасского в «Безумных макаронах».

И когда я снимал «Ивана Силу», то уже говорили: вот, сразу видно, что Андриенко снял.

— А что значит поставить трюковые сцены в кино?

— Написано «идет бой». Надо это расписать. Надо сделать раскадровку. У главного экономиста утвердить договор. А экономист задавал мне по каждому пункту дурацкие вопросы — чтобы, когда придет ОБХСС, я знал, что отвечать. Кучу надо было пройти этапов. Смету выбить.

Когда в 1992-м кино кончилось, я стал работать на телеканале и создал передачу «Про кино» (она потом автоматом перешла на «1+1»): стал рассказывать о людях кино, которые оставались за кадром, — мастера грима, костюма, спецэффектов и т. д.

Потом Виктор Приходько предложил создать развлекательную передачу. Мы друзья с ним давно, а работали вместе всего год: он как руководитель нашего «Про ТБ», а я веду программу «Про кино», я был тогда директором анимационно-компьютерной студии. Сделал много реклам — одна даже попала в каталог лучших реклам мира.

Мы уже были самостоятельными — Витя, я, Валик Копалев. Решили создать развлекательную программу, которую и назвали «Шоу долгоносиков». Каждый принес свои «сундучки», как я говорю. У меня была там Курочка Ряба, у Вити — «При пожаре звоните 01». Мы решили, что это должно быть дебильное телевидение — странненькое такое, убитое горем телевидение, забытое. То же самое было на киностудии «Довженко» в первом павильоне: все, что вы видите, мы ничего не придумали. Вот этот «арт» — это все остатки великого «Довженко». И началась импровизация. Пять программ — сплошная импровизация. Почему я сделал такого режиссера, не помню. Но получилась пародия на Миколу Мащенко.

Я лет десять работал на русском, поэтому путал слова. А так как это была импровизация... Вот и появился суржик. В «Долгоносиках» я сыграл все, что я читал, все, что видел до этого времени: там и Шекспир, и Маяковкий, и Тарковский, и Гоголь, и Пушкин, и т. д. Все думали, что я набухиваюсь и несу эту «пургу». Ничего подобного! Я настолько влазил в ситуацию, что и на обед не уходил из павильона. Зимой, правда, тяжело было: когда минус двадцать, я брал тулуп и лежал под ним, пока не позовут, — боялся разрушить образ.

— Как изменилась ваша жизнь, когда вас стали узнавать?

— Узнал меня как-то водитель — в зеркальце, когда я ехал на киностудию. «Я вас узнал». — «Откуда?» — «По глазам». В общем, было приятно. Правда, некоторые бандюки уважительно, без панибратства просили: «Можно, моя девочка с вами сфотографируется?»

— Помнится, в 1997-м вам предложили стать депутатом?..

— Они решили пошутить: а давайте «Долгоносики»... А я: «Без проблем». И мы создали знаменитый компромат. Они стали даже вести переговоры... Потом мы сказали, что пошутили. Все. А во второй раз я просто отказался.

Прошло время, и мы хором приняли решение заканчивать программу — уходить надо красиво.

Когда понятно все без слов

— В 2007 году вас пригласили в «Большую разницу».

— Саша Цекало звал меня к себе и раньше. В 1987 г. предложил мне быть третьим человеком в «Академии»: вместо дуэта должно было быть трио «Академия». Я отказался. У меня был маленький ребенок, надо было содержать семью, я не мог разорваться между Москвой и Киевом. В 2000-м Саша позвал в уже раскрученную программу «Доброе утро, страна» на РТР.

Саша был монтировщиком сцены еще в Театре эстрады. Да, мы давно знакомы. Когда мы ушли из Одесской филармонии, они как раз окончили цирковое училище, и был ансамбль «Шляпа», куда входили Дима Тупчий, его жена Маша Тупчий, Алена Цекало (первая жена Саши) и Саша Цекало. С Аликом Ноябревым они создали театр «Шарж» на этой основе. А потом они ушли, а я пришел в «Шарж» вместо Саши.

— Не жалеете, что отказались? Ведь здесь на телевидении вам нередко перекрывали кислород.

— Не знаю, пусть бог рассудит. Но вы правы — жить спокойно мне не давали. Не знаю, по какой причине. Скажем, я разрабатываю проект, а мне говорят: он, мол, нахрен не нужен. Я оставляю его. И вдруг этот проект делают другие, да еще восемь сезонов кряду, и «бабки» там, и все... Я готовлю следующий проект, доказываю, что он рентабельный. А мне говорят «нет».

Я не знал, что делать. Потом мне позволили сделать короткий метр: деньги нашли мои друзья, и мы с Игорем Письменным создали «13-й километр». Не знали, какой язык предпочесть, и я предложил делать без слов. И попали в точку: когда поставили на американский сайт короткометражек, то стали фаворитами — четвертыми или пятыми — потому что он без слов и история понятна каждому.

И тут звонит Саша, а я ему в ответ: «Даю тебе слово, что согласен. Я устал, я не нужен этой стране и поеду туда, где я востребован. Устал доказывать, что я Андриенко». В ноябре 2007-го мы начали съемки «Большой разницы». Первый день съемок. Я никого не знаю. Мы едем куда-то в Подмосковье, в какой-то маленький городок. Они договорились с парикмахерской, чтобы они в каптерке сидели и не мешали, а мы полностью заняли зал под костюмерную и гримерную. Собираются три группы: санкт-петербургская, группа Щукинского и я, одинокий гормон. Вдруг приходит Руслан Сорокин, продюсер «Большой разницы»: «Виктор, я мечтал с вами познакомиться! Я никогда не верил, что вы будете у меня сниматься! Я вырос на ваших мультфильмах». Я сажусь в гримировочное кресло, вдруг вылетают из каптерки толстые парикмахерши и кричат: «Господи, а мы-то думаем, откуда мы слышим этот говорок! Мы вас знаем! Фамилию не помним, но знаем вас по сериалу! Дайте автограф!»

Потом выяснилось, что мы часть «Мамаду» продали на московский канал. Оказывается, десять программ на украинском языке они смотрели и помнят.

— Как родился формат передачи?

— Саша Цекало с Ваней Ургантом должны были сидеть и умничать. Скетчи уже были готовы. Для части скетчей мы должны были перегримировываться. А пока мы перегримировываемся, они развлекают звезду. Но сцена была чуть ли не в аварийном состоянии — страшно зайти. И Ваня стал баловаться, Саша подхватил. Так и пошло — формат, которому аналогов нет. Есть два стебных ведущих, и между ними звезда.

Я поразился Ване Урганту (а я не знал прежде, кто он такой): как можно шутить шесть часов кряду! Ну, даются паузы, пока скетч идет, а потом он опять начинает работать. Он оказался потрясающим человеком! Выяснилось, что меня хорошо знает — тоже вырос на моих мультфильмах и т. д. У нас сложились очень теплые отношения.

Несколько лет назад Ваня приезжал в Киев (вел шоу во дворце «Украина»). Была зима, снег. Выходит Ваня из машины, видит меня и стоит с распростертыми объятиями: «Я так давно тебя не видел. Я скучаю по твоему лицу...»

— Когда вы в Москве работали, семья была с вами?

— Нет. Я приезжал туда на 20 дней: 10 дней серьезной подготовки, потом съемки. Потом 20 дней здесь. И так несколько лет.

— А подход к съемкам в Москве и Киеве чем-то отличается?

— Уровень там очень сильный. Там не понимают, почему ты не можешь. Там человек, который подвел, — в черный список. К примеру, набухался осветитель — все, он потерял работу. Отношение очень жесткое. Я просто был поражен. Тебя уважают, тебе хорошо платят, но и требуют.

Кино и жизнь делаются из деталей

— Есть ли люди, которые являются для вас примером — не только в профессии?

— У Саши Цекало учусь: он ни с кем не ругается, у него нет конфликтов. Но и случись что, он ни про кого гадости не говорит.

А еще — Армен Борисович Джигарханян и Михаил Михайлович Жванецкий.

Когда мне бог дал с ними работать, я видел, как они общаются с простыми людьми. Например, может подойти человек чуть подвыпивший и что-то там говорить, а Армен Борисович будет кивать, улыбаться ему. Никогда не отмахнется, не унизит.

Михаил Михайлович вообще был уникальным. Кто бы к нему ни подходил, он никого не отфутболивал. Наоборот — как губка, он не впитывал, он втягивал в себя то, что ему человек рассказывал. Это потрясающе!

Считаю своим учителем и другом Романа Гургеновича Балаяна. Он для меня очень много сделал, он меня вырвал из этого омута, он мне говорил: «Витя, иди дальше».

Он дал мне провести его юбилей, вследствие чего я, правда, не получил «заслуженного», так как по просьбе Балаяна вел мероприятие на суржике: «Слушай, — говорит Роман Гургенович, — это мой день рождения. Я прошу тебя, сделай, как я прошу. В зале националисты, на сцене шовинисты, между ними Балаян и Андриенко, они все должны понимать».

И потом была еще история. Балаян звонит мне: «Витя, там приехали москвичи, просят, чтобы ты был». Абдулов, Збруев, Соловьев, Адабашьян, Волчек, Меньшиков, Михалков и — Витя Андриенко (смеется).

И я тогда видел, как они серьезно работали — внимание к каждой детали.

Дал мне бог такое счастье. И я очень благодарен, что мне есть у кого учиться.

— Иными словами, ваш большой опыт складывался из таких маленьких историй?

— Так кино и создается из деталей! У меня в «Иване Силе» (спасибо, кто-то похвалил — заметил эти детали) все настоящее, вплоть до чайника, вплоть до граммофона. Не бутафория — это все того года, того времени. У нас даже штанга стояла 1930-го. У нас стояла гиря 16 кг — она была с гербами Австрийской империи. Когда я снимал в Иршавском районе, то мне принесли часы времен Австро-Венгерской империи. В кино у меня много деталей. Да и, собственно, жизнь человека созидается из маленьких деталей.

— В 2013 г. после «Большой разницы» (еще до всех событий на майдане) вы вернулись в Украину. Почему?

— Я стал делать фильм «Иван Сила», а двум господам служить нельзя. Во-вторых, я и не уезжал — просто ездил на работу и возвращался домой.

Умный юмор бесконечен

— Как на вас — с профессиональной точки зрения — сказались события 2014-го?

— Слава богу, мне предложили идти в антрепризу. Я никогда на ней не работал. Это Алик Тарасуль, Витя Явник, Женя Хаит. Началось все с Тарасуля. Мы встретились на грустном кинофестивале. 2014 год. Всегда россияне приезжали. А тут — только наши. Делиев пришел, я пришел. Грустный фестиваль и очень скудный.

Тарасуля говорит: «Хочешь поработать у нас в спектакле?» И мы начали работать: режиссер Игорь Славинский, Олег Филимонов, Руслана Писанка, Яша Гопп и Анечка Ткач. Ездили по Украине, у нас были аншлаги везде.

Кажется, в 2015 г. мы делаем новый спектакль «Похождения бравого солдата Швейцмана», режиссер Игорь Славинский, о сегодняшней ситуации, о войне, о том, что происходит в стране. Помню, на спектакль пришла женщина, у которой муж сгорел в Доме профсоюзов, и женщина, у которой муж расстрелян в Луганске. Две совершенно разные позиции. И обе, зареванные, говорят «спасибо большое». Для меня это экзамен — перед этими двумя женщинами... Мы нашли баланс. Все смеются и все плачут. Точно так же на «Одессе-маме»... Мы с этим спектаклем проехали по всей Германии, с аншлагами. По Беларуси.

У нас в «Швейцмане» жесткая такая сатира. 2014-й, 2015-й, 2016 год, а люди просят привезти спектакль. И ты такой кайф ловишь — понимаешь, что работаешь не зря.

Правда, во Львов поначалу не пускали, бо там один сказав: «Якщо ви приїдете у Львів з російськомовною виставою, то тільки через мій труп». У мене питають: «Чому ви не їдете до Львова?» Кажу: «Чекаю, доки пропливе його труп». И мы приехали, и отыграли спектакль во Львовской опере. Люди смеялись, всем понравилось. І прийшли жіночки — працівниці театру і кажуть: «Ми вам такі вдячні. Знаєте, до нас із таким сміхом ніхто не приїжджав». Це не я сказав, а працівники театру. Потому что есть юмор! Он общечеловеческий! Вы смотрите Чаплина. Это какой юмор? Американский? Чаплин — английский актер, сам еврей.

Существует только два варианта юмора — ниже пупа или выше. Как сказал Полунин об одном коллективе: «Есть юмор ниже пупа, и низ бесконечен». А есть юмор Жванецкого. Это юмор для умных. «У нас пропал умный юмор», — сетовал Жванецкий.

Я был председателем жюри СТЭМов с 2003-го по 2013 г. СТЭМ — студенческий театр эстрадных миниатюр. КВН вышел из СТЭМа. СТЭМ — это мог быть спектакль, маленький скетч, монолог, это могли быть белые стихи, нормальные стихи, абсурдные стихи. Этот формат бесконечен.

Стали приезжать международные коллективы: Литва, Беларусь, Грузия, Молдова...

Помню маленькую пьесу — о любви студента к педагогу, к женщине. Это любовь без взаимности. Роман в письмах. А письма они сделали в виде самолетиков. Это что-то невероятное!

А потом, не сговариваясь, привозят миниатюры о молодых семьях: из разных стран разные коллективы привозят одну и ту же тему и по-разному ее раскрывают. Через год — рассказывают о малых семьях...

И юмор — не ниже пупа: на СТЭМы стали приезжать люди, которые понимают, какой юмор проходит.

Разные правды

— Как вы относитесь к тому, что в Украине запрещены российские сайты, российские каналы?

— Смотря что эти каналы говорят и пишут.

— Многие считают: какая разница, что они показывают и пишут, человек должен сам определять — смотреть ему или нет.

— Так может думать или провокатор, или недалекий.

Вы пообщайтесь с детьми из «серых зон». Мы с этими детьми делали фильмы. Я был председателем жюри Международного детского кинофестиваля NEXT. Привезли двадцать детей из Донецка и Луганска. Мы провели мастер-классы — объясняли, как делать кино. Через неделю они разделились на четыре съемочные группы. И они создали четыре фильма. Более светлых фильмов я не видел! Так вот, у этих детей есть несколько правд. Есть правда на кухне, есть правда по нашему радио и телевидению, есть то, что они слышат с той стороны, и у них есть своя правда. Почитайте их статьи о мире, о жизни...

Чтобы ответить на один вопрос — ради этого стоит жить

— Когда вы ездили с Василием Вирастюком и показывали детям фильм «Иван Сила», какая у них была реакция?

— Один человек сказал: «Андриенко создал фильм для детей, но не про детей». У меня снялось около семи спортсменов.

Я старался максимально передать историю, передать настроение, передать то время. Насколько это получилось? Судить не мне.

После одного из показов мы с Вирастюком раздавали автографы. Подходит девочка лет четырех: «А вот этот герой, которого вы изображали, он столько делал гадостей, а в конце спас Ивана Силу...» — «Я тебе отвечу словами одной девочки, которая заплакала на этом эпизоде. Я спросил, почему она плачет. Она мне ответила — наверное, к концу жизни каждый человек понимает, что он иногда что-то не так делал». Тут малышка подняла палец: «Вы ответили на мой вопрос». И ушла.

Приходилось слышать: мол, Андриенко хочет славы — снял одно кино и ездит с ним. А я ездил по стране и показывал фильм, потому что его нигде нельзя было посмотреть. Ну и если государство потратило до двух миллионов долларов на детское кино, так пусть дети его увидят. Мы показывали фильм в интернатах для детей-инвалидов. И наши девчонки плакали, когда видели, как эти дети смотрят фильм.

Я дуже вдячний Держкіно, Міністерству освіти, дуже вдячний Володі Філіпову і Пилипу Іллєнку, що вони дали відповідний дозвіл, и фильм появился в интернете, на ютубе. Каждый ребенок теперь может его посмотреть. Ради этого стоит жить. Но надо идти дальше.

Мы сделали следующий фильм в помощь школе, в помощь учителям — «Цар Плаксій и Лоскотон» (по Василю Симоненкові). І теж зараз домовимося, на якій платформі його поставимо.

И «Никиту Кожемяку» надо показывать везде. Мы создавали его с Мануком Депояном. И самая большая награда — это когда мы показывали фильм в кинотеатре «Киевская Русь» (там было 1100 детей), дети махали ручками вслед улетающим героям: «Пока!» Вот ради этого стоит работать и жить! Я сказал, что буду работать для детей, раз взрослые не «вкуривают»!

Евгений КРЮЧКОВ

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Он тоже шагнул в бессмертие

10 января перестало биться сердце И.А. Еременко.

Елена Бондаренко: «Я ковид-диссидент и считаю, что...

На вопросы «2000» отвечает Елена Бондаренко – известный украинский...

Сергей Станкевич: «Желаю родному для меня народу...

До конца текущего десятилетия первой экономикой мира станет Китай. А на третью позицию...

«Фанатик, карьерист, бандит…»

Кто-то из молодых должен поработать «коллективным Прометеем». В противном случае...

Разные категории счастья

«Моя задача — научить своих детей быть людьми и научиться любить не только себя,...

Саша Боровик: «Без создания новых экономических...

«В Украине много добрых и хороших людей. И это удивительно, что все вместе они не...

Неповторимый Амосов

Если не только риторически провозглашать главенство профилактического направления...

Миру нужна движуха

Все, что я делаю, связано с культурой. Она необходима, чтобы человек

Людвиг ван Бетховен: подвиг, выраженный в нотах

Современное общество, в котором ловят славу и деньги не новые Бетховены, а...

Андрей Смирнов: «В первую очередь необходимо решение...

Во время встречи с заместителем председателя ОП Андреем Смирновым послы стран G7...

Мировой кризис и юбилей Фридриха Энгельса

Можно как угодно и сколько угодно запрещать Маркса и Энгельса, но никак нельзя...

Хранители очажка и стволовых направлений онкологии

На 20—40% увеличилась продолжительность жизни пациентов, которые наряду со...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка