Одним судьей меньше

02 Июля 2004

О подоплеке своей отставки в эксклюзивном интервью «2000» рассказывает бывший судья Донецкого апелляционного суда Иван КОРЧИСТЫЙ

Справка «2000».

Иван Иванович КОРЧИСТЫЙ родился в 1953 г. в Каменец-Подольском районе Хмельницкой области. В 1980 г. после службы в армии стал студентом юридического факультета МГУ. По окончании учебы по распределению был направлен в городской суд Мончегорска (Мурманская область). С 1981 по 1993 г. работал судьей, а потом председателем райсуда в Мурманске. После переезда на Донбасс семья решила обосноваться в Артемовске (там жили родственники жены). Однако вакансии в местном суде не оказалось, и И. И. Корчистому была предложена должность в Донецком облсуде, где он и работал с сентября 1993 г. до мая 2004-го. Женат. Жена Лариса окончила факультет журналистики МГУ. Дочь Олеся занимается адвокатской практикой. Воспитывает 3-летнего внука Максима.

— Откуда слухи, что Корчистого выжили из системы? Почему вы ушли из судей?

— Заявление об увольнении я подал еще 20 января 2004 года, а причину указал следующую: «...в связи с выходом в отставку».

— То есть досрочно, добровольно?

— Судья может уйти в отставку с сохранением законных льгот, если имеет стаж работы не менее 20 лет. Мой составляет 23 года.

— Чем планируете заниматься, как будет востребован ваш судейский опыт?

— Я приступил к работе, приняв предложение украинского омбудсмена Нины Карпачевой. Это судебно-уголовное направление: факты нарушений прав лиц, находящихся под стражей и привлекающихся к уголовной ответственности (незаконный обыск, незаконное задержание, незаконный арест, условия содержания в ИВС, тюрьмах, колониях). С Ниной Ивановной мы вместе работали в составе судейской Высшей квалификационной комиссии с сентября 2003 г. Даже и не думал к ней идти. Два года тому назад подавал документы в Апелляционный суд Украины (тогда он организовывался, и прием в штат предполагал конкурсную основу). Так вот, мои документы на рассмотрение председатель ВСУ Василий Тимофеевич Маляренко не подал.

— Почему?

— Ну, тогда я не мог выяснить. А в декабре 2003 г. у меня с ним была встреча. Он объяснил так: считает, что мое решение по делу Вередюка было ошибочным, неправильным. Нина Карпачева, зная, что мои документы «не пошли», предложила перейти к ней на работу. Это было в конце декабря 2003 года, прошение об отставке я написал 20 января.

— Ваше прошение долго «гуляло» по инстанциям, в том числе и комитетам Верховной Рады. Говорят, такова процедура согласования. За минувшие 6 месяцев — с января по май — кто-либо из нардепов с вами общался, интересовался, отговаривал? Ведь «дело Александрова—Вередюка» третий год остается «в моде» политического шантажа. А вы в нем фигура знаковая. Да и оппозиционная пресса одно время гневно писала «о давлении на Корчистого». Например, в марте журналист Владимир Бойко обнародовал подробности вашего хождения «на ковер» в ВСУ. Потом все стихло, а 20 мая в ВР при голосовании за вашу отставку вообще возникла анекдотическая ситуация. Тогда о вас известный нардеп Василий Онопенко сказал: «Я не знаю, чи це він, чи не вiн...» Так все и было?

— Со мной никто из народных депутатов, кроме Карпачевой, не разговаривал. На тему отставки я никаких интервью не давал. Кто такой Владимир Бойко? Я с ним не знаком, даже не знаю, как он выглядит. А с Маляренко мы беседовали наедине. Наверное, Бойко кто-то что-то рассказывал.

— После отмены оправдательного приговора Вередюку Уголовной палатой Верховного Суда вы вновь подали представление туда. Зачем?

— Я нигде и ни в одном интервью не критиковал то решение ВСУ.Просил только: «Учтите наши доводы!» Увы.

— Обидно было?

— Ну не то чтобы обидно. Неприятно, непонятно. Чувствовал какую-то ущемленность, даже унижение.

— Как сейчас обстоят дела с расследованием дела Александрова?

— Досудебное следствие по делу об убийстве Александрова пошло по явно ложному пути, и прокурорский надзор осуществлялся не на таком высоком уровне, чтобы все это можно было остановить.

— Хотите сказать, все было видно невооруженным глазом уже на процессуальном уровне?

— Да. Мы ведь не знали тех обстоятельств, которые появились сегодня. Мы рассматривали это дело в 2002 году. И что произойдет в 2004-м, никто и мыслить не мог. Этими документами располагало тогда и следствие, мы на их основе пришли к выводу: нет доказательств вины Вередюка. И не надо было решения серьезные принимать, а проанализировать все эти обстоятельства и даже не направлять дело в суд.

— Иван Иванович, когда-то вы обещали ответить на вопрос, испытывали ли чье-либо давление, участвуя в судебном процессе над Вередюком...

— Думаю, тот факт, что я ушел из судебной системы, косвенно доказывает, что благодаря данному уголовному делу моя судебная карьера и закончилась. Поэтому, если честно, я не хочу в силу разных обстоятельств до конца все это мотивировать. Потому что в данном случае, независимо от того, какая работа в будущем — хорошая или плохая, с судебной я не собирался уходить.

— Это финал. А по ходу самого процесса вы какие-то сигналы получали?

— Непосредственно ни по телефону, ни явно никто не угрожал.

— И даже не советовал, не рекомендовал?

— Нет, никаких попыток воздействия такого плана не было.

— Простите за некорректный вопрос: отставка — не слишком ли высокая цена за честное исполнение профессионального долга?

— Думаю, что нет. Просто, человек не может себя изменить в силу своего воспитания, морали, понимания каких-то человеческих взаимоотношений. Каждый принимает свое решение. У нас в коллективе по-разному воспринималось мое. Некоторые судьи-коллеги говорили, что нужно было дать 8 лет и голову не морочить, вернуть дело на дополнительное расследование (ДР) и избежать неприятностей. В той ситуации для судьи (может, я открою какую-то тайну) самым таким удобным выходом было последнее предложение.

— Почему вы не воспользовались удобным выходом? Вы же не могли не понимать, что оправдательный приговор...

— ...никого не устроит. Я это знал, мы это понимали. Но здесь вопрос очень серьезный: совершено убийство (не имеет значения — главного редактора или кого-нибудь другого). И по делу проходят обстоятельства, которые сфальсифицированы. И еще при этом возвращать его на ДР, то есть закрывать глаза на ошибки следствия?! Это было бы просто безнравственно, не говоря уже о профессиональной стороне дела.

— Если бы сейчас появилась возможность по тем же материалам решать судьбу Вередюка?

— Я бы вынес аналогичное решение. В этом нет никаких сомнений. Потому что, идя на поводу у явной фальсификации, я не могу оставаться судьей.

— Похожие проблемы с другими делами возникали?

— Вы знаете, и по этому делу их практически не было, если бы меня не вовлекли в орбиту необъяснимых взаимоотношений.

— Вам, наверное, приходилось слышать в свой адрес упреки: мол, дай суд Вередюку 8 лет тюрьмы, тот остался бы жив.

— Это довольно щепетильный вопрос, вряд ли есть необходимость его обсуждать. Человек — носитель информации — уже представляет определенную опасность. Вередюк был носителем информации очень серьезной.

— Кажется, у вас в самом начале был повод закрыть дело. Когда тюремный врач прислал в суд сообщение о скором летальном исходе Вередюка с его открытой формой туберкулеза?

— То был очень опасный момент для процесса. У меня не возникало сомнений, что такая справка появилась неспроста. Фтизиатр ИВС всего лишь осмотрел Вередюка, не назначил консилиум. Меня это не просто насторожило, а встревожило. Надо было подсудимого защитить, и мы его перевели в другое место. Объявили перерыв в заседаниях и назначили полное обследование, чтобы можно было выяснить — болен он или нет. Если бы мы тогда проявили излишнюю доверчивость, заинтересованная сторона могла подделать данные. Если бы не вмешались, могли бы Вередюка потерять для процесса.

— Если исходить из того, что следствие с самого начала взяло ложный курс, оно не могло не опасаться результатов проверки показаний Вередюка на детекторе лжи.

— Тут стоит помнить о важном моменте. Когда был «выбран» Вередюк и готовилась доказательная база, именно Генпрокуратура настояла на проверке обвиняемого на детекторе лжи.

— Значит, для спецов достоверность «признательных» откровений Вередюка уже тогда была ясна?

— Заключение экспертов носит оценочный психологический характер. Это в США данные детектора считаются источником доказательств, а у нас нет. Несмотря на это, комиссия психологов пришла к выводу: Вередюк дает ложные показания. И это заключение видела и ГПУ, и прокуратура Донецкой области. И Александр Медведько (до осени 2001 года — один из руководителей оперативно-следственной группы Донецкой облпрокуратуры, позже — зампрокурора Луганской области, еще позже — заместитель Генпрокурора. — Авт.) неоднократно у Вередюка спрашивал: «Зачем вы себя оговариваете?» Потому что у всех на руках уже было упоминаемое заключение. Они (психологи. — Авт.) не вникают в фактическую сторону доказательств (им это не нужно). И говорят: это ваше дело, разбирайтесь, следователи, прокуроры.

— Кого же тогда проверяли на детекторе лжи — Вередюка или следствие?

— Думаю, что, принимая решение о проведении проверки на детекторе лжи, в тогдашней ГПУ надеялись на то, что его (Вердюка. — Авт.) версия настолько им усвоена, что он не запутается. В противном случае я не понимаю, зачем надо было ее проводить. Там были на 100% уверены, что он будет рассказывать правдоподобно, и психологи придут к выводу о его причастности к преступлению. Он мог вызубрить, но показания состояния его психики были настолько неадекватными, что результат проверки оказался противоположным ожидаемому.

— Детектор фиксирует расхождения в показаниях Вередюка. И ГПУ, отправляясь на заседание Верховного Суда оспаривать оправдательный приговор Вередюка, не могла не опасаться зыбкости своих доказательств. А ведь как рисковала! Может, проще было направить расследование в другое русло, чтобы не создавать столь позорный и скандальный прецедент? И что получилось: Генпрокуратура сама по себе (с тем же детектором), а донецкие прокуроры сами по себе (со своим «назначенным» Вередюком)?

— Генпрокуратуре, уверен, и тогда была понятна бесперспективность версии с бомжом. Но если бы она отошла от обвинения, выглядела бы несолидно. Тогда ей нужно было бы отказаться от него.

— Еще на начальном этапе?

— Конечно. Или 25 июля 2002 года в Верховном Суде.

— То есть с трибуны Верховного Суда Генпрокуратура решила укрепить свою «солидность», доверив это персонально заместителю донецкого облпрокурора Юрию Балеву? Тому самому, который выстроил линию гособвинения Вередюка таким образом: обвиняемый — жертва социально-экономической ситуации в Украине.

— Прокурор должен защищать потерпевшую сторону. А из обвинительной речи Балева выходило наоборот: ты сам виноват, что тебя убили?! Абсурд. Думаю, такую позицию Балев занял не по собственной инициативе.

Беседовала

Камо грядеши, Україно?

Положення доповіді підтверджуються численними фактами і цифрами, що роблять...

Недальновидная «трехходовка»

Передача имущественного комплекса «Мотор Сич» государственному госоргану со...

«Метод Смелянского»

«Укрпочта» получила возможность дополнительно зарабатывать на видах услуг, не...

«Непрестижные» сварщики, «ненужные» медсестры

Государственная служба статистики опубликовала любопытнейшую отчетность под...

Сотрудничество со временем

Время не допускает вольностей, если они переходят грань естественных вещей

Сети смерти

Суицидальная попытка представляет собой крик о помощи в невыносимой ситуации, а не по...

Сыщик в законе

Журналистские расследования мало чем отличаются от деятельности частных детективов

Шедевры, копии, подделки

Право управлять и властвовать не гарантировано бессрочно

Не с Европой единой нам жить суждено

Немалый потенциал в экономике, политике и иных сферах Украина способна обрести, если...

Вызовы для нового патриарха

Дипломатические чиновники — вновь в идеологическом «мейнстриме»

Смертельные весенние ручьи

Борьба с гололедицей и посыпание дорог составами, содержащими соль, привели к тому, что...

Свобода глазами киевлян

опрос взрослого населения Киева относительно восприятия свобод в повседневной жизни

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка