В поисках мира

№31-32 (916) 9 – 15 августа 2019 г. 07 Августа 2019 5

Легенда о ХХ веке

Тысячи страниц исписаны историками для объяснения феномена начала т. н. Первой мировой. Бикфордов шнур амбициозных заявлений об объявлении войны и первые военные действия казались в далеком 1914-м временными и даже ненастоящими.

По воспоминаниям современников, со вступлением в войну Франции на Западном фронте уже гибли тысячи, а в парижских кофейнях и петербуржских ресторациях непринужденно сидела публика, громко обсуждая последние сводки. Водоворот событий втягивал все новых и новых игроков, потери территорий и тысяч жизней мотивировали военные штабы к новым операциям, а дипломатов — к новым переговорам и сговорам. Похмелье 1918-го дорого стоило Европе и миру, и кровавые геополитические и военные застолья продолжались добрых семь десятилетий.

И сто лет назад, и сегодня вопрос без ответа: как, понимая все, интеллектуалы, политики, дипломаты и деловые круги перешагнули черту? Почему пафос Возрождения и нового рационализма, гордыня Просвещения и господствовавший прогрессизм не удержали мир от провала в варварство и мракобесие Великой мировой войны, тоталитаризма всех мастей и идеологического фанатизма?

Второе десятилетие нового столетия — вновь в призраках Войны. Дипломаты и политики, «мозговые центры» и научные авторитеты без обиняков говорят об угрозе и возможности «горячих битв» Запада и Исламского мира, США и Ирана, НАТО и России... В любой из конфигураций поле битвы — весь мир, участники — все народы и альянсы.

Мировая война как новый способ изменения мира и миропорядка стала таким же допустимым вариантом, сценарием, «проектом жизни», как финансово-торговые альянсы или глобализированные коммуникационные стандарты общения посредством интернета. Война из исключения, крайности становится цикличной нормой Нашего Нового Времени. Вернее, может стать — имея предтечу прошедшей Великой мировой и безбожную слепоту нынешних «внуков войны».

Оглянитесь вокруг. Наши современники опьянены войной. Плюют на риски. Подло допускают смерть молодых и будущих поколений. Упиваются своей «настоящностью» (а после нас хоть потоп). И готовы разрушить ультрасовременный мир ради новых переживаний всечеловеческих «либидо» и «танатос». Разговоры о том, что мир в хаосе и рухнул т. н. «мировой порядок», не стихают вот уже третье десятилетие. «Ялтинско-Потсдамский холодный порядок» продлился почти полстолетия, и многие считают это время «золотым веком» современной западной цивилизации и расцветом мировой экономики, успешной глобализации и выравнивания развития.

Собственно, для каждого из нас, может, за редким исключением, детство выглядит «золотым временем», преддверием сложной взрослой жизни. Но если период после Второй мировой был таким вот «золотым веком», детством нашего противоречивого сегодня, то что росло и что выросло?

XXI век скоро отметит свое первое двадцатилетие, а век ХХ все не отпускает. В свое время известный политэконом и историк Эрик Хобс-баум, автор определения «длинного девятнадцатого века», назвал ушедший ХХ век «коротким». Джованни Арриги, еще одна светлая голова нашего времени, в пику Хобсбауму считал век ХХ таким же «длинным», как и предыдущий XIX. И Арриги прав. То, что для Хобсбаума выглядело сжатым и скоротечным, вмещается в определение «Переход». От начала империалистических войн и революций начала ХХ в. до Хельсинкской декларации СБСЕ 1975 г., затем — до распада СССР, объединения Германии и создания Европейского Союза дистанция действительно меньше «века». Но начало нового порядка явно затянулось, и протяженность перемен уже получила определение «нарастающего хаоса».

О «мировом порядке» в XX в. говорилось и писалось бесконечно. Вероятно, потому, что в человеческой истории этот век останется в памяти и опыте прежде всего как век Великой мировой войны. Мировой — потому что вовлечены были практически все народы и территории. Но еще потому, что по-толстовски «всем миром» столкнулись династии и империи, народы и классы. Сама война на несколько десятилетий стала «порядком», в котором, несмотря на декларации о нормах и ценностях, сила и воля определяли судьбу миллионов.

Пожалуй, впервые после религиозных войн в Европе конфликт идеологий и социальных утопий стал одним из главных приводных ремней войны. Как и Священный союз 1815-го, рожденный страхом континентальных империй и династий перед силой революционной утопии «освободительных» наполеоновских войн, Версальский мир, Лига наций—ООН и НАТО были своего рода «идеологическим утешением» — попыткой задекларировать порядок на основе общих ценностей (нация, демократия, права человека, коллективная безопасность), прикрывавших нерешенные проблемы («баланс интересов») нового постимперского и исторически скоротечного «национального миропорядка».

В этой Великой войне были «первая» и «вторая» горячие войны, была и «холодная», но — не менее кровавая и обжигающая. Очень условно эта Великая мировая война ограничена рамками событий, которые схватывают масштаб и, что еще важнее, осмысленное всечеловеческое действие.

Первые войны начала века (англо-бурская, русско-японская) быстро переросли в «войну империй», стыдливо прикрытую идеологией «войны народов».

Глобальные столкновения этой войны периодически утихали, но не останавливались ни разу. Гражданские конфликты в Китае и японская оккупация на Востоке и в Тихом океане, испанская «гибридная» мировая война 30-х, война в Корее и Вьетнаме 40—70-х, ближневосточные войны 50—60-х — лишь отдельные иллюстрации Великой мировой.

Т. о. крах Старого порядка «длинного XIX века», Великая мировая война и затянувшееся на десятилетие умиротворение составляют условную хронологию не менее длинного века XX.

Кровавые события и крупные социальные потрясения притягивают внимание, а их переживание часто накладывается эмоциями, впечатлениями, изгибами судьбы на общий жизненный поток. Украинский философ Мирослав Попович назвал век XX «кровавым». Яркое, совсем не философское, но такое точно-метафорическое определение.

«Длинный», «кровавый» и еще не закончившийся век, ломающий хроно-границы и каноны ушедшего, такого же «длинного» века XIX.

После Хельсинки-75 мир не успокоился в одночасье. Войны в Афганистане, ирано-иракский конфликт, война в Ираке, трагичный распад бывшей Югославии, военные конфликты в Грузии, Украине... И все же эта инерция Великой мировой существенно отличается от предыдущих потрясений. Фронтальные стычки и межгосударственные акты войны сменились «молекулярными» войнами и «гибридными» технологиями. Все отдают себе отчет в неосуществимости полноценной Войны, потому что в такой войне победитель невозможен, а поражение равно уничтожению.

Бои историков за историю всегда были неотъемлемой частью борьбы за умы. Важно ведь не только «что было» и «как это было», но и что это значит для последующего. Сознание человеческое (как индивидуальное, так и коллективное) постоянно перезагружает прошлое — как актуальный опыт и ценностно осмысленное значение. Не случайно так распространен постулат о необходимости переосмыслить прошлое. И это ведь не разовое действо. Переосмысление — как реактуализация, переоценка значений и целеполаганий — процесс постоянный, потому что связан с нашей мотивацией к будущему, осмысленностью отдельного поступка и общественного действия. По-другому никак.

Великая мировая война XX в. «в себе» содержит огромное число характеристик и черт. Экономисты выделяют в ней — как главное — следствие промышленных революций и борьбу индустриальных центров за рынки и территории. Политэкономы — смещение центров развития («центры накопления капитала») и форм организации обществ и социально-экономических систем. Политические философы — мировой классовый конфликт эпохи промышленного капитализма, вылившийся в итоге в конкуренцию и противостояние двух цивилизационных систем социализма и капитализма, где крах социалистического лагеря стал своеобразным итогом, определившим исторического победителя — неоиндустриальную систему глобального капитализма. Психоаналитики видят в этой всечеловеческой схватке конфликт «десакрализированного» бытия современного индивидуализированного общества и старых систем внешней организации (государство, производство, семья — как пел Высоцкий, «все не так, ребята»).

Эти и другие подходы к осмыслению уходящего века существенны, потому что отражают важные стороны и черты времени. Грубо говоря, все это имеет место быть.

Несмотря на все «имперские» пакты в Ялте и Потсдаме, смысловое и идеологическое завершение этой Великой войны началось с идей разрядки, конвергенции, гуманизации отношений и отразилось в идеях мирного сосуществования разных социальных систем только в средине 1970-х ХХ в. Хельсинкская декларация СБСЕ 1975 г. стала своеобразной мировой вехой, завершающей Великую мировую войну, длившуюся по меньшей мере семь десятилетий, и маяком начавшегося процесса умиротворения.

Войны и революции не исчерпывают всех значений и смыслов прошедшей, а вернее — все еще уходящей вековой эпохи. Как, впрочем, и декларативные международно-правовые порядки — лишь «оконтуривают» эпоху. Но этот контур зыбок и условен. И зачастую реальные процессы выходят за рамки этих норм, а события раздваиваются. Мы видим (хотим видеть) ту грань происходящего, которая подтверждает наличествующий порядок. И как слепцы, невидящим взглядом пропускаем выпадающее, за-граничное.

Так, заявленная «эпоха наций», закрепленная Версалем и вильсоновской Лигой наций, вполне вписывалась в процесс трансформации бывших территориальных империй европейских господ в чинные и благополучные европейские нации по итогам мировой войны 1937—1946 гг. (от «гибридной войны» в Испании до капитуляции императорской Японии). Но не менее кровавые военные события в Индокитае и Корее, циничные «гибридные войны» на Ближнем Востоке и в Африке происходили как раз как контрнациональные. Две Кореи, «схематичный» арабский Ближний Восток (клокочущий нерешенным национальным вопросом до сих пор) — лишь наиболее явные проявления этого беспорядка в «международном порядке».

Крах социалистического лагеря и подрыв доверия к «коммунистической утопии» так и не стал «концом истории». Френсис Фукуяма с каким-то юношеским энтузиазмом поспешил объявить «конец эпохи», разрыв времени. Но на смену борьбе систем пришла борьба культур и социальных организаций. Идея конвергенции обрела новую историческую коннотацию, и история так и не упорядоченного мира «продлилась». Что с честной грустью в последующем признал и сам философ.

Национальное проектирование, опирающееся на неоколониальную трансформацию мира в связи с распадом территориальных империй во второй половине XX в., так и не обеспечило нового устойчивого баланса сил и интересов — ни на глобальном, ни на локальном уровнях. Все новые и новые народности, религиозные и идеологические общины заявляют о своих правах на суверенитет, и не только в территориальном, но и в культурном и идеологическом измерениях. Яркий пример — идеология нового движения в исламском мире «Движение умеренных» (инициатор — политический класс Малайзии). «Умеренные» и ИГИЛ — еще два новых полюса, дополняющих совершенно новую картину мира. Выступая за диалог и мирное сосуществование исламского и западнохристианского миров, сторонники «умеренных» открыто выступают за равную конкуренцию двух моделей экономической организации мира — «экономика процентного капитала» и «экономика участия».

Пожалуй, впервые после противостояния капиталистической (конкурентный рынок) и социалистической (административный рынок) моделей экономик (с претензией на глобальность) дискуссия о праве на выбор социального устройства была предложена так четко и недвусмысленно. «Параллельные современности» (С. Хантингтон) из кабинетов философов и футурологов перекочевали в реальную политико-экономическую плоскость.

Т. о. историко-философский смысл 70-летней Великой мировой войны заключается в развернувшейся борьбе за право на историчность как право участвовать в «творении дальнейшей истории». И исторический смысл «завершенности» кровавого ХХ в. (его ценностное значение для последующего) будет найден и реализован в «новом миропорядке» новых исторических субъектов. Поэтому XX в. может стать одним из самых «длинных» в актуальной вековой истории человечества, занимая свое место рядом с «темными» веками и эпохами.

В этом «Большом переходе» и по итогу Великой мировой войны ушел в прошлое мир метрополий и колоний. Европа заплатила высокую цену за империализм. Между демократической утопией Соединенных Штатов Европы и Евросоюзом — почти сто лет империалистических войн, волны постколониального национализма и амбиций несостоявшейся американской гегемонии Нового Света (Pax Americana).

Бывшие европейские империи (Франция, Голландия, Испания, Португалия, Германия) из держателей старого миропорядка на какое-то время превратились в сателлитов, зависимых от товарных кредитов и технологий главного выгодополучателя Великой мировой — США. «План Маршалла» стал уникальным инструментом геоэкономического «раздевания» вчерашних империй, Бреттон-Вудская система поставила на счетчик когда-то суверенную казну былых империй и монархий, НАТО оформило геополитический сателлитизм.

«Маршаллизация» послевоенной Европы превратила саму Европу в индустриальную колонию-континент, где в условиях послевоенной разрухи поступали оружие и станки (как когда-то туземцам — бусы и виски), а оплатой стали раскрытые рынки бывших колоний, кредитная зависимость и геополитическая вторичность. Раздел Европы по «санитарному кордону», передел Германии и оформление двух систем на двоих — США и СССР — загонял Европу в исторический угол объектности. Призрак будущего трансатлантического единства (навязчивое предложение США еще с конца 1940-х) грозил Европе стать штатом, но не Европейского Союза, а Американской Атлантики.

Бывшие европейские империи и авторитарные режимы, пережив потрясение фашизма и разрушений, шаг за шагом, начиная с Европейского объединения угля и стали, с трудом возвращали себе право на новую историю. Так видится замысел и разворачивание проекта Евросоюза — от 1950-х к 2000-м.

В основе стратегии новой субъектности Евросоюза, на мой взгляд, лежит идея Нового лидерства — социальная утопия гуманного устройства (мультикультурализм, права и свободы человека, социальное государство).

Три составляющих стратегии новой европейской субъектности

В геоэкономике — де-маршаллизация национальных экономик, и восстановление влияния на прошлые «колониальные миры» на основе финансово-технологической и культурной экспансии («европеизация»). Составные стратегии — от объединения угля и стали — к экономическому сообществу (ЕЭС), общему экономическому пространству (от энергетической системы до стандартов), валюте (евро), инфраструктуре (еврокоридоры, энергосистема континента), буферной зоне и ресурсной базе (политика соседства и субрегиональных сообществ), сохранение модели социального государства после потерь и потрясений мирового кризиса 2008+.

В геополитике — объединение Германии (1990) и создание интеграционного ядра (франко-германский «ахенский» договор 2019 г.), укрепление военно-политической самостоятельности (программа PESCO, 2017 г.), с перспективой создания единой европейской системы коллективной безопасности, самостоятельная политика в отношении «конфликтов сдерживания» (Сирия, Иран, Украина).

В глобалистике — наращивание связей и формирование «общих пространств» с новыми центрами роста и макрорегиональными объединениями «без США». Подготовка и реализация новой «длинной» континентальной стратегии (начало положено Парижской хартией СБСЕ 1990 г., идея Большой Европы). Договор о зоне свободной торговли с МЕРКОСУР (2019 г., Бразилия+) и подготовка почвы для континентальной зоны свободной торговли с Китаем и РФ (ШОС+ЕАЭС). Идея Хельсинки-2, включающая в себя и участие Китая, вполне реализуема уже в ближайшие годы.

Европа борется за свой новый порядок, за свой европейский XXI век. В котором нужно научиться, учитывая уроки «кровавого ХХ века», быть «не первым, но и не вторым». Политэкономы определяют грядущий цикл развития как «азиатский», c центром накопления капитала в Китае. КНР демонстрирует готовность к конкуренции без войн. Европа готовится быть благодарным глобальным партнером нового лидера.

«Тот, кто овладеет новой континентальной стратегией развития, сохранит и историческую субъектность. Тот, кто останется в стороне, — может потерять и страну». Такой может быть жестокая формула выживания для стран евро-азиатского континента в XXI в. — веке пост-военного развития — веке геокультурных ассимиляций и геоэкономического поглощения.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

загрузка...

Загрузка...

Россия и Венесуэла заявили о расширении...

Глава МИД РФ Сергей Лавров и вице-президент Венесуэлы Делси Родригес в ходе...

Страхи и тревоги демобилизации

Вы узнаете: какова подоплека высказываний Макрона и Путина относительно Донбасса; что...

Великие нации должны жить вместе

Пока президент Зеленский принимал в Киеве как бы друга из Израиля, Путин слетал к...

Без Трампа и Путина: штаб Нетаньяху вынужден...

Украина и Индия — это не США и Россия, а визит в Киев для Нетаньяху равнозначен...

Зреет очередная революция в Украине?

Западу следует отказаться от использования откровенно недемократичной практики --...

Загрузка...

Украина Кувейту обеспечит «Монако»

Экипажи 831-й бригады тактической авиации Воздушного командования «Центр» ВС ВСУ...

Почему американцы нанесли удар по Гонконгу

У кого-то еще есть сомнения в том, что нельзя ездить на слоне в магазине фарфоровой...

Индустрия туризма помогает избавиться от бедности

Опережающий рост электронной коммерции наблюдается именно в деревнях, что...

Сад длиною в жизнь

Китайские власти всячески поощряют волонтерские проекты, а местные СМИ делают их...

Польша готовит трибунал над ОУН-УПА?

Выпячивание национализма, явно противоречащего европейским ценностям, не...

Стройка на безымянных останках

История урочища Куропаты должна стать предметом изучения иностранных исследователей,...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка