Влад Троицкий: «Энергия ГогольFestа просто так не исчезнет»

№42(838) 20—26 октября 2017 г. 19 Октября 2017 0

Влад Троицкий признался «2000», что потратил на ГогольFest два миллиона долларов, рассказал о совместных проектах с ведущими европейскими театрами, объяснил, что финансированием культуры не занимается ни один государственный орган и что нынешняя культурная политика деморализует общество.

Хороших театральных режиссеров в Украине мало. Авангардных — еще меньше. Известных за рубежом — по пальцам пересчитать. Создавших уникальный театральный фестиваль — что и говорить. Хороший, авангардный, известный за рубежом, создавший уникальный театральный фестиваль — один-единственный. И когда этот один-единственный режиссер объявляет, что его уникальный фестиваль закрывается, культурная общественность впадает в глубокое отчаяние. И задает Владу Троицкому вопрос: о боже, почему?

«У нас не понимают значения современной культуры»

— Ты уже когда-то закрывал ГогольFest, но потом снова его открыл. Неужели теперь твое решение действительно окончательное?

— Во-первых, иногда нужно красиво уходить. Во-вторых, выполнять фактически функцию государства, проводя фестиваль такого масштаба, у меня больше нет ни экономических, ни физических сил. И морального права напрягать команду, просить ее в очередной раз совершать тотальный подвиг в экстремальной ситуации, не имея возможности реально заплатить за работу, у меня тоже нет. Это некрасиво по отношению к людям.

Возможно, как раз сейчас ГогольFest оказался на взлете, мы получили много предложений от наших европейских и американских партнеров, сделали кучу коллаборационных проектов, вошли в топ-26 статусных европейских фестивалей. Могли даже получить первое место, но не получили, потому что некому было заниматься оформлением бумажек. Надо было заполнять формы, но все пахали на ГогольFestе, а нанять профессиональных людей не было возможности.

— Ты говоришь, что больше не можешь выполнять функции государства. Но раньше ведь как-то выполнял.

— Раньше у меня были доходы от бизнесов, а сейчас я зарабатываю только артистической деятельностью. Зарабатываю нормально, но делать на эти деньги фестиваль невозможно.

— Куда делись бизнесы?

— Не выдержали перегрузок. Возможно, когда-нибудь они восстановятся, но сейчас точно не те времена. Я потратил на ГогольFest порядка двух миллионов долларов. В этом году у меня влет где-то в 100–150 тысяч, мы как раз подсчитываем результаты.

— А как подобные фестивали организуют в других странах?

— Очень просто. Где-то 70% бюджета обеспечивает государство — центральная и местная власть, 10–15% дают спонсоры и приблизительно столько же — продажа билетов. Так устроены практически все фестивали, кроме музыкальных. Только фестивали популярной музыки могут быть коммерческими, и то не сразу, а через несколько лет после старта.

— А в каких странах, которые можно хоть как-то сравнить с Украиной, проходят подобные фестивали?

— Честно говоря, фестивалей такого формата и масштаба больше нет нигде. Конечно, есть грандиозный Авиньонский фестиваль, но это все-таки Франция, к тому же он сугубо театральный. Наша мультидисциплинарность — это одновременно и слабая, и сильная стороны, она обеспечивает синергию разных проектов в разных видах искусств.

— Недавно Иван Козленко, директор Национального центра Довженко, который был в этом году партнером фестиваля, написал любопытный пост в Фейсбуке. Он полагает, что ГогольFest в какой-то мере изжил себя, что нужны поиски новых идей и форм.

— Я с ним не согласен. Изжил себя разве что формат, когда ты нахрен никому не нужен.

— Ты имеешь в виду государство или еще и зрителей?

— Понимаешь, какому-то зрителю он нужен. Но рассчитывать на такое количество платежеспособной публики, которое могло бы закрыть бюджет фестиваля, очень наивно. Я сначала надеялся, но понял, что это не так. Даже «ДахуБраху» и Dakh Daughters, которые вроде бы безусловные бренды, в стране знает всего пара процентов.

Группа «ДахаБраха»

Группа Dakh Daughters

У нас ни у государства, ни у людей нет понимания того, что современная культура — это системообразующая вещь. Что она формирует тот интеллектуальный, эстетический и этический слой, который определяет лицо страны, лицо ее столицы. У нас нет никакого культурного пласта, кроме унылого постсоветского и радикального скрепоносного, этническо-казацкого. И тот, и другой — это взгляд назад.

Когда задаешь себе вопрос, что такое модерная Украина и какими культурными кодами она связана с ценностями западной цивилизации, идущими то ли через протестантизм, то ли через эпоху Просвещения, ты понимаешь, насколько велика разница. Есть ли коррупция, например, во Франции? Да, конечно, есть, но все дело в том, как к ней относятся люди. Там это стыдно, неприлично. А у нас это норма.

— «Если ты сидел во власти и ничего не украл, то зачем ты там сидел?»

— Да-да. И единственная защита от такого беспардонного цинизма — формирование культурного контекста, который через кино, театр, литературу дает тебе чувство достоинства. А достойному человеку гораздо труднее делать мерзости.

«Политика без морали — абсолютно циничная вещь»

— По-моему, у нас сейчас есть один-единственный критерий украинскости — это язык. Все остальное словно и не важно. Делай что угодно, только по-украински.

— С одной стороны, я могу это понять, и я поддерживаю статус украинского языка как единственного государственного. Другое дело, что будирование и актуализация языкового вопроса волей-неволей делит страну. Топорно работая с этой проблемой, решить ее нельзя. Когда-то еще в период Ющенко, когда начался первичный раскол, я предлагал делать на юго-востоке страны модернистские украиноязычные проекты, создавать модные украиноязычные места. Какие-то попытки были, но по большому счету они не сработали.

— А ты сам не думал попробовать развернуться в провинции? Может, Киев просто пресыщен культурными событиями?

— Ничего подобного, он вовсе не пресыщен. У нас была экспансия в провинцию — мы делали Porto Franco в Ивано-Франковске. Есть предложение от Садового делать ГогольFest во Львове, но пока это все равно кислотная среда: у тебя нет инфраструктуры, ты не можешь содержать профессиональную команду. Фестиваль это же не просто событие, это процесс, который идет круглый год, и работает над ним команда минимум из десяти человек.

Тем более мы заточены на то, чтобы не просто кого-то привозить, а делать совместные проекты. В этом году у нас проект с Deutsche Theater Berlin, это главный немецкий театр. Мы сделали резиденцию для немецкого режиссера (творческая резиденция — оплаченное пребывание в культурной среде для писателей, музыкантов, художников и пр., иногда для работы над неким проектом. — Авт.). Он работает с нашими молодыми актерами, и спектакль потом будет в репертуаре Deutsche Theater — представляешь, какой это масштаб?

Сцена из оперы «Иов» в постановке Владислава Троицкого

Еще мы сделали Terabac de Kiev, terabac — это cabaret наоборот. В прошлом году с Dakh Daughters и Театром Монфорт делали этот проект в Париже, он там прошел с огромным успехом, и теперь мы привезли его сюда. Еще сделали коллаборационные проекты со Швейцарией, с Голландией, с Америкой...

— Здесь еще можно будет это увидеть?

— Уже нет. Проблема в том, что здесь у меня нет места, я здесь со всем своим потенциалом не нужен. У меня есть свой маленький «Дах», 238 квадратных метров, но для того чтобы сыграть что-то масштабное, мне нужно арендовать площадку и технику, вкладываться в рекламу, продавать билеты и надеяться на то, что в результате не влечу.

— А ты подавал какие-нибудь заявки?

— Все начальники — от министра до местных управлений культуры — прекрасно знают, кто я такой. Мы уже потеряли Жолдака, Липцына, Бильченко, вон Клим пишет по-украински, но он все равно никому не нужен. (Андрей Жолдак, Олег Липцын, Валерий Бильченко, Клим (псевдоним Владимира Клименко) — авангардные режиссеры, уже многие годы живущие и работающие преимущественно за рубежом. — Авт.)

В том-то и дело, что символ нашей культуры — это Поплавский. 25 лет независимости — и он все это время ректор Университета культуры. У него в интернете баннер висит: «Українцям — українське!», и он там такой стоит с колбасенью. Если образ Украины это сало, горилка и колбасень, то у нас разные Украины.

Я видел людей на ГогольFestе, людей со светлыми глазами, которые хотят другую Украину, и не только хотят, но и сами ее делают. Но пространства для такой Украины у нас пока нет, агрессивная жлобская среда по-прежнему чувствует себя уютно. Когда ты заходишь в любое учреждение, от жэка до министерства, там разит смертью. Это мертвые дома. Там за два-три года сожрали всех реформаторов, словно их и не было.

— У меня вообще крайне печальное ощущение от того, что происходит в стране. Три года назад, несмотря на кровь, на аннексию Крыма, на войну в Донбассе, было ощущение, что рождается что-то новое. Сейчас такого ощущения нет и в помине.

— Честно говоря, у меня тоже есть такое ощущение. Именно осенью оно меня догнало. Если раньше власть играла, условно говоря, голубого воришку — то есть тырили, конечно, но чуть-чуть стыдились, — то теперь стыдиться перестали. Теперь тырят настолько беспардонно, настолько демонстративно, что это начинает напоминать период позднего Януковича. И вопрос даже не в политике. Политика без ценностей, без морали — абсолютно циничная вещь.

Знаешь, недавно я прочитал забавную статью, она называлась «Россия в теории игр», и там описывалась задача о пяти пиратах. Суть такая: есть капитан, помощник капитана, боцман, рулевой и матрос. Капитан распределяет добычу, но на корабле демократия: капитан до тех пор остается капитаном, пока его поддерживает большинство. Если большинство выступает против, его выкидывают за борт, капитаном становится помощник, и задача решается заново. Вопрос: как капитану следует распределить условные 100 рублей, чтобы сохранить свое положение?

— Сразу приходит в голову, что распределение должно быть пропорциональным статусу.

— А вот и нет. В системе, где люди не доверяют друг другу, — а пираты, как и политики, друг другу не доверяют — можно делать так: 98 рублей капитан оставляет себе и дает по рублю боцману и матросу. Как ни странно, именно таким способом он сохраняет устойчивость системы. Когда нет доверия, когда общество начинает пронизывать цинизм, когда мы решаем, что с волками надо по-волчьи, распределение доходов получается именно таким.

С другой стороны, у нас идет накопление культурного гумуса, который все-таки формирует сознание. Общаясь с молодыми ребятами, я понимаю, что они с этим цинизмом мириться не готовы. Фактически у нас есть две Украины. Одна — это Украина Поплавского, она, конечно, доминирует, у нее все основные ресурсы: недвижимость, официальное бабло и т. д. Но постепенно вырастает другая Украина. На ГогольFestе была фантастическая среда. Если бы это было стабильное место, оно произвело бы настоящий взрыв креативности. Украина стала бы на равных разговаривать с Германией, Францией.

— Ты имеешь в виду, в плане культуры.

— Так ведь культура не просто развлекалочка. Вот что можно сказать о Литве — просто одна из балтийских стран, верно? Но весь мир знает литовский театр. Или Румыния — фактически нищая страна...

— Но есть румынская «новая волна» в кинематографе.

— Да, и еще есть румынский театр, и большой театральный фестиваль, благодаря которым Румыния становится серьезным игроком на культурной карте Европы и мира.

«Все государственные фестивали — это редкое убожество»

— Интересно спросить у среднестатистического немца или француза, что он знает о современной украинской культуре.

— Ничего. Ноль. Страны как бы нет.

— Ну, те, кто как-то связан с академической музыкой, наверняка назовут имя Сильвестрова.

— Тем не менее у нас нет ни одной локации, которая актуализировала бы современную украинскую музыку.

— Агентство «Ухо» этим занимается.

— «Ухо» да, но ведь это очень нишевый продукт. Я низко кланяюсь перед ребятами, они действительно крутые, но аудитория у них от силы человек пятьсот. Вот ты человек, занимающийся культурной журналистикой, — кого еще из композиторов ты знаешь, например, среднего поколения?

— Ну, все-таки кого-то знаю. Полевую, Загайкевич, Рунчака, Коломийца...

— Ладно, это как бы твой хлеб. Но вот человек со стороны в лучшем случае назовет три «С»: Станкевич, Сильвестров, Скорик, а про остальных ни ухом ни рылом. Из кинорежиссеров вспомнят разве что Слабошпицкого. Ну, может, Муратову и Лозницу.

— Только Муратова уже не снимает, а Лозница живет за рубежом.

— В том-то и дело, что мы не формируем пространство, где актуализировались бы наши же герои. Нужно же как-то создавать культурный и интеллектуальный контекст. Вот назови мне место, где можно концентрированно встретить творческих людей. Ладно, допустим, на кинофестивале в Одессе, но ведь это слишком личностная история. Вот потеряет Виктория Тигипко интерес или начнутся проблемы у Сергея — и нет фестиваля. Как это уже было с «Альфа-джазом»: сказали Фридману «да пошел ты», и он пошел. (Вроде бы Михаил Фридман будет спонсировать джазовый фестиваль под другим названием. — Авт.)

Фестивали «Республика» и «Джаз-Коктебель» держатся не столько благодаря, сколько вопреки. С «Молодостью» что-то непонятное происходит. Я же знаю, какой кровью дается Диме Сидоренко музыкальный фестиваль «Атлас-weekend», который вроде бы должен быть коммерческим, как тяжело делать Форум издателей во Львове Лесе Коваль. А все государственные фестивали — это редкое убожество. Все без исключения.

— Тем не менее Форум существует уже четверть века. Хотя понятно, почему — это книжный бизнес, издатели заинтересованы.

— Да, это все-таки чуть-чуть рынок, тут есть коммерческая составляющая.

— С театром все гораздо сложнее, он не рыночный. Насколько я понимаю, в цивилизованном мире театры существуют при государственной поддержке.

— И тут возникает вопрос: а что поддерживать? Я всем журналистам задаю вопрос: кто у нас определяет, что поддерживать, а что нет?

— Наверное, министерство культуры, нет?

— Нет.

— А кто?

— А никто. Это данность.

— Ну, ее же как-то можно менять?

— Можно какой-то институции чуть-чуть добавить, хотя практически нельзя убавить, а вот изменить — никак. Например, кто определяет статус «национального» театра? По идее, национальный, если подойти беспристрастно, — это такой, который должен презентовать символы Украины как внутри страны, так и вне ее. Но кто решает, является театр национальным или нет, кто определяет качество этих символов? Что если это символы 60-х годов прошлого века?

Сейчас нет ни одного государственного органа, который подтвердил бы, что хор Веревки, ансамбль Вирского и Оперный театр производят продукты, соответствующие статусу национального театра. Эта индульгенция выписана им навсегда. Все говорят, что бюджет на культуру очень маленький, но на самом деле он достаточно большой, просто его неэффективно используют. Нет ни одного четкого критерия того, как он распределяется и кто является бенефициарами этих финансовых потоков.

Мы думаем так: у нас есть театр оперы и балета? — ну и зашибись. Что они там ставят? — а пох... Поют, пляшут? — ну и ладно. Как поют, как пляшут? — а неважно.

— И если эту систему попытаться изменить...

— ...то будет война. Вопрос в том, формируешь ли ты территорию, где начинают работать новые правила. Все старые институции максимально будут защищать вчерашний день.

— Да, мы хорошо помним историю с твоим назначением, а потом увольнением из КМАТОБа (Киевский муниципальный академический театр оперы и балета для детей и юношества. — Авт.).

— Они мне недавно звонили. Говорят, у нас тут уголовные дела, коррупция, не хотите ли прийти, помочь разобраться? Я говорю: нет, спасибо, я уже приходил.

Вопрос даже не в том, насколько неэффективно используется ресурс, который есть у государства, а в том, что такая ситуация деморализует общество. Потому что если наш символ, условно говоря, Поплавский... Вот такой успешный парень, который поет в окружении девок, имеет свой бизнес, сам некрасивый, без голоса, но звезда, уж какая есть, такая есть — и при этом он ректор Университета культуры. Этого должно быть стыдно. Это так же нельзя, как обмазаться какашками и войти в кафе. Почему? Да по кочану, такое не надо объяснять.

Я говорил и Кириленко, и Нищуку: вот сейчас создан фонд поддержки культуры, есть там конкурс и все такое, но все это не будет работать, пока туда не придут пять директоров — из British Council, Французского института, Гете-института, Американского центра и Польского центра, с которыми мы сотрудничаем по культуре. И пять человек с украинской стороны, причем не из среды чиновников, а из потребителей. И пусть эти десять решают, какие проекты поддерживать.

Сейчас Евросоюз не понимает, кто у нас является коммуникатором, — нет интерфейса. С ними контактируют неквалифицированные люди, они не знают языков, не разбираются в культурном менеджменте. Нужно сформировать среду, которая сможет генерировать совместные проекты. Я всякий раз говорю, что Французскому институту или Гете-институту есть что транслировать в мир — есть миф французской культуры, немецкой культуры и т. д., есть продукт, который можно популяризировать. У нас культурного мифа нет, ресурса мало, презентовать украинский проект в Брюсселе, Лондоне или Берлине просто так смысла нет.

Чтобы ты понимал: каждый день в этих городах происходит до тысячи событий, из них двести очень качественных, так что на вечер украинской культуры, даже если под него арендовать какое-то крутое помещение, придет в лучшем случае диаспора.

«Мы продолжим делать свое дело»

— Ладно, все плохо. Что же делать?

— Нет-нет, подожди. На самом деле есть простые технологии. Вот эти коллаборационные проекты, которые мы делаем на ГогольFestе, — это ведь мощнейшая работа по созданию украинской культурной экспансии. Я выстраиваю сотрудничество не просто с местным представительством, например, Гете-института, но и с тем, который там, в Германии. Они тоже ищут ресурс, мы вместе делаем продукт здесь, и дальше происходит реэкспорт, причем не в пустоту, а в готовую культурную среду.

— Кто может всем этим заняться?

— Этим может заняться город, этим может заняться страна, этим может заняться частный капитал. Конечно, лучше работать в партнерстве с государством, чтобы не зависеть от человеческого фактора.

— Ты видишь реальные перспективы для таких перемен?

— Надежды юношей питают. Я надеюсь, что чем-то близким к такому пространству будет Центр Довженко, которым руководит Ваня Козленко, но у него там нет территории продакшна, а есть только территория презентаций. Тут важны три пункта: education, production, presentation — обучение, производство, представление. И чтобы все они были сконцентрированы в одном месте.

— Последний вопрос. Несмотря на закрытие ГогольFestа, ты же не будешь сидеть сложа руки?

— У меня сейчас столько проектов... Например «ЦеШо». Он был сыгран на ГогольFestе, и его сразу же пригласили в тур по Америке на два месяца. Абсолютно топовый проект «Новая опера»: «Иов», «Вавилон», ты их видел. Я буду делать проект в Венгрии, потом во Франции...

— Ты сюда хоть иногда заглядывай, а то без тебя тут скучно.

— Мне здесь правда ужасно тяжело. Чтобы сыграть здесь хоть что-то, нужно все время прыгать выше головы. У меня просто нет такой возможности.

— Так заканчивать нехорошо. Нужен какой-то другой финал, более оптимистичный.

— Знаешь, та энергия, которая была на ГогольFestе, просто так не исчезнет. Ладно, фестиваля не будет, я не хочу ходить, просить, унижаться; как говорил Воланд, никогда не просите, придут и сами предложат. А пока не предложили, продолжим делать свое большое и маленькое дело. «ДахаБраха», Dakh Daughters, «ЦеШо», «Новая опера» будут ездить по миру и представлять украинскую культуру за рубежом. Жизнь продолжается.

СПРАВКА «2000»

Троицкий Владислав Юрьевич — театральный режиссер, культурный организатор, драматург, актер. Родился в 1964 г. в Улан-Удэ. Окончил радиотехнический факультет Киевского политехнического института (1987), аспирантуру при нем (1990), режиссерско-актерский факультет Российской академии театрального искусства (бывший ГИТИС, 2002). Основатель театра «Дах» (1994), групп «ДахаБраха» (2004) и Dakh Daughters (2012), фестиваля современного искусства ГогольFest (2007–2017). Лауреат премии «Киевская пектораль» 2001-го и 2002 гг.

«ДахаБраха» — музыкальная группа, работающая в стиле «этно-хаос». Создана в начале 2000-х годов Владиславом Троицким на базе театра «Дах», концертирует с 2004 г. Выпустила шесть студийных альбомов, гастролировала в десятках стран мира, представляла Украину на фестивалях в Германии, Франции, Великобритании, Португалии, Швеции, Греции, США, Канаде, Австралии, Южной Корее и др. Участвовала в записи саундтрека к нескольким фильмам, в т. ч. к телесериалу «Фарго». Среди используемых инструментов — фортепиано, виолончель, флейта, барабаны, аккордеон, жалейка, укулеле, дарбука, джембе, табла, диджериду.

Dakh Daughters — женская театрально-музыкальная группа, выступающая в жанре «фрик-кабаре» и театрального перформанса. Организована в 2012 г. Владом Троицким на базе театра «Дах». В своих композициях использует тексты Тараса Шевченко, Леси Украинки, Редьярда Киплинга, Чарлза Буковски, Александра Введенского, Михайля Семенко, Иосифа Бродского, Юрия Андруховича, исполняет песни на нескольких диалектах украинского, английском, французском, русском, немецком языках. Среди инструментов — контрабасы, виолончели, фортепиано, маракасы, гитара, скрипка, барабаны, ксилофон, аккордеон, бубен, губная гармошка. В 2016 г. выпустила первый студийный альбом.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...
Загрузка...

От заката столетия демократии к глобальному...

Либеральная демократия скатилась с пьедестала беспрецедентной экономической мощи до...

Тревога и скепсис

В России со скепсисом смотрят на намерение Украины выйти из СНГ, с тревогой — на...

Первые залпы прямой наводкой

Вы узнаете: есть ли у Авакова президентские амбиции, в обмен на что Петр Порошенко...

«Холодная война» как шанс на второй срок

Если вам кажется, что какой-то пиар бесконечно плох — значит, он просто имеет других...

На втором фронте без перемен

В отношениях Украины с Россией возник новый конфликт. В конце марта близ косы...

«Новичкам» здесь не место

Дело с отравлением экс-шпиона Сергея Скрипаля и его дочери Юлии вбило еще один клин...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Маркетгид
Загрузка...
Ошибка