Другой Головатый

09 Июля 2004

Последний раз я его видала на оппозиционном митинге на ступеньках Украинского дома года два назад или больше.

Он блистал, был в ударе, говорил метафорами. На его фоне остальные трибуны меркли. Они не казались так элегантны в своих речах. И толпа их почти не слушала. Тексты они читали по бумажкам, сбивались.

Что-то сломалось, он больше не ходит на митинги, не говорит метафорами.

Я спрашиваю, почему, мне интересно, хотя, можно было и не спрашивать, и так понятно, он теперь нигилист.

СЕРГЕЙ ГОЛОВАТЫЙ слушает все, что я говорю, как-то уж слишком печально.

— Просто я пришел к выводу для себя мрачному: это бесполезно. Да, разочаровался, увидел, что рядом были не единомышленники вовсе. И нет благодатной почвы, на которую могло бы ложиться то, о чем думаю, что знаю, что хотел бы, чтоб взросло. Поэтому и перестал это делать.

Его зовут по-прежнему, просят выйти к людям. Но говорю ж вам: он этого не делает.

А еще сказал, что чувствует в Киеве себя чужим. Не всегда, но часто. Достаточно часто для того, чтобы Брюссель и Страсбург в своей мучительной и сладкой обреченности остаться в нашем разумении навеки более чем «старой Европой», бездушной, сердцем скудной, — ему они стали роднее.

Кроме Смелы, конечно. Туда его тянет больше.

Дом эконома

Спросите его об этом крошечном городке с разбитыми улицами и тусклыми фонарями — увидите, как преображается лицо эстета.

Оно светится умиротворенностью и добротой, если только доброта способна светиться. Там, на самой окраине Смелы, — родительский дом. Когда-то он принадлежал эконому сахарозаводчика Бобринского: половину постройки купил отец Головатого. Туда семья переехала в 1955-м.

Там и сейчас живет мама. И ей помогают по хозяйству одноклассники сына. Им тоже уже пятьдесят, как и Сергею.

Его тянет туда, в отчий дом, к людям, с которыми ему хорошо. Все свои дни рождения он был там. И даже этот, юбилейный. Головатому в конце мая исполнилось 50. Он попросил маму сварить борщ и холодец. Выписал ее на день раньше из больницы, отвез домой.

Он избегал публичных дней рождения в парламенте, будучи депутатом всех четырех созывов, и даже в то время, когда был министром юстиции.

Ритуал вручения цветов и подарков ему неприятен — чествуют ли его, чествует ли сам.

— Когда я был в Кабинете Министров, то должен был стоять в очереди в приемной к имениннику. Каждому назначали для аудиенции какое-то время... И все было как на похоронах: те же цветы, те же слова, те же венки, только ленточки другие. Это ужасно.

Однажды как имениннику, причем главе Минюста, «от Кабмина» вручили подарок. Это был трехпрограммный проигрыватель типа «Маяк-2» со шнуром для стационарной радиорозетки.

— Ко мне в правительственную ложу пришел Толстоухов, кажется, тогда Пустовойтенко работал «завхозом» в Кабмине, — язвительно улыбается Головатый. — И преподнес мне Анатолий Владимирович от лица Валерия Павловича приемник в целлофановом кульке. Этот хлам в Кабмине лежал на складе десятилетиями.

«Меня возмущает до глубины души, когда спикер парламента объявляет на всю страну — у кого день рождения, а зал заходится реготом и гиготом. Жлобский ритуал! — сердится Головатый. — Вы меня спросили, хочу ли я, чтоб меня на всю страну поздравляли? Хочу я, чтоб об этом все знали? Нравится ли мне слышать дикий хохот тех, кто готов сгноить, потому что ненавидит меня за мою же позицию, — вы меня спросили?»

Голос крепнет, гнев раскатами уходит вверх, подымается к зеркальному потолку, и мне кажется, что сейчас возьмет да и рухнет прямо на голову.

Но гневается Сергей недолго. Он отходчив, как всякий Близнец, я знаю, сама Близнец. Так что зеркала не дрожали больше от децибелов. И если б не фужер багамского стекла, который я умудрилась смахнуть со столика, — наша беседа в квартире Головатого прошла б мило, без эксцессов.

Незнакомые парламентские прелести

Вообще-то мы договорились изначально — о политике не вспоминать, о госслужбе — ни слова. Только — личное.

Поэтому сидели, разговаривали у него дома на Жилянской, а не в офисе на Саксаганского. Впрочем, это рядом. За углом. Он и на работу ходит пешком. А по дороге покупает цветы у старушек, которые стоят вдоль тротуара с незатейливыми букетами пионов и астр.

Во всех комнатах — запах пионов. Это из детства. Его мама была школьной учительницей, поэтому с экзаменов возвращалась с цветами. Они стояли всюду — в вазах, банках и ведрах. Просто экзамены совпадают со временем, когда распускаются пионы.

«...Все мои знакомые говорят: странный ты человек, Головатый: квартиру не взял, дачу не взял, когда был министром, так взял бы хоть государственную — не ты, так мы б там поотдыхали», — мысли вслух. Это я его спрашивала — откуда хоромы? Купил, получил?

А он смотрел на меня с нескрываемым сожалением.

— «Получил»! — завелся Головатый. — Как можно? Если ты идешь в министерство, то должен показать — ты слуга человека, не имеешь права жить лучше, пользоваться положением для своего блага. Потому что «министр» в переводе — это «слуга». Я ни разу не пользовался крымскими пляжами и санаториями, которые в ведении Верховной Рады. Даже не знаю их названий и где они находятся. Ни разу не был в ведомственной поликлинике на Верхней. Говорят, там есть бассейн, но я там не был. И в Феофании тоже. Потому что это — отрыжки комсистемы. И мне смешно, что те, кто имеет деньги, приобретенные во время первичного накопления капитала, — они-то этой отрыжкой и пользуются. Так чем они отличаются от партийной номенклатуры, создавшей эти блага для себя?

Эта квартира на Жилянской, можно сказать, выстраданная. В начале 90-х он жил в однокомнатной «хрущевке» на Борщаговской — там, где пересекается с Полевой. Потом выменял на двухкомнатную на Красноармейской.

Вот жить бы и жить там. Но он хотел другого. И выменял на три — центр, угол Владимирской. Ремонт длился долго, лет, наверное, пять. Он жил в отселенческой и мечтал, когда наконец сможет обустроить жилище так, как хочет.

Он захотел в прихожей повесить аршинный деревянный крест. Я спросила: «Это для антуража или как?»

Головатый обиделся. Он ничего не делает для «антуража».

Пятнадцать лет назад по дороге в Трускавец остановился во Львове у церкви Петра и Павла. Отец Ярема — впоследствии патриарх УАПЦ, парафия которого первой отошла от Русской православной церкви, — окрестил Головатого.

Обряд свершался на рассвете, часов в шесть, перед службой. Потом Сергей попросил косовских умельцев сделать для него распятие из бука.

Крест отражается в зеркальном потолке прихожей и кажется еще более внушительным.

Основной инстинкт

У кого как, у него — основной — чувство совершеннейшего, полного, абсолютного индивидуализма.

В рамках ему тесно так, что трудно дышать. И претит любой приказ — будь то сейчас или же в детстве. Головатый всегда был таким. Он рассказывал мне о линейках в пятом классе в пионерлагере под Смелой с его казарменной муштрой, как ревел и просил маму забрать домой. И об олимпиаде, куда он, весь из себя отличник, не поехал, но отправился на «Зарницу», чтобы бегать с деревянным автоматом по лесу. На него потом орали педагоги, что не отстаивал честь школы по предмету «неорганическая химия». Химию он вообще с детства терпеть не мог.

Я ему специально говорю: так ведь, мол, жизнь устроена, прямо по Бутусову, — связаны одной целью, скованы... Головатого злит это «связаны-скованы». И я вижу, как он закипает.

— Пойдем в кухню, будем кофе пить, — я пытаюсь разрядить обстановку.

— В кухне водку пьют, — оттаял Сергей, заулыбался. — А кофе не получится — у меня нет кофеварки.

Поэтому мы пьем шампанское и ломаем на квадратики плитку шоколада.

«...Уехать отсюда? Не могу, тут мои корни, как бы банально ни звучало, но это правда, не смогу оставить маму... А отца уже нет».

Это больно. Кто не терял родных и близких, не поймет и не почувствует, как больно. В феврале 2003-го он приехал ненадолго в Киев из Йельского университета.

«Полгода родителей не видел, а у меня уже билеты в обратную сторону на Америку. Мама говорит: «Приезжай сейчас, отец упал, у него перелом». Я связался со знакомыми врачами, привезли его в Киев, в больницу на Воровского. Готовят к операции, — голос Головатого становится глухим, я вижу, как ему трудно вспоминать. — Потом... Операция прошла нормально, отец встал после реанимации. Я вернулся домой. А через час — звонок в дверь. Пришел Валерий Ивасюк, доктор и друг... Cказал, что мой отец умер».

Он знает причину инсульта, доконавшего отца. Она груба и банальна. Танкиста, прошедшего войну от Сталинграда до Берлина, местные власти принялись доканывать после отставки сына с министерского поста. «Как же так, — сокрушался старик, — всем ветеранам по президентскому указу к юбилею Победы дали орден Хмельницкого, а мне единственному сказали, что не хватило». Не в награде, конечно, дело, не только из-за нее инсульт. Из-за цинизма, который рикошетом — из-за Сергея — стал бить по его отцу.

В Йель Головатый уехал, но позже, конечно.

Стиль Брейгеля

Он считает, что смерть отца изменила и его тоже. Сергей Петрович еще больше отдалился от суеты парламентской, межблоковых интриг и партийных настроений, кои распространяются помимо воли субъекта на каждого члена фракции, даже если он принадлежит только себе и никому, никакой партии больше.

«Предложений уехать навсегда — не было», — «А возможности?» — «Были». — «Но можно любить это все на расстоянии, так некоторые делают».

— Я шел в политику, — отвечает мне как-то слишком жестко и зло, — уходя в советское время из бесполезного академического института, чтобы участвовать в процессах, которые бы содействовали возникновению условий для нормального человеческого существования, — о чем-то своем, я не знаю, может, даже об отце, думает сейчас Головатый. — У человека короткая жизнь. Миг. Но когда весь этот миг он не получает того, что заслуживает, — это ад.

Вот тут-то я и смахнула дорогое багамское стекло, не нарочно конечно, но в сердцах, потому что начиналось сплошное философствование.

«...Я здесь иностранец. В Украине во многих ситуациях чувствую себя чужим», — сказал он печально, и я понимаю: он хотел бы, чтоб все было наоборот.

— Еще в бытность министром мог бы катапультироваться в какие-то органы Совета Европы. В тот же Суд по правам человека, допустим, уйти.

Удивительно, но о Страсбурге он рассказывает не с той интонацией, которую, была уверена, что уловлю, услышу, почувствую: так всегда говорят люди, исполненные тоски по несбывшимся надеждам.

Пока он говорит, я рассматриваю настенные тарелки.

Что-то в них, в этой живописи по фарфору, явно от Брейгеля. Не «Слепые», конечно, если кто помнит картину, как вереница бесприютных калек бредет без поводыря к краю оврага, след в след... Но что-то есть в тарелках философское.

Но это мне так кажется. На самом деле никакой философии: просто набор посуды из 100 предметов в эльзасском стиле, который можно запросто купить в Страсбурге. Что он и сделал.

Никакой философии, потаенного смысла о духовной слепоте и тщетности пути. Ну и правильно, что никакой. Зачем в кухне Брейгель?

Как «решать вопросы»

Кроме тарелок, вся кухонная утварь — память из детства, привезенное из Смелы, найденное на чердаке бог знает что: самовар зачем-то, макитра, ступа деревянная.

— Как зачем? В ступе чеснок растираю, когда холодец варю, — со знанием дела Сергей принимается втолковывать, почему надо растирать, а не резать или давить.

Его окружают старые дедовы иконы и бабушкины домотканные дорожки.

Это никак не сочетается с Головатым, имидж которого крепко засел в моем сознании, — сноб, щеголь.

«...У меня не было и нет бизнеса. — Ну, понятно, чтобы завести, в этом деле надо понимать, а раз нет — значит, не свойственно, не дано».

Он снова принимается урезонивать:

— Чтобы быть в бизнесе, не обязательно в нем понимать. Ввиду своего статуса я мог бы «решать вопросы», не понимая в них ничего. Просто ходить по кабинетам и решать. И участвовать в бизнес-структурах, оформив их на подставное лицо. Так, как это делали министры и до меня, и после.

«Но я хочу не этого, — устало говорит Головатый. — Единственное мое желание — преподавать. Хоть десятку студентов в год объяснять, что значит быть человеком в обществе и почему в Европе люди чувствуют себя людьми, не знают, что такое варварство государства, хамство... И когда я видел по СТБ сюжет, как в Украине отряды милиции готовятся к выборам, во мне все перевернулось. Хочу учить студентов тому, что к выборам БТРы не готовятся. А протесты есть и должны быть. Это нормально. Когда вы кошку тянете за хвост, она кусается — протестует. И когда люди выходят на улицы протестовать против несправедливости, их не надо бить дубинками, а потом показывать по телевизору, как БТРы рассекают толпу. Это — не Европа».

— У каждого свое табу, то, что не сделает, не сможет переступить. Ну, не убий, не укради и так далее, — пытаюсь сменить тему, боюсь, завязнем в политике.

— Я не могу сделать нечто такое, за что мне будет стыдно перед своей совестью. И это правда, даже если звучит банально.

В комнате, где мы сидим на диване, — пол устлан огромным синим пледом. Там лежат стопками толстенные тома. Целая библиотека.

Он пишет свою книгу. О праве и о том, что жизнь коротка, а прожить ее надо по праву. Писать начал года три назад, в Хайдельберге, маленьком немецком университетском городке. Ему нравится сидеть при этом на полу. Говорит, так удобней, и все, что нужно, — под рукой. Я думаю, для такого количества книг никакого письменного стола не хватит.

На берегу очень быстрой реки

Даже в этом изысканном домашнем уюте ему не так комфортно, как было в Стокгольме. Я не понимаю почему, а он говорит — там такая изумительная природа.

Не в самом Стокгольме, конечно, а прелесть в деревне, куда он дважды по совету друзей ездил отдыхать.

Арендовал дом на берегу реки, вдали от цивилизации. По вечерам, конечно, ездил в столицу — попить пива, по городу походить. Но отдыхал после семи безотпускных лет — только в деревне.

— Там же непуганые звери! — восклицает Головатый. — Утром выйдешь из дому, а по двору идет заяц. Он не убегает, это у нас зайцы бегают, а там — ходят. Никого не боятся, потому что они даже не знают, что такое страх... Там короткое лето. С середины июля до середины августа. Когда приезжаешь, идешь по полю — зеленая пшеница, уезжаешь — ее жнут.

Я возвращаю его из Швеции сюда: «О Головатом скверно говорят».

— Но мне не интересно, что говорят, — парирует он с легкостью необычайной, и я начинаю сомневаться: может, и вправду не интересно человеку, что о нем судачат столько лет?

— Почему до сих пор не женат? — вот уж и самой неловко от вопроса, но однажды надо как-то выяснить: хоть он и прирожденный индивидуал, а что — индивидуалы не женятся, что ли?

Он не спрашивает, зачем мне это знать. И не отчитывает, что посягаю на табу, очень частное, очень личное и очень болезненную для него тему.

Говорит: «Я был женат», замолкает, пьет брют, пересаживается в кресло, его лицо в тени, я не вижу глаз. И не знаю: до какой степени тяжелы для него те воспоминания.

Ее звали Ольга. Он был влюблен, и она, наверное, тоже. Они поженились и поклялись, что у каждого из них брак будет только раз в жизни.

Но через два года расстались. Потому что не родились дети, а без ребенка и Ольга и Сергей так и не смогли почувствовать себя семьей.

Я думаю, он очень сильный на самом деле. Не только потому, что сдержал обет, данный уже бывшей жене. А потому что рассказал мне об этом. Он знает, что я напишу. И знает, что когда будет это читать, ему снова будет так же больно, как и тогда, когда он понял, что не станет отцом.

Это было двадцать лет тому назад.

С тех пор Ольгу он не видел.

Камо грядеши, Україно?

Положення доповіді підтверджуються численними фактами і цифрами, що роблять...

Недальновидная «трехходовка»

Передача имущественного комплекса «Мотор Сич» государственному госоргану со...

«Метод Смелянского»

«Укрпочта» получила возможность дополнительно зарабатывать на видах услуг, не...

«Непрестижные» сварщики, «ненужные» медсестры

Государственная служба статистики опубликовала любопытнейшую отчетность под...

Сотрудничество со временем

Время не допускает вольностей, если они переходят грань естественных вещей

Сети смерти

Суицидальная попытка представляет собой крик о помощи в невыносимой ситуации, а не по...

Сыщик в законе

Журналистские расследования мало чем отличаются от деятельности частных детективов

Шедевры, копии, подделки

Право управлять и властвовать не гарантировано бессрочно

Не с Европой единой нам жить суждено

Немалый потенциал в экономике, политике и иных сферах Украина способна обрести, если...

Вызовы для нового патриарха

Дипломатические чиновники — вновь в идеологическом «мейнстриме»

Смертельные весенние ручьи

Борьба с гололедицей и посыпание дорог составами, содержащими соль, привели к тому, что...

Свобода глазами киевлян

опрос взрослого населения Киева относительно восприятия свобод в повседневной жизни

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка