Пастернак в Киеве

№34 (426) 22 - 28 августа 2008 г. 22 Августа 2008 5

Киеву грех жаловаться на литературную судьбу. Самые замечательные писатели — классики и современники — внесли свою лепту в несмолкаемый гимн Великому городу. Первенцы нашей словесности — «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве» — по праву открывают эту уникальную киевскую антологию. Впрочем, если верить легенде, задолго до них сам апостол Андрей Первозванный сказал свое слово о священных холмах над Днепром.

Но даже в столь блистательном ряду то, о чем мы собираемся рассказать, стоит особняком. Просто не припомню другого случая, чтобы так проникновенно о нашем городе писал нобелевский лауреат по литературе. Разве что первый русский обладатель самой почетной в мире награды Иван Бунин. В семнадцатилетнем возрасте, не имея средств, Бунин, глубоко чтивший поэзию Тараса Шевченко, устроился в Киеве матросом на баржу с дровами с единственной целью — поклониться могиле Кобзаря. О своих путешествиях по древней реке написал большие статьи: «Памяти Т. Г. Шевченко» и «По Днепру». Иван Алексеевич и позднее посещал Киев, в последний раз он был здесь в сентябре — октябре 1918 г., даже выступал перед киевской публикой. Именно из Киева писатель перебрался на юг, а затем — уже из Одессы эмигрировал на Балканы.

Но это были довольно кратковременные посещения. У Пастернака с нашей землей более глубокие, даже прямые родственные связи. Бориса Леонидовича с полным правом можно назвать «внуком Украины», ибо родители поэта — наши земляки.

Отец будущего лауреата Леонид Осипович, известный художник, друг и иллюстратор Льва Толстого, родился в Одессе. Кстати, официальному отчеству «Леонидович» Борис Пастернак обязан... детской болезни своего родителя. От рождения маленького одессита звали Исаак, но после того как ребенок едва не умер, ему дали другое имя — Леонид, чтобы ввести дьявола в заблуждение.

Корни рода Пастернаков уходят в средневековую Испанию, где один из предков поэта дон Исаак Абрабанель был мудрецом, знаменитым толкователем Библии, а другой — в Италии — написал «Диалоги о любви». Гены, наверное, передаются и через века.

Мать поэта Розалия Кауфман тоже появилась на свет в нашей Южной Пальмире. Она была необычайно одарена музыкально.

О семнадцатилетней Розалии в Одессе издали специальную брошюру как о местной достопримечательности-вундеркинде.

Уже позднее в Москве Розалия Исидоровна станет одной из лучших учениц Скрябина, но в 27 лет внезапно прервет свою блестящую музыкальную карьеру. По семейному преданию, это случилось во времена тяжелой болезни сыновей Бориса и Александра. Мать дала обет, что если дети выздоровеют, она перестанет выступать.

Четырехлетний Борис на всю жизнь запомнил Льва Толстого, Левитана, Нестерова, Поленова, которые бывали у них в доме. Особенно подружился малыш со старым художником Николаем Ге, не слазил у него с колен.

Борис Леонидович тоже собирался в юности стать музыкантом, но после откровенного разговора со Скрябиным отказался от этой мысли и отдал предпочтение сначала философии, а затем — на всю жизнь — поэзии.

Однако именно знакомство с выдающимися музыкантами и привело будущего нобелевского лауреата в наш город.

Когда я говорю о Пастернаке «нобелевский лауреат», у некоторых возникает сомнение. Ведь после того как 23 октября 1958 года эта самая престижная награда была присуждена советскому литератору, руководство СССР при горячей поддержке Союза писателей и «широких масс трудящихся» начало беспрецедентную травлю поэта. Председатель КГБ Семичастный заявляет о решении правительства выслать Пастернака из страны. Писательское собрание исключает Мастера из Союза писателей.

Борис Леонидович загнан в угол. 31 октября он обращается с письмом к Никите Хрущеву. 5 ноября отредактированный вариант письма появляется на страницах «Правды». Пастернак отказывается от премии и просит предоставить ему возможность жить и работать на родине.

Формально он перестает быть нобелевским лауреатом. В 1997 году в Москве издают антологию «Поэты, лауреаты Нобелевской премии». Пастернака среди авторов нет. Удивительно. Обидно. Обидно, потому что уж где-где, а на родине поэта должны были знать: еще в октябре 1989 года в Стокгольме сын опального писателя Евгений Борисович получил медаль и диплом Шведской академии. Отречение было признано подневольным, а Пастернак вновь — и уже навсегда — обрел статус нобелевского лауреата.

Итак, Пастернак — единственный нобелевский лауреат, посвятивший нашему городу прекрасные поэтические строки.

Но есть еще одна причина, побудившая меня взяться за написание этого материала. О пребывании поэта в Киеве я узнал не только из воспоминаний многочисленных мемуаристов. Мне рассказывали об этом «живые свидетели»: незабываемые Николай Ушаков, Лев Озеров, Леонид Вышеславский, Яков Хелемский. И — без ложного пафоса — я посчитал своим долгом поделиться не только прочитанным, но и услышанным.

— Мне было 17 лет, — ошарашил меня как-то Леонид Вышеславский, — когда я сидел за столом с Пастернаком. Вот так же, как с тобой. Меня привез к нему в Ирпень на так называемую Белую дачу Николай Николаевич Ушаков. Когда он нас знакомил, Борис Леонидович не подал руку, а положил мне ее на плечо. А я стоял ни жив, ни мертв.

Николай Ушаков вместе с Максимом Рыльским готовили тогда русское издание «Кобзаря» и просили Пастернака, чтобы он перевел поэму «Мария».

Из Москвы им всячески содействовал Александр Иосифович Дейч. Мне рассказывала об этом вдова нашего знаменитого земляка Евгения Кузьминична, легендарная женщина, в свои 89 создающая вокруг себя магнетическое поле неиссякаемой творческой энергии.

— Юра, — говорила она мне, когда я, приезжая в Москву, останавливался в ее заваленной книгами квартире. — Помните, что в этой самой комнате, на кушетке, на которой Вы собираетесь спать, сидел Борис Леонидович и своим неповторимым грудным голосом читал стихи.

Перевод был опубликован в популярном тогда журнале «Красная новь». Процитирую несколько начальных строк, чтобы читатели сами смогли оценить, как звучит Тарас Шевченко в переводе Бориса Пастернака:

Все упование мое,

Пресветлая царица рая,

На милосердие твое —

Все упование мое,

Мать, на тебя я возлагаю.

Святая сила всех святых,

Пренепорочная, благая,

Молюсь, и плачу, и рыдаю:

Возри, пречистая, на них,

И обделенных, и слепых

Рабов, и ниспошли им силу

Страдальца сына твоего —

Крест донести свой до могилы,

Не изнемогши от него.

Лев Озеров заметил как-то, что когда говорят о прекрасном евангельском цикле Пастернака, имея в виду стихи 1946—1953 годов из «тетради Юрия Живаго», то в качестве источников указывают прежде всего отношение Бориса Леонидовича к христианству, его глубокое знание древних библейских текстов. «Но мне думается, — утверждает Озеров, — есть еще один важный источник, чудодейственно повлиявший на создание этой тетради. Речь идет о поэме Шевченко «Мария». Я помню увлеченный рассказ его (Пастернака) в Дубовом зале ЦДЛ на вечере, когда этот перевод был прочитан... Пастернак говорил о мифологии, об образе Марии... Образный строй в тетради Юрия Живаго иной, чем в «Марии». Но задача, которую ставил себе Пастернак в тетради, родственна задаче Шевченковской «Марии». Связь перевода и евангельского цикла из «Доктора Живаго» очевидна».

Те же библейские мотивы явственно слышны и в гораздо более раннем киевском цикле. «Читаю стихи Киевского цикла, — вспоминал Лев Озеров, — и передо мной Верхний город или Старый Киев с Десятинной церковью, Софийским собором, Андреевской, Кирилловской церквями. Передо мной Подол с церковью Николы Притиска, Ильинской, Покровской церквями. Передо мною Печерск с Киево-Печерской лаврой, Успенским собором, церквями Воскресения и Феодосия... У Пастернака их нет, но панорамный облик города схвачен, передан дух города и пригорода».

И еще одно очень ценное наблюдение нашего земляка: «Киевские краски ощутимы не только в его книге «Второе рождение», но и в дальнейших: от «На ранних поездах» до «Когда разгуляется».

Подтвердим правоту Льва Озерова цитатами. Вот строки из сборника «Второе рождение», написанные в Киеве в 1931 году:

Опять Шопен не ищет выгод,

Но, окрыляясь на лету,

Один прокладывает выход

Из вероятья в простоту.

Задворки с выломанным лазом,

Хибарки с паклей по бортам.

Два клена в ряд, за третьим,

                                          разом —

Соседний Рейтарской квартал...

...Гремит Шопен, из окон грянув,

А снизу, под его эффект

Прямя подсвечники каштанов

На звезды смотрит прошлый век.

А вот отрывок из книги «Когда разгуляется», написанной почти четверть века спустя:

Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука —
Натянутая тетива
Тугого лука.

Многие коллизии пребывания Пастернака в Киеве нашли отражение в сюжетных ходах прозы поэта.

И Лев Озеров, и Николай Ушаков рассказывали мне, с каким искренним сочувствием расспрашивал их Борис Леонидович о голоде на Украине, о судьбах общих знакомых. Эти темы глубоко волновали его. Ведь Пастернак одним из первых в советской поэзии написал стихи о голоде.

Я утром платье не сменил,
Карболкой не сплеснул глаголов,
Я в дверь не вышвырнул чернил,
Которыми писал про голод.
Что этим мукам нет имен
Я должен был бы знать заранее,
Но я искал их, и клеймен
Позором этого старанья.

Строки эти датированы 1922 годом. Примерно в тот же год надо вернуться, чтобы понять, каким образом поэт оказался в нашем городе.

Именно тогда, в начале двадцатых, выдающийся пианист Генрих Нейгауз перебирается из Киева в Москву. Вскоре к нему присоединяется жена, красавица киевлянка Зинаида Николаевна (урожденная Еремеева, по матери — итальянка).

В воспоминаниях о киевском периоде жизни Бориса Пастернака основное внимание мемуаристов уделяется, как правило, великому поэту, а героиня романа остается как бы в тени. Между тем это была необычайно красивая женщина и незаурядная личность.

Прежде всего ученица отца и дяди своего мужа Густава Вильгельмовича Нейгауза и Феликса Михайловича Блуменфельда (его памяти будет посвящено впоследствии стихотворение Пастернака «Скончался большой музыкант») подавала надежды как способная пианистка.

Семья Нейгаузов-Блуменфельдов находилась в самом эпицентре музыкальной жизни Украины. Творческая дружба связывала ее с Глиэром, Пухальским, Яворским, еще одним нашим земляком — польским композитором и пианистом Карлом Шимановским. Ученик Густава Нейгауза Феликс Блуменфельд был профессором Киевской, а позднее — Московской консерватории. Среди его учеников — всемирно известные В. Горовиц, С. Барер, М. Гринберг... Вот такую школу прошла в молодости Зинаида Еремеева.

Личная жизнь юной красавицы сложилась драматически.

15-летней девчонкой она сошлась со своим 40-летним кузеном, женатым мужчиной, отцом двоих детей. Этот кузен Николай Милитинский всплывет потом в образе Комаровского в «Докторе Живаго». «Роковая страсть» длилась несколько лет и прервалась лишь перед свадьбой Зинаиды Еремеевой и Генриха Нейгауза.

В Москве Нейгаузы подружились с семьей своего земляка — философа Валентина Асмуса. Жена Асмуса Ирина была ярой поклонницей поэзии Пастернака и вечером взахлеб читала мужу и друзьям полюбившиеся ей стихи. Генрих и Валентин разделяли ее восторги, а Зинаиду шедевры знаменитого поэта оставляли равнодушной.

Ирина Асмус увидела как-то Пастернака на трамвайной остановке, узнав по книжному портрету, тут же познакомилась и пригласила в гости. Вскоре Борис Леонидович с женой художницей Евгенией Владимировной нанесли визит Асмусам, и поэт впервые увидел Зинаиду Нейгауз.

Пастернак был потрясен ее красотой. Такое в его жизни уже случалось несколько раз: с Надеждой Синяковой, которой посвящено большинство стихотворений сборника «Поверх барьеров», и — особенно — с Еленой Виноград, лирической героиней одной из лучших пастернаковских книг «Сестра моя жизнь». Интересно, что в случае с Еленой Виноград Пастернаку уже приходилось соперничать, правда, виртуально, с киевлянином. Этот роман был замкнут в «растительный треугольник»: Виноград — Пастернак — Листопад. Дело в том, что официальным женихом Елены был Сергей Листопад, внебрачный сын нашего знаменитого земляка — философа Льва Шестова (Шварцмана) и горничной в его доме Листопадовой. Прапорщик Сергей Листопад был убит в одном из сражений Первой мировой. Елена Виноград никак не могла забыть о трагической гибели жениха, и это привело в конце концов к разрыву. Елена и Борис расстались.

И вот «повторение пройденного». Снова всепоглащающая страсть с первого взгляда. Хотя самой Зинаиде Николаевне ни поэт, ни стихи, которые он читал, не понравились. Не помогло даже его пылкое обещание: «Для Вас я буду писать проще».

Нейгаузы и Асмусы лето обычно проводили в дачных пригородах Киева. Пригласили Пастернаков. Борис Леонидович сразу же согласился. А Евгения Владимировна «пачкала краской траву», ничего не замечая вокруг.

Зинаида Николаевна сама выбирала дачи в Ирпене и в соседи себе определила Асмусов, а Пастернаков поселила «подальше от греха». Но это не помешало поэту ежедневно по нескольку часов проводить на даче Нейгаузов. В особый восторг он пришел, когда однажды увидел Зинаиду Николаевну неприбранной, босой, моющей на веранде пол. А вот женщине не понравилось, что ее застали врасплох без косметики.

Перед страстной влюбленностью поэта устоять было трудно. Роман набирал обороты. Пастернак решил во всем признаться мужу любимой женщины, своему другу, Генриху (Гарри) Нейгаузу. Сначала он прочел музыканту две посвященные ему баллады («Дрожат гаражи автобазы» и «На даче снег»), а уж потом рассказал обо всем. В руках у Гарри была тяжелая нотная партитура, которой он в эмоциональном порыве ударил друга по голове. Правда, уже через минуту бросился осматривать, не поранил ли гениальную голову.

Влюбленным предстояло еще преодолеть долгий путь «поверх барьеров». Сходились. Расходились. Однажды Пастернак в порыве отчаяния выпил залпом пузырек с йодом. У Зинаиды Николаевны были навыки медсестры, и поэта отходили.

Зато когда все приключения остались позади, молодоженов ожидало несколько лет безоблачного счастья. На выступлениях Пастернака Зинаида Николаевна всегда сидела в первом ряду, и в зале слышался его восторженный шепот: «Зина, что читать?»

Летописцы более позднего периода жизни поэта обычно не очень жалуют Зинаиду Николаевну. Даже воплощение справедливости и добра — Лидия Чуковская — заметила только «много шеи и плеч».

Еще более категоричен Андрей Синявский, соблазнившийся математическим термином «куб мяса».

Между тем в драматических обстоятельствах, сопровождавших Пастернака, его супруга вела себя вполне достойно. Особенно это проявилось во время войны, когда она стала работать сестрой-хозяйкой в чистопольском детском доме. Ее старательность и доброта в буквальном смысле спасли жизнь многим воспитанникам. Зинаида Николаевна не побоялась даже плеснуть чернилами в лицо одного из местных начальников, который обвинил ее, что она «перекармливает детей».

Конечно, громкие имена мужей — и первого, и второго — помогали ей выпутываться из сложных ситуаций. В 1942 году Зинаида Николаевна едет на Урал, где в санатории ее сыну, больному костным туберкулезом, ампутировали ногу. В Свердловске в это время гастролирует Гилельс, ученик Генриха Нейгауза, и оказывает ей всяческое содействие. На обратном пути Зинаиду Николаевну едва не высадили из поезда: чистопольская милиция что-то напутала, и паспорт у детдомовской сестры-хозяйки оказался просроченным. К счастью, попутчиком ее оказался генерал, хорошо знавший поэзию Пастернака. Его заступничество помогло Зинаиде Николаевне возвратиться домой.

Да и среди мемуаристов многие были на ее стороне. Лев Озеров вспоминает один очень интересный эпизод. Он беседовал с Ахматовой, когда раздался телефонный звонок. Анна Андреевна взяла трубку. Озеров сидел рядом и все слышал. Не узнать «гудящий» голос Пастернака было невозможно. Борис Леонидович хотел повидаться, но предупреждал, что он с женщиной (т. е. с Ольгой Ивинской).

Ахматова была многим обязана Пастернаку. В 1935 году, когда арестовали ее мужа Николая Пунина и сына Льва Гумилева, Анна Андреевна метнулась в Москву «искать справедливости». Пастернак написал письмо Сталину. И — чудо! Письмо было датировано 2 ноября, а уже 4 ноября арестованных освободили. Поскребышев позвонил на квартиру Пастернака и сообщил об этом.

Конечно, забыть такое невозможно. Но Анна Андреевна твердо ответила:

— Борис Леонидович, я хочу видеть Вас одного...

...Летом 1932 года Зинаида Николаевна ждала приезда Бориса Леонидовича на той же Рейтарской у Золотых ворот в квартире профессора литературы Е. И. Перлина. Юный Лев Озеров бывал в этой квартире, музицировал вместе с женой своего кумира (Озеров — скрипка, Зинаида Николаевна — фортепиано), сидел за столом, где писалась «Охранная грамота», держал в руках листы с недавно написанными летящим почерком киевскими стихами.

Как органично вписались в ткань пастернаковской лирики пейзажи Великого города и его пригородов! Какими красками заиграло имя «Ирпень», созвучное самым любимым пастернаковским словечкам «ливень», «сирень», «кипень».

Так древний город с легкой руки будущего нобелевского лауреата стал лирическим героем одного из самых замечательных циклов русской поэзии ХХ века.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...


Загрузка...

Ежели полыхнет Третья отечественная...

Никакие «нормандцы» за нас не будут ни «давить», ни воевать, ни...

Краснодонец Виктор Иванов: «Больно, что мы оставляем...

В Донбассе воюют братья. Это война в головах, и в этом наша большая беда и трагедия

Похоронка

Авиазавод, в состав которого вошли эвакуированные Киевский самолетостроительный...

«Факелы» свободы

Армия Крайова под угрозой расстрела требовала от украинского населения покинуть...

Загрузка...
Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто

Получить ссылку для клиента
Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка