Неизбежные «железо и кровь»

№40 (432) 3 - 9 октября 2008 г. 03 Октября 2008 0

История должна нас хоть чему-то научить. Наверняка, если как следует покопаться в прошлом, мы найдем примеры, соответствующие тому, что ныне происходит на Кавказе. Ведь новые государства образуются постоянно. Как, впрочем, и разрушаются старые. Хотелось бы знать, как подходили к решению подобных конфликтов раньше.

Светлана МОРГУНОВА,
Доброполье Донецкой области

В последней декаде сентября Южная Осетия и Абхазия отметили День независимости (соответственно 18-ю и 15-ю годовщину) — впервые после прорыва дипломатической изоляции, получив признание России, а также Никарагуа. Эти праздники всегда совпадают с началом очередной ежегодной сессии самого представительного международного форума — Генеральной Ассамблеи ООН, чьи первые недели традиционно отводятся общеполитической дискуссии. В нынешней дискуссии впервые выйдет на передний план ситуация в названных республиках — в первую очередь из-за признания Россией их независимости. И еще долго на самых разных уровнях будут рассуждать о значении подобного шага как прецедента.

По индийскому пути

На самом деле отнюдь нет оснований рассматривать действия России как прецедент. Они очень похожи на действия Индии в 1971-м, которые привели к независимости Народной Республики Бангладеш (в 1947—1971 гг. — Восточный Пакистан). В начале того года власти Исламабада развернули беспрецедентные репрессии против своих соотечественников, живущих по другую сторону Индостанского полуострова. Это повлекло за собой партизанскую войну и провозглашение в марте 1971 г. государства Бангладеш, правительство которого разместилось на территории Индии, где нашли приют и множество беженцев (по некоторым данным — до 10 млн.).

Сочувственная позиция Индии по отношению к повстанцам определялась как традиционной враждой с Пакистаном, так и этнической общностью: Восточный Пакистан был населен в основном бенгальцами (представителями одного из крупнейших этносов Индии), и то обстоятельство, что большинство из них исповедовали ислам, а не индуизм, не сыграло в данном случае никакой роли.

Сразу после провозглашения независимости Бангладеш Индия заявила о солидарности с повстанцами, после чего война стала неизбежной. Начавшись 3 декабря, военная кампания закончилась уже 16-го, когда индийская армия вместе с повстанцами вошла в главный город Восточного Пакистана — Дакку. В Пакистане тут же сменился режим. Президентское кресло занял Зульфикар Али Бхутто (тесть нынешнего лидера страны). В июле 1972-го он подписал с индийским премьером Индирой Ганди Симлское соглашение, в котором стороны заявили о приверженности принципу территориальной целостности друг друга, но при этом нигде не уточнялось, в каких же границах признается целостность Пакистана. Официальный Исламабад, понимая, что отвоевать Бангладеш невозможно, в 1974 г. признал независимость страны, которая тогда же стала членом ООН.

Думается, трудно отрицать, что рассмотренные коллизии во многом аналогичны ситуации с Южной Осетией и Абхазией. Конечно, есть и ряд различий.

Во-первых, Индия 37 лет назад поддержала повстанцев, контролирующих часть джунглей и имеющих правительство в изгнании, а Россия ныне — территории с уже сформировавшимся государственным организмом, существовавшим более десятилетия.

Во-вторых, в 70-е не предпринимались попытки достичь мирного урегулирования конфликта, разведя противников миротворческими силами, на присутствие которых согласились обе стороны.

В-третьих, хотя США и симпатизировали Пакистану (в частности, снабжая его оружием), после войны ими не прилагались усилия с целью заблокировать международное признание Бангладеш и добиться воссоединения двух частей некогда единой страны дипломатическим путем.

В-четвертых, создание нового государства в 1971-м особо не рассматривалось сквозь призму создания прецедента для сепаратистов всего мира. Правда, тут следует учесть еще одно обстоятельство, отличавшее этот конфликт от прошлых и нынешних сепаратистских движений. Жители Восточного Пакистана составляли большинство населения страны, а их ведущая политическая сила «Авами лиг» (на урду — Народная лига) получила в конце 1970 г. абсолютное большинство в общенациональном парламенте. Однако ей не только дали сформировать правительство, но и арестовали ее лидеров, что и стало триггерной точкой конфликта.

Даже в случае мирного и демократического решения проблемы Восточный Пакистан (в силу демографических обстоятельств) либо стал бы господствующей частью страны (чего не потерпел бы Исламабад), либо отделился бы через референдум, отражающий волеизъявление большинства населения.

В-пятых, независимый постколониальный Пакистан представлял собой совершенно новое государство, бросающаяся в глаза искусственность которого выделяла его даже на фоне всех бывших колоний: две части территории, населенные разными народами, были разделены между собой огромным расстоянием. В случае же с Грузией речь идет о восстановлении государства, которое в разные времена в течение продолжительных периодов включало в себя абхазские и югоосетинские земли.

В-шестых, сама география, пространственно разделив Бангладеш и Пакистан, исключала возможность взаимных провокаций сторон по окончании войны.

В-седьмых, в случае с Грузией имеет место демонстративная поддержка Западом авантюрной власти, доведшей страну до разгрома, тогда как пакистанского лидера Яхья Хана никто не поддерживал и после быстрой смены режима в стране обстановка на полуострове Индостан надолго разрядилась.

В-восьмых, тот конфликт удалось быстро уладить, поскольку он являл собой самостоятельный сюжет мировой политики, не будучи одним из компонентов «холодной войны» между СССР и Западом (тогда как ближневосточный и некоторые другие конфликты были связаны с ней куда больше). Конфликт же вокруг Абхазии и Южной Осетии — часть явления, которое правомерно назвать новой «холодной войной».

В целом все эти различия говорят о том, что Абхазии и Южной Осетии предстоит пройти гораздо более сложный путь к признанию, нежели Бангладеш.

Что же касается нынешних действий России, то очевидно, что они не только не отличались принципиально в худшую сторону от действий Индии, но и выглядят даже более оправданными, поскольку им предшествовали настойчивые попытки политического урегулирования, которые в конце концов сорвались из-за нарушения Грузией соответствующих международных соглашений.

Теперь зададимся вопросом: существуют ли более обнадеживающие прецеденты решения конфликтов, подобных абхазскому и югоосетинскому? Причем в смысле не только меньшего кровопролития, но и мирной интеграции так называемых самопровозглашенных стран (термин явно неудачен — ясно, что любое государство, пытающееся отделиться от другого, в последнем будут считать «самопровозглашенным», — но приходится применять его ввиду широкой распространенности).

Удачных примеров нет

В мире существовало и существует множество конфликтов, которые оценивают (в зависимости от отношения к ним) либо как борьбу с сепаратизмом, либо как национально-освободительные движения. Среди них целесообразно выделить ситуации, аналогичные сложившимся в Абхазии и Южной Осетии, т. е. характеризуемые следующими тремя основными признаками. Во-первых, имеет место фактически провозглашенная государственность, не признанная, однако, абсолютным большинством стран. Во-вторых, государственность существует не в форме правительства в изгнании или отдельных освобожденных районов (в горах или джунглях), а в форме политического организма, который функционирует в преимущественно мирных условиях, контролирует территорию такими же методами, что и признанные мировым сообществом государства, и периодически обновляется посредством выборов. В-третьих, государство, от которого пытаются отделиться сепаратисты, признает необходимость решения конфликта мирными средствами, заключает с ними соглашение о прекращении огня, дает согласие на привлечение международных посредников и миротворческих контингентов.

Под эти критерии подпадают лишь немногие из существующих или недавно существовавших государственных образований. Это Северный Кипр, Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия, Нагорный Карабах, Косово, Сербская Крайна. Правомерно отнести сюда и Сербскую Республику в Боснии до Дейтонских соглашений 1995 г. Она, правда, стремилась не к независимости, а к статусу федеральной единицы Югославии и существовала в условиях непрерывной войны, однако значительная часть ее территории, не охваченная боевыми действиями, жила вполне мирной жизнью, и проблемы решались с участием миротворцев и международных посредников.

Большинству перечисленных параметров удовлетворяла и Чеченская республика Ичкерия 1991—1994 и 1996—1999 гг. Но там обходились без миротворцев и посредников, а главное — тамошние власти, руководствуясь соображениями собственной выгоды, в одних случаях вели себя как представители самостоятельного государства, а в других выступали от имени субъекта федерации. Так, Ичкерия, заявляя о независимости, тем не менее получала бюджетные трансферты, ее старикам начислялись пенсии из пенсионного фонда РФ, а предприниматели проводили финансовые операции на всем пространстве РФ как российские граждане, оставаясь недоступными для федеральных налоговых органов.

Какова же судьба этих территорий? Ичкерия и Сербская Крайна были интегрированы в государства, от которых отделились в результате действий соответственно российской и хорватской армий. После чего Чечня не получила статуса, отличного от других субъектов РФ, а Крайна перестала быть даже административной единицей. Сербская Республика также подверглась насильственной интеграции в состав Боснии, только в данном случае речь шла о давлении натовской военной машины и об определенном компромиссе. Утратив часть территорий, контролируемых во время войны, республика сохранила государственность — правда, в составе преобразованной в конфедерацию Боснии (хотя на момент начала конфликта ее противники отвергали конфедеративный вариант).

Приднестровье и Карабах остаются примерами замороженных конфликтов. Они никем не признаны. Затяжные переговоры об их статусе бесплодны.

Косово, Северный Кипр, Абхазия и Южная Осетия — частично признанные государства (правда, за исключением первого из них, число признавших не превышает двух). Силовое возвращение их в страны, от которых они отделились, представляется в обозримом будущем невероятным.

Переговоры о воссоединении ведет только Турецкая Республика Северного Кипра (ТРСК), однако вероятность продвижения в этом направлении появилась лишь три десятилетия спустя после образования ее государственности. Тут уже собственно Кипр в лице греков-киприотов не изъявил желания мирным путем восстановить целостность страны: соответствующий план Кофи Аннана был ими решительно отвергнут на референдуме. Импульсом для перемены настроений в ТРСК стало вступление Кипра в ЕС, т. е. речь шла не о возвращении в страну, от которой отделились, а о вступлении в структуру, которую правомерно называть европейским конфедеративным государством.

И сколько бы наши политики и политологи ни рассуждали с умным видом о необходимости найти алгоритм решения замороженных конфликтов на постсоветском пространстве, никто на основе вышеизложенного опыта не пожелал сказать прямо, что до сих пор на практике реализовались лишь два метода их разрешения: либо силовая интеграция, либо сохранение сепаратистской государственности как увековечение силового размежевания. А заметный прогресс на переговорах мог произойти только спустя десятилетия после такого размежевания.

Поскольку же у нас властная элита привержена принципу территориальной целостности, то из двух алгоритмов оставался один. Но озвучить его открытым текстом не решились. Нелегко в ХХI в. во всеуслышание повторить слова Бисмарка: «великие проблемы эпохи решаются не выспренними речами и голосованием большинства, а железом и кровью». А ведь это — лишь констатация факта, реального сейчас не в меньшей степени, чем ровно 146 лет назад (30 сентября 1862 г.), когда эта фраза была произнесена в прусском сейме. Хотя если бы Саакашвили удалось сделать с Южной Осетией то же, что сотворила Хорватия с Сербской Крайной, то с Банковой его бы, надо полагать, восторженно поздравили, добавив, возможно, что восстановление целостности — замечательный подарок к годовщине независимости Украины.

Конечно, не соглашаться с правом силы, искать мирные и взаимовыгодные пути решения конфликтов — благородная позиция. И на земном шаре, в основном в странах третьего мира, действительно есть примеры примирения с сепаратистами на основе принципа территориальной целостности страны, например в индонезийском Аче, на севере Мали и Нигера; наконец, в Македонии в 2001-м. Однако во всех подобных случаях сепаратисты не имели сформированного государственного организма. Именно формирование государственного организма, очевидно, и является точкой невозврата, после которой мирная реинтеграция невозможна.

Целостность — для всех, самоопределение — для колоний?

Как же, однако, сочетается с принципами ООН применение реактивных систем залпового огня «Град» и т. п. в целях восстановления территориальной целостности страны, которая формально не воюет с внешним врагом? На кого распространяется право на самоопределение? Увы, ясного ответа на этот вопрос нет.

Министр иностранных дел России Сергей Лавров утверждает: «В отношении принципа территориальной целостности в Декларации ООН 1970 года подчеркивается, что государство обладает территориальной целостностью, если оно соблюдает права народов, проживающих на этой территории, не предпринимает действий, нарушающих эти права. А руководители Грузии неоднократно предпринимали попытки подчинить себе Южную Осетию при помощи силы, всячески ограничивали и дискриминировали ее жителей вплоть до массовых убийств, т. е. грубо попирали основополагающее право на жизнь» (Gazeta Wyborcza, 11.09.08, http://runet.lt/press/5414-s.lavrov-otnoshenija-rossija-es-v-slozhivshejjsja.html).

С оценкой действий Грузии нельзя не согласиться, однако сколько ни читай соответствующую Декларацию (см. приложение), подобных ограничений принципа территориальной целостности там не найти. Наоборот, везде акцентируется необходимость невмешательства во внутренние дела суверенных государств под какими бы то ни было предлогами. Правда, отмечается, что «применение силы для лишения народов формы их национального существования является нарушением их неотъемлемых прав и принципа невмешательства», однако не сказано, что оно должно повлечь за собой утрату территориальной целостности. И в общем контексте данного фрагмента документа понятие «национальное существование» практически тождественно понятию «государственность» — хотя бы потому, что «national» в английском оригинале соединяет в себе понятия «государственный» и «национальный».

Правда, слова об уважении демар-кационных линий легко применить к нынешнему конфликту, хотя речь идет скорее о конфликтах межгосударственных. Но раз Грузия согласилась на размежевание сторон в Абхазии и Южной Осетии по установленным линиям (по которым и были расставлены миротворцы) — значит, этот принцип применять правомерно. Да, указано, что установление этих линий не означает изменения границ страны, однако все же мирному решению спора недвусмысленно отдается приоритет над восстановлением территориальной целостности.

Что же касается принципа самоопределения (замечу, что в документе это тоже принцип, а не право), то очевидно, что декларация распространяет его лишь на колонии, не относя к «государствам, имеющим правительства, представляющие весь народ, принадлежащий к данной территории, без различия расы, вероисповедания или цвета кожи». Также исключительно к колониям относит право на самоопределение и позднейший документ Генеральной Ассамблеи — «Декларация тысячелетия» (2000 г.).

По-другому и быть не могло: эксперты вправе рассуждать о самоопределении для кого угодно, но в ООН представлены именно государства, и каждое из них заботится о своей территориальной целостности. Одно дело — осудить колониализм, который вскоре после Второй мировой был признан великими державами анахронизмом, другое — поддержать самоопределение любого народа.

Интересно, что хотя формально говорится о праве народов на самоопределение, на практике последнее в ооновской интерпретации означает государственность не отдельных народов, а выкроенных без их участия колониальными державами территорий (где, правда, к моменту независимости уже имелись протогосударственные структуры). И принцип территориальной целостности новых государств независимо от особенностей их этнического состава на самом деле стал применяться не с распадом СССР, а с начала деколонизации Африки — в частности, когда войска ООН вели наступательные действия против сепаратистов в южной провинции Конго — Катанге. Несмотря на «холодную войну», этот принцип поддерживался и СССР, и Западом, ибо отход от него в пользу свободного перекраивания политической карты Африки по этническим границам привел бы к сплошным войнам на континенте.

Правда, в 1976-м, когда предоставлялась независимость Коморским островам, остров Майотта пожелал остаться в составе Франции, и Париж этот выбор приветствовал. Остальной мир выступил против, но Франция наложила вето на соответствующую резолюцию Совета Безопасности (СБ) ООН. Никто не хотел всерьез ссориться с Францией, хотя вопрос о Майотте всплывал в ООН еще на протяжении двух десятков лет.

Но если в случае с Майоттой мы имеем прецедент с самоопределением части квазигосударства, каким являлись Коморы на момент выхода из колониального существования, то самоопределение Словении, Хорватии, а затем и других югославских республик было уже нарушением территориальной целостности признанного государства — югославской федерации. Причем к нему нельзя было применить положения упомянутой Декларации ООН, так как словенцы и хорваты не являлись колониально зависимыми народами, а были представлены, причем щедро, в югославской власти.

Договоренностей о мирном размежевании, подобных имевшим место в случае распада СССР и Чехословакии или при отделении Эритреи от Эфиопии, также не имелось. И тем не менее Запад (а в данном случае первыми были страны Евросоюза) создал прецедент, не ограничившись ооновской дефиницией самоопределения и признав независимость новых государств. Этому, правда, предшествовали попытки примирить сепаратистов и центр, но признание последовало достаточно быстро, ибо было решено, что куда проще согласиться с существующей реальностью, нежели формировать реальность будущую. Более того: хотя самоопределение Крайны и Сербской Республики в Боснии не отличалось принципиально от самоопределения Майотты, никто его уважать не стал.

Прецеденты, рожденные миротворчеством

Но еще задолго до распада Югославии на уровне ООН был создан прецедент, ограничивающий волю государства в отношении тех, кого оно считает сепаратистами. Так, в 1964 г. межнациональный конфликт на Кипре привел к изоляции турок-киприотов в анклавах, рассеянных на территории острова. Для размежевания сторон были введены силы ООН. Однако положение турецких анклавов было крайне тяжелым из-за того, что в большинстве из них отсутствовала своя инфраструктура для коммунальных услуг, и греки-киприоты (т. е. законные власти страны) воспользовались этим для установления блокады. Но ООН удалось добиться существенных успехов в разблокировании анклавов.

Продолжением кипрской практики стало размежевание «голубыми касками» противоборствующих сторон в Хорватии и Боснии в начале 90-х. При этом указанные стороны соглашались с поиском путей к мирному урегулированию конфликтов при участии международных посредников и с охраной войсками ООН либо зон безопасности (Босния), либо всей линии противостояния (Хорватия).

Однако в 1995-м хорваты операциями «Молния» (май) и «Буря» (август) ликвидировали Сербскую Крайну, не встретив сопротивления малочисленных и незаинтересованных миротворцев. И здесь показательна реакция СБ. Он либо на уровне резолюций, либо на уровне заявлений Генсека ООН, сделанных по единогласному поручению СБ, призывал к возвращению сторон на линию прекращения огня, т. е. к отводу хорватских сил, — а те продолжали наступать. Когда же Крайна была занята, то СБ сразу принял резолюцию, которая, уже не упоминая об этой линии, лишь призывала Хорватию соблюдать права национальных меньшинств.

Таким образом, эта война сработала на создание прецедента весьма лицемерной тактики: миротворцы и переговоры о мирном урегулировании служат лишь ширмой для военного решения вопроса, призванной притупить бдительность более слабой стороны. И на Западе, очевидно, надеялись применить этот подход и при разрешении конфликта в Южной Осетии.

Так, представители США и их союзников в СБ произносили 8 августа те же слова о восстановлении доконфликтного статус-кво, что и 13 лет назад. А захвати Грузия всю Южную Осетию — никто из этих ораторов и не упомянул бы о восстановлении статус-кво. Но Россия положила конец лицемерному прецеденту и создала новый: миротворцев могут защищать силой.

Насилие повышает статус

Что же касается самого признания Абхазии и Южной Осетии, то оно-то как раз прецедента не представляет. И не только ввиду целого ряда аналогий с индо-пакистанским конфликтом 1971 г., но и потому, что на практике оно реализует неформальный принцип, уже применявшийся Западом и в Косово, и в Македонии. Сформулировать его можно следующим образом: насилие государства над одним из его народов приводит к повышению статуса этого народа при помощи внешнего вмешательства.

Так, сначала действия югославской армии против албанских сепаратистов в Косово стали предметом резолюции СБ ООН, призывающей стороны к сдержанности, хотя события были сугубо внутренним делом Югославии, так как Косово не являлось колонией и там на момент начала конфликта (в отличие от Хорватии) не было миротворческих сил. Затем, крайне вольно трактуя эту резолюцию, НАТО начинает бомбить Югославию, а после признания Белградом своего поражения ООН берет под свою эгиду натовское военное присутствие в крае, который фактически становится ее протекторатом.

При этом был создан еще один прецедент — ооновский механизм впервые использовали для нарушения целостности государства, входящего в эту организацию. Более того, в отличие от Абхазии и других упомянутых самопровозглашенных стран, косовский государственный организм смог оформиться лишь благодаря администрации ООН.

Некоторые, впрочем, видят в этом плюс. Например, Вадим Карасев, противопоставляя этот край Абхазии и Южной Осетии, патетически восклицает: «Косово готовили к независимости более десяти лет. Там применяли разные механизмы и разные процедуры... К тому же Косово находится под контролем ЕС, а в Абхазии, Южной Осетии никто не контролирует, ни то, как там относятся к национальным меньшинствам, ни ситуацию со свободой слова» (http:// www.regnum.ru/news/1054343.html).

На самом же деле, несмотря на такую заботу стран, признанных образцами демократии, Косово даже по рейтингам весьма русофобского «Фридом Хауз» оказывается несвободной страной, а Абхазия — частично свободной: при одинаковом балле за гражданские свободы последняя имеет лучшую оценку за политические права (http://en.wikipedia.org/wiki/Freedom_in_the_World_%28report%29).

Что же касается взгляда на косовский прецедент как на ящик Пандоры, способный вызвать цепную реакцию сепаратизма во всем мире, то его реальное значение в этом смысле, думается, не стоит переоценивать. Сепаратистские движения во всем мире существовали независимо от Косово, его признание, разумеется, дает им дополнительный импульс, однако ничуть не более мощный, чем давали деколонизация Африки, распад СССР и признание независимости составных частей Югославии (которое в правовом плане практически не отличалось от признания Косово, только было более массовым). Кстати, выборы в Испании, которые состоялись сразу после этого события, не показали прироста голосов, отданных различным сепаратистским и автономистским силам.

Если говорить о влиянии косовской независимости на Грузию, то представляется, что и не будь этого прецедента, Саакашвили все равно атаковал бы Цхинвали, а Россия контратаковала бы так же, как сейчас. Да, без признания Косово странами Запада не было бы, возможно, и признания Москвой Абхазии и Южной Осетии, но и в этом случае данные территории остались бы неподконтрольными Тбилиси и связанными с Россией. Что же касается перспективы усиления проблем РФ с собственными сепаратистами, то Индия при наличии на порядок более серьезных проблем такого рода тем не менее поддержала в 1971-м раскол Пакистана, и это не привело к усугублению ситуации внутри страны после окончания войны.

Теперь о Македонии, представляющей, на первый взгляд, самый удачный пример решения этнического конфликта. В 2001-м здесь началось аналогичное косовскому выступление албанских вооруженных сепаратистов. Запад традиционно считал эту страну, в отличие от Югославии, благополучной в плане решения проблем национальных меньшинств. Незадолго до конфликта в докладах и Мониторингового комитета ПАСЕ, и госдепартамента США по правам человека содержалось немало высоких оценок в ее адрес. Отмечались, конечно, и проблемы, но они казались естественными для молодого небогатого государства, а подход Скопье к решению этнических и языковых проблем в целом воспринимался как заметно более демократичный, чем практикуемые Таллинном, Ригой и сегодняшним Киевом.

Тем не менее ЕС и НАТО не дали македонским властям подавить сепаратистов силой, а заставили пойти на переговоры, в которых взяли на себя роль посредника. Результатом стали Охридские соглашения, оформленные потом как поправки к македонской конституции. В ходе переговоров албанская сторона сняла требование о разделе государства на две федеративные единицы по национальному признаку. (То обстоятельство, что отдельный албанский государственный организм, по образцу Абхазии или Карабаха, в Македонии не оформился, существенно облегчило решение конфликта.)

Но албанцы, не добившись федерации на карте, все же получили очень много. Ведь право непреодолимого вето на законы, касающиеся широкого круга вопросов, и гарантии пропорционального представительства во всех властных структурах — это куда больше, чем права федеративной единицы в рамках развитой демократии.

Одновременно македонские события показали, что «железом и кровью» можно быстро решить ряд этнических проблем, например государственного статуса для языка меньшинства. Да, решить не целиком самостоятельно, а при помощи Европы. Но ведь последняя спешно взялась урегулировать эту проблему прежде всего потому, что к ее решению стали применять этот метод, а Европа опасается волны беженцев в результате войны на своих границах. Но она предпочтет промолчать и не вмешиваться во внутренние дела государств даже и при более серьезных проблемах, не чреватых подобными последствиями.

Бессилие, несмотря на консенсус

В том, что проблемы по-прежнему решаются «железом и кровью», многие видят признак бессилия ООН, часто связывая его с поляризацией отношений между постоянными членами СБ, обладающими правом вето. Однако это мнение представляется ошибочным — и не только потому, что стоит взглянуть на сайт СБ, как увидишь множество резолюций, принятых единогласно. Достаточно вспомнить начало 1990-х.

Тогда казалось, что наступил конец истории по Фукуяме, противоречия между членами СБ сгладились и ООН ринулась урегулировать множество конфликтов. Ну и каков результат? Не отрицая реальных успехов в тех случаях, когда сами участники конфликтов искренне стремились к миру, заметим: разве единогласные решения членов СБ вкупе с миротворцами помешали военному решению проблемы Сербской Крайны, разве голландский батальон «голубых касок» защитил мусульман Сребреницы?

Наконец, разве силы ООН предотвратили самое большое кровопролитие после Второй мировой — геноцид в Руанде в 1994-м? Причина не столько в том, что на момент начала резни там оказалось слишком мало миротворцев, сколько в отсутствии заинтересованности в увеличении их численности. Напротив, Бельгия, столица ЕС и НАТО, которая играла в этой миссии ведущую роль (Руанда — ее бывшая колония), вообще вывела из страны свои войска, едва запахло жареным. И несмотря на личное благородство канадского генерала Даллэра, командующего миротворцами, те запятнали себя случаями выдачи на смерть множества людей, искавших у них защиты.

И все это происходило в апогее периода однополярного мира, когда должность мирового жандарма была незаметно переименована в роль мирового полицейского и интеллигенты вроде Николая Амосова рассуждали о том, как хорошо, что США исполняют эту функцию. Но в Руанду американцы не стремились: нефти там нет. А если бы и устремились, то мы, вполне возможно, обсуждали бы ныне и негативные последствия их вмешательства.

Итак, ООН оказалась бессильной во многих ситуациях и на пике консенсуса постоянных членов СБ. Но такой результат выглядит вполне закономерным, если признать утопичность попыток создать общее для всех международное право. Вот как высказался недавно бывший посол США в ООН Джон Болтон:

«Я считаю, что усилие, направленное на создание системы международного права, было в какой-то степени искусственным. Это была попытка адаптировать понятие «права» к международным отношениям, в сфере которых большинство решений имеет все же политический, а не юридический характер. Более того, сравнение внутреннего, национального права и права международного совершенно не имеет смысла, так как это две разные сферы. Многие аспекты поведения стран на международной арене в принципе нельзя рассматривать с юридической точки зрения. Право — это очень удобный механизм для управления конкретной страной, однако в международных отношениях это невозможно».

Таким образом, как и до создания ООН, многие конфликты неизбежно будут решаться железом и кровью и без помощи этой структуры, а в вопросе признания новых государств ее члены будут исходить из своих интересов, приспосабливая к ним формулировки документов, именуемых международно-правовыми. Но если подходить трезво, без иллюзий, то отрицать полезность ООН невозможно. Ведь помощь тем участникам конфликтов, которые хотят договориться друг с другом, — это очень много. Да и многочисленные гуманитарные проекты — также немало. Наконец, надо оценить эту организацию и как постоянный консультационный механизм, и как уникальный форум, позволяющий выявить мнения мирового сообщества по широкому кругу вопросов.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...
Загрузка...
Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Маркетгид
Загрузка...
Авторские колонки

Блоги

Ошибка