Особый мир отчуждения

№43 (435) 24 - 29 октября 2008 г. 24 Октября 2008 0

В 30-километровой зоне отчуждения под Чернобылем дорожная трасса рыжего цвета. И все покрытие — в черных латках: результат «ямочного ремонта». В 1986-м, сразу после аварии, дорогу расширили и лет семь поддерживали почти в идеальном порядке. А с тех пор только выбоины да трещины заделывают.

Металл из зоны

По обеим сторонам дороги — лес. Из движущегося автомобиля вдруг начинаешь замечать меж мелькающих стволов белые стены зданий. Но стоит машине остановиться — и все исчезает: вокруг одни деревья. И лишь углубившись в чащу, понимаешь, что идешь уже по улице. На ней стоят все еще добротные кирпичные дома, хоть и с прогнившими крылечками и осыпавшимися заборами, а оцинкованная табличка с названием — как новенькая, будто вчера повесили.

Это село, которого теперь за лесом и не видно, называется Залесье. Здесь, под самым Чернобылем, жили до аварии на ЧАЭС почти три тысячи человек. Сейчас лишь кабаны наведываются. Да еще периодически привозят сюда экскурсантов — любителей экстремального туризма. А раньше тут основательно порыскали в поисках добычи мародеры. В домах пусто — хоть шаром покати. Одни газеты на полу. Даже проводка со стен содрана. Правда, в доме № 2 по улице Курчатова сохранились старый диван и стол. На полу возле разбитого телефонного аппарата — ветхая методичка: І. М. Якименко, «Вивчення теми «Будова атома» в середній школі». Кое-где уцелели трубы отопления, хотя радиаторы давным-давно сданы в металлолом...

Из зоны в свое время было вывезено очень много металла. И не только добытого в покинутых домах переселенцев. Близ села Россоха находится «кладбище» радиоактивно загрязненной техники — самой разнообразной. Ее обилие и сегодня впечатляет, а раньше было еще больше. Невесть куда ушли все БРДМ (бронированные разведывательно-дозорные машины). От стаи вертолетов осталось лишь два полуобглоданных корпуса. Пожарные машины стоят с открытыми капотами — двигателей в них, говорят, тоже уже нет... Сейчас автомобили на выезде из зоны контролируются гораздо строже, чем раньше. Поставили более чувствительные детекторы, все постоянно снимается на телекамеры. Но сколько «грязного» металла уже успели вывезти — не знает никто.

Гостеприимство по-чернобыльски

Сам Чернобыль сегодня мало чем отличается от многих украинских райцентров. А по сравнению с депрессивными шахтерскими городами Донбасса так и вовсе смотрится вполне презентабельно. Даже работает автовокзал, куда трижды в день прибывает маршрутка из Киева (отправляется она с площади Шевченко, но при отсутствии пропуска дальше КПП «Дитятки» не уедешь). На улицах чисто, деревья и столбы побелены, на балконах белье сушится. Людей, правда, немного. И почти все, в том числе и женщины, — в камуфляже. Кроме того, в Чернобыле нет детей. Хотя, по слухам, года два назад одна молодая женщина здесь родила.

На главной площади возле здания администрации зоны отчуждения (типовое здание горисполкома) вовсю цветут чернобривцы. Рядом на площади памятник Ленину — тоже весь в цветах. Напротив него — церковь. По соседству с ней — почтовое отделение, откуда французские ученые, работающие сейчас в зоне, очень любят отправлять домой открытки. Еще бы — такой экзотический почтовый штемпель! О том, что город все-таки не совсем обычный, напоминает и электронное табло на здании почты: вместо времени и температуры оно показывает фоновый уровень (в микрорентгенах в час) в окрестных селах и на объектах, имеющих отношение к ЧАЭС. К примеру, 9 октября в Чернобыле было 44 мкР/ч, в Припяти — 67 (в Киеве аналогичный показатель составляет 15—20 мкР/ч). А на таком же табло, установленном на расстоянии 100 м от саркофага над четвертым энергоблоком, значилось 720 мкР/ч, и при сокращении дистанции эта величина возрастает с каждым шагом.

Чернобыльские многоэтажки заняты под общежития, а вот строения частного сектора далеко не все «при деле». Некоторые дома также используются различными учреждениями и организациями, работа которых связана с ЧАЭС, на иных вывешены огромные плакаты «здесь живет хозяин» (самоселов тут тоже хватает), но многие заброшены и постепенно разрушаются.

В общежитии работников НИИ сельскохозяйственной радиологии Национального аграрного университета — небольшом уютном домике на улице Богдана Хмельницкого — нас уже ждет Галина Яременко. Она занимает в НИИСХР должность техника, но коллеги называют ее «мамой-хозяйкой». Заботы об обитателях общежития полностью лежат на ее плечах. Сама она из села в Киевской области. Как и большинство здешних, работает вахтовым методом по 15 дней с 1987 г. И говорит, что уже просто не представляет жизни без своего коллектива. А ученые, соответственно, — без нее.

Галина Ивановна ставит на стол огромную кастрюлю с вкуснейшим борщом. Мои сопровождающие — завкафедрой радиобиологии и радиоэкологии Учебно-научного института охраны природы и биотехнологий НАУ Игорь Гудков, директор НИИСХР Валерий Кашпаров и доцент Херсонского аграрного университета Оксана Майдебура — достают привезенные с собой бутерброды.

Когда-то в зоне был «сухой закон», но и тогда здесь продавали «беленькую» — правда, втридорога, из-под полы. Теперь же алкогольные напитки можно купить вполне официально после окончания рабочего дня. А на улице Кирова работает кафе «Полесье» (прежнее название — «Вечный зов», — говорят, не понравилось кому-то из руководства), где можно вполне «культурно отдохнуть».

— Валерий Александрович, вы называете водку радиопротектором. Неужели она действительно защищает от радиации?

— Нет, конечно. Но она защищает от страха перед радиацией. А он, поверьте, губит гораздо больше людей.


«Рыжий лес»

В зоне уже почти не осталось мест, где бы не побывали туристы. Они посещают и все окрестные села, и Припять, и ЧАЭС. Возле саркофага перед проходной устроена специальная смотровая площадка, где визитеры могут сфотографироваться на фоне следов одной из величайших техногенных катастроф. А в здании проходной оборудован зал с большим макетом «укрытия». Фотографии и пояснения экскурсовода, свободно владеющего несколькими языками, позволяют получить представление о процессах, происходящих внутри этого объекта.

Туристов нет только в «рыжем лесу». Здесь люди заняты серьезной научной работой. Первый радиоактивный выброс с ЧАЭС пошел именно сюда — накрыл профилакторий атомщиков и сжег сосновые насаждения. Кое-где до сих пор стоят или лежат поваленные остовы тех деревьев, но в основном их спустя год после аварии спилили и закопали в траншеи, а поверх захоронений высадили молоденькие сосенки. Поскольку радиация сильнее всего влияет именно на активно делящиеся клетки, у этих сосен нет верхушек — они отмирают. Ветки тянутся в стороны, но и их кончики тоже гибнут. В результате сосны больше похожи на кусты, чем на деревья: низкие, с широкой кроной, с искривленными ветвями, отслаивающейся корой и рыжеющей хвоей.

Посреди этого леса стоит вагончик — полевая лаборатория; вокруг размещена различная аппаратура, автоматическая метеостанция. Повсюду деловито снуют люди в зеленых комбинезонах и резиновых сапогах, разрисованных черными маркерами. Это французские ученые. Тут же работают и представители отечественной науки (в отличие от зарубежных коллег, одеты они примерно так, как если б собрались, к примеру, потрудиться на огороде). На совместном экспериментальном полигоне Укр НИИСХР, Института геологических наук (ИГН) НАНУ и Парижского IRSN (ИРЗЯБ) исследуют почвенную влагу: определяют ее состав, измеряют температуру и скорость передвижения.

Гидрогеолог Натали Ван Мейер из парижского Института радиационной защиты и ядерной безопасности ведет здесь наблюдения уже три года. Говорит, что очень хотела сюда приехать и своим занятием не разочарована.

— Вы заранее знали, с чем придется здесь столкнуться?

— Не знала. И была просто потрясена контрастом, который увидела: с одной стороны, роскошная природа, а с другой — эта красота несет в себе серьезную опасность.

— Что вы сейчас делаете?

— Изучаем грунтовую воду. В ней содержится стронций. Где-то меньше, где-то больше, но есть. И это очень нехорошо.

Тем временем Валерий Кашпаров ходит по участку со счетчиком Гейгера, замеряет сосенки. Под одной из них вырос большой белый гриб. Поднесенный к нему счетчик аж заходится писком — 2600 мкР/ч.

— А если вон тот мухомор померить, — интересуюсь я, — сколько в нем будет?

— Мухоморы никто никогда не мерил, потому что их и так никто есть не станет. Впрочем...

Валерий Александрович подносит приборчик к красной в крапинку шляпке гриба:

— Смотри-ка, мухомор, оказывается, вдвое чище. Ну что ж, можешь считать, что это твое личное небольшое открытие.

Тишина и чистый воздух

Старший научный сотрудник ИГН НАНУ Дмитрий Бугай втыкает в землю желтые железные штырьки — производит разметку.

— Можно узнать, чем вы занимаетесь?

— Готовим участок под эксперимент для определения фильтрационных свойств почвы. Это позволит узнать, как далеко способен распространиться стронций-90, которого на этой территории очень много. На месте, где мы сейчас стоим, захоронены деревья, пораженные радиацией при первичном выбросе. Здесь 22 года назад было самое опасное место после промплощадки.

— Если опасность настолько велика, как же вы не боитесь тут работать?

— Жить тут, конечно, нельзя, но научные экспедиции на несколько дней совершать вполне можно. Я в зоне работаю с 1989-го. Сначала занимался исследованием пруда-охладителя. Туда очень много гадости упало во время взрыва; к тому же потом, когда тушили пожар, вода подтопила фундамент здания, и ее тоже всю в пруд откачали. Сейчас там уже даже купаться можно, а тогда тоже было весьма опасное место. А на экспериментальном полигоне «рыжий лес» работаю с 1994 года.

— И каковы результаты вашей деятельности?

— Чем больше узнаем, тем больше возникает новых вопросов. Хотя по сравнению с тем временем, когда мы начинали, знаем уже немало. Установлена скорость движения радионуклидов. И теперь можно с уверенностью сказать, что для населения, живущего за пределами зоны, миграция радиоактивных элементов опасности не представляет. А ведь в свое время достаточно остро ставился вопрос о серьезных контрмерах: предлагали использовать глиняные экраны в земле, остекловывать отдельные участки... Но проведенные нами исследования показали, что в этом нет необходимости. Нужно вести мониторинг защитных свойств биологической среды и контролировать процессы распределения радиоактивности под землей. Выноса радионуклидов грунтовыми водами за пределы зоны мы не ожидаем, но вот из открытых водоемов утечки периодически случаются.

— Куда?

— В Припять и далее в Днепр.

— А потом — в краны тех, кто живет вдоль Днепра?

— В Киеве водозабор осуществляется из Десны и грунтовых вод, но даже если бы воду брали из Днепра, с точки зрения радиационных нормативов это не представляет риска для населения благодаря происходящему естественным путем многократному разбавлению.

К нашему разговору подключается старший научный сотрудник ИГН Александр Скальский:

— Мы еще в 1989-м моделировали ситуацию и пытались представить, что произойдет в случае утечки радиации из зоны. Правда, на тот момент у нас не было большого опыта, а главное — не хватало специалистов, и потому многие оценки были неадекватными. В частности, в свое время приняли решение о проведении в зоне ряда водоохранных мероприятий, с тем чтобы не допустить утечки с водой радионуклидов. Для этого строили дамбы, плотины на реках, дренажные сооружения.

— И что это дало?

— А ничего. Угрохали несколько миллионов еще советских рублей; рабочие напрасно подвергались облучению... Сейчас все эти сооружения потихоньку демонтируют «металлисты».

— Вам нравится здесь работать?

— Конечно. Тишина. Свежий воздух. Радиация ионизирует частицы пыли, из-за чего они не летают в воздухе, а прилипают к различным поверхностям. Так что дышится особенно свободно.

— Если вам тут так комфортно, то не пора ли и людей заселять?

— Ну да, запусти население в зону — такое начнется! Тут же дичи много, грибов. Вот вы только что этот гриб замеряли и могли убедиться, что содержание радионуклидов в нем превышает норму (500 Бк/кг цезия-137) более чем в 10 000 раз.

— Для чего служит прибор, который вы сейчас применяете?

— Для измерения влажности земли. В совокупности с измерением давления поровой влаги в грунте это дает возможность определить ее количество и установить скорость и направления ее течения. Зная это, уже можно моделировать перенос загрязнений. Водоносный горизонт здесь на глубине полутора-двух метров, и вода чрезвычайно насыщена стронцием. Но глина его хорошо задерживает, благодаря чему он далеко не уходит: по нашим подсчетам, за 20 лет преодолел не более чем 20 м. Здесь другая беда: очень много плутония, распределенного по поверхности. Он токсичен, вызывает онкологические заболевания. Именно его присутствие и не дает возможности жить полноценной жизнью на этой территории.

— Вы здесь уже 19 лет. Сильно ли изменилась зона за эти годы?

— Раньше здесь работало очень много людей из самых разных учреждений и организаций. Из Чернобыля отселили 14 тысяч жителей, а вселили почти 20 тысяч ликвидаторов (ученых, рабочих, военных и т. п.); сейчас осталась примерно десятая часть. Прежде исследовательскую деятельность в зоне вели представители различных НИИ со всего Союза, теперь — только «Экоцентр» (бывшее управление дозиметрического контроля), «Техноцентр» (который занимается захоронением радиоактивных отходов в районе Буряковки), да из ученых кое-кто остался. А работы здесь для них еще очень много. Надо изучать, как ведут себя растения, и с людьми далеко не все понятно.

«Легенда зоны» и «слоновья нога»

Станция Янов находится в двух километрах от Припяти и приблизительно на таком же расстоянии от «рыжего леса». Здесь еще сохранилось серое здание вокзала, приспособленное какой-то организацией под гараж, о чем говорят огромные свежевыкрашенные ворота и действующая автотехника вокруг. На путях стоят изъеденные ржавчиной тепловозы и вагоны. Под откосом валяются цистерны. А ближе к вокзалу — останки пассажирского дизеля ДР-1 (рижского). На фоне обилия металлолома выделяется синий, по-видимому, еще действующий тепловоз.

На ЧАЭС из Славутича (через белорусскую территорию) курсирует электричка, которая возит обслуживающий персонал, а на Янове — тишина. Поезда здесь ходят очень редко.

После восьми вечера из зоны не выпускают, а потому надо торопиться. У меня еще запланирована встреча с «легендой зоны отчуждения» — так здесь всерьез называют ленинградского ученого Эдварда Пазухина, замдиректора отдела ядерной и радиационной безопасности (ОЯРБ) Института проблем безопасности АЭС НАНУ.

Расположен ОЯРБ в здании бывшего чернобыльского ПТУ на улице Калинина. Здесь у Эдварда Михайловича кабинет, где он работает в течение месяца; затем столько же — у себя в Санкт-Петербурге. Ему 72 года, но возраст выдает разве что седина. По внешнему виду Пазухину никак не дашь больше пятидесяти, а по быстрым, уверенным движениям — и того меньше. И ведь этот человек всю жизнь посвятил очень опасной работе.

— Юность моя прошла на атомном комбинате «Маяк» в Челябинской области; там в 1957-м была очень серьезная авария (с выбросом радиоактивных элементов), в ликвидации которой мне тоже довелось участвовать. Затем работал на Новой Земле, где тогда испытывали так называемую Кузькину мать — самую большую водородную бомбу, мощность взрыва которой составила 57 мегатонн в тротиловом эквиваленте. А здесь я с 4 мая 1986-го. На четвертом энергоблоке за это время облазил все, что только можно, вплоть до подреакторных помещений. В некоторых местах излучение там достигает 600—700 Р/ч. Когда мы брали с собой туда фотоаппараты, то получали снимки, испещренные белыми точками, поскольку высокое гамма-излучение, проникая через корпус камеры, воздействует на пленку.

— Догадываюсь, что в таких местах вы бывали не ради собственного развлечения. Расскажите, чем вы там занимались?

— Отбирал пробы. Под реактором находилось несколько помещений, которые после аварии заполнились расплавом топлива (уран 2%-го обогащения по изотопу U-235) с конструкционным бетоном и металлом. Получившийся алюмосиликат по виду напоминает расплавленное стекло. Образовалось два вида керамики — черная (как антрацит) и коричневая (словно шоколад). Гладкая, блестящая — влюбиться можно, настолько красивейший материал... но, конечно, уровень излучения у него высокий. Ведь в этой массе содержится от 5 до 10% ядерного топлива.

Когда Чернобыль рванул, нас, сотрудников ленинградского Радиевого института, забрали из Семипалатинска, где мы на тот момент находились, и самолетом «Руслан» доставили на Антоновский аэродром под Гостомелем. Тогда очень остро стоял вопрос: где топливо и сколько его осталось? Вот мы и полезли под реактор его искать.

— Нашли?

— В 305-м подреакторном помещении до аварии находилась система управления реактором. Чуть повыше — парораспределительный коридор, который служил для аварийного сброса пара. Там же находилась регуляционная система реактора. Все это обвалилось, помещения слились в единое целое с шахтой реактора, и по ним растеклась керамика. Повсюду были разбросаны куски сборок тепловыделяющих элементов (ТВЭЛ), графитовых блоков. По последним подсчетам, мы «подарили» миру 4,5—5,0% топлива; 95,0—95,5% осталось на промплощадке.

В 205-м помещении внизу перекрещивались пятиметровые двутавровые балки, которые опирались на фундамент и образовывали потолок, а вверху стояла «Елена» (так называли уровень Е в реакторе); все это было окружено системой охлаждения. После аварии от названных конструкций и следа не осталось — как корова языком слизала. Когда в помещение просунули камеру на штативе — просто ужаснулись, увидев это.

В аварии на ЧАЭС все обвиняют персонал. Надо сказать, что и я разделял это мнение, пока не прочел книгу Анатолия Дятлова (на момент аварии — заместителя главного инженера ЧАЭС). Он указывает, что все не так просто. Думаю, весьма существенную роль сыграли и конструктивные недостатки реактора. Взрыв произошел, когда была нажата кнопка АЗ-5 (аварийная защита), которая должна полностью остановить работу реактора, потому что в активную зону одновременно вгоняются сразу все поглощающие стержни. И весь персонал знал: при нажатии этой кнопки стержни пойдут вниз и реакция прекратится. А на деле реактор качнулся в сторону увеличения мощности. Конструктивная особенность этих стержней заключалась в том, что из-за графитовых концевиков они сначала разгоняли реактор и лишь затем глушили. (Это как если б на автомашине перед срабатыванием тормоза газ врубался на полную мощность. Но это, подчеркиваю, лишь мое мнение.) Сразу после Чернобыльской аварии на всех РБМК (реактор большой мощности канальный) эти концевики были заменены.

Ошибка же персонала состояла в том, что эти стержни вытаскивали ниже предела, определенного регламентом. Я помню, какая дисциплина была на «Маяке»: там за подобные просчеты в те времена могли и к стенке поставить. И та авария, что произошла на комбинате 51 год назад, была следствием не «человеческого фактора», а отказа системы охлаждения.

— Сколько всего людей побывало под реактором на ЧАЭС?

— Не знаю, но в 1986-м там, у «слоновьей ноги», излучение составляло около 8000 Р/ч, а потому пускали туда только опытных специалистов, которые могли взять быстренько пробы и при этом постараться не «запачкаться».

— А что такое «слоновья нога»?

— Масса, образовавшаяся из смеси различных материалов с расплавленным топливом, которое перетекало с уровня на уровень, прожигая все на своем пути, стекла с потолка в помещении 217, застыв причудливой колонной. Внешне очень напоминает слоновью ногу. Зрелище просто изумительное. Первое время образовавшийся материал был необычайно прочным. Его даже бур не брал, когда мы пытались отколоть кусочек для пробы. Какие-то крошки удалось отстрелить с помощью автомата Калашникова. Но, как и во всяком незакаленном стекле, со временем образовались трещины, и сейчас эта масса по своей рыхлости больше напоминает манную кашу. Раньше, бывало, гуляешь там, любуешься, а сейчас глянуть-то не на что, да еще водой все затопило.

— Вы там еще и гуляете?!

— Нет, ну понятно, что не гуляю, это тяжелая работа. Но все же под саркофагом скрыт очень интересный и своеобразный мир, который не опишешь никакими словами. Это нужно увидеть. Кстати, именно строительство саркофага произвело на меня наибольшее впечатление. Он был возведен всего за шесть месяцев и служит до сих пор. Спасибо руководителю УС-605 (управление строительства) Виктору Усанову.

...После заката быстро стемнело, и на обратном пути придорожные селения окончательно спрятались в лесу. Лишь под Гостомелем, когда проезжали через село Здвижевку, Валерий Александрович попросил меня внимательней присмотреться к виду за окном:

— Замечаешь?..

— Честно говоря, нет. А что?

— Все дома — одинаковые. Тут живут те, кого отселили из зоны. А мы только что были у них в гостях — по старому адресу.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

Пороги казнокрадства

Контроль целевого использования средств Пенсионного фонда Украины осуществляет сам...

Дотации «малой земле»

Если АФЗУ будет участвовать в распределении средств, то господдержка дойдет до тех,...

Фарватер на мели

Национальная программа оздоровления бассейна Днепра существует только на бумаге

Почем нынче украинский труд в Венгрии

Уже не знаем, чем заманить украинцев, сетует венгерское деловое издание Index и обиженно...

Нам нужен метановый Лос-Аламос

Газогидраты Черного моря смогут в перспективе обеспечить Украину природным газом...

Сухе червоне

Установи служби крові виготовляють тільки 4—5 найменувань компонентів крові з 18...

Загрузка...

В ожидании «Саши» и «Наташи»

Ежегодно из-за водяного ореха Киевское водохранилище недополучает 400 кг рыбы с гектара

Как обеспечить родных вкусным и полезным мясом

Даже начинающий птицевод способен быстро освоить главные премудрости индейководства

Рост без границ

 К началу сентября в Украине подешевели морковь (новая средняя цена — 7,9 грн./кг) и...

Какие сокращения ждут металлургию Украины

Украинские предприятия проигрывают европейцам в соотношении выпуска тонны продукции...

Полмиллиона тонн стали — достаточно 14 работников

На днях Bloomberg Businessweek — деловой журнал американского агентства Bloomberg (один из главных...

Обувательские настроения

Одна за другой Украину покидают сети по продаже недорогой обуви

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Маркетгид
Загрузка...
Авторские колонки

Блоги

Ошибка