А Иосиф Бродский, оказывается, был оптимистом

№5 (640) 1 – 7 февраля 2013 г. 30 Января 2013 0
Hа руинах «самой читающей в мире страны»// КИРИЛЛ ЛАВРУСЕНКО

Александр СМИРНОВ, Харьков

Прожив два десятка лет в США и глядя оттуда на постсоветское пространство начала 90-х, Иосиф Бродский пришёл к грустному выводу: «Империя рождает литературу, а демократия — макулатуру». Диссидентом он себя не считал и всегда принципиально был вне политики. Констатируя творческую импотенцию «новорусской» демократии, Бродский в неявной форме предполагал, что прежняя — порожденная империей — великая литература сохранится. Куда она денется?

Прошло еще два десятилетия — и стало очевидно: действительность много печальнее. Давний пессимизм нобелевского лауреата сегодня смотрится неоправданным оптимизмом.

Отечественные «демократы» шли к власти под лозунгами «очищения от «совковой ментальности» и «возрождения духовности». Но преуспели больше всего как раз на ниве разрушения всякой духовности, превращения литературы в макулатуру. Причум не только в переносном, но и в буквальном смысле. Нет, хорошие книги выпускаются и сейчас, не все ныне публикуемое — макулатура. Да вот тиражи упали в сотни раз, а цены взлетели, что сделало хорошие книги недоступными для миллионов. Не эти издания определяют лицо книжного рынка. И речь пойдет не о них, а о судьбе той литературы, что вышла в свет до рождения «поколения Pepsi».

Таможня не даёт «добро»... И не надо

Пункты приема вторсырья завалены не только старыми газетами и использованной бумажной упаковкой, но и самыми разнообразными книгами: художественными, научными, техническими, историческими, политическими, философскими... Бесспорно, часть из них устарела, часть изначально были малоценными. Но весьма многие принадлежат к категории «вечных», их ценность с годами только растет. Таможня не даст «добро» при попытке вывезти такие книги за рубеж: любое издание до 1945-го считается у нас в стране национальным культурным достоянием. Когда одна моя знакомая харьковчанка — физик, профессор, заслуженный деятель науки и техники Украины — собралась эмигрировать в Германию, ей не позволили взять с собой довоенные книги по медицине, написанные родным отцом!

Но разрешение таможни не требуется для переработки национального культурного достояния в туалетную бумагу и картон, если «литературно-макулатурный» процесс происходит на месте, без вывоза «сырья» за рубеж. Это не противоречит никаким писаным законам. А неписаные, нравственные — не в счет.

Сдача книг в макулатуру стала массовой, по моим наблюдениям, в начале текущего века. Хотя в 90-е годы жизнь была, пожалуй, еще хуже, но книги до поры не выбрасывали. Сохранялась инерция традиционного уважения к книге.

Макулатура общего назначения и элитарная

Я регулярно прохожу мимо нескольких приемных пунктов. Скажу о двух. Один расположен на Алексеевке, в обычном харьковском районе, «усредненный житель» которого типичен для нашего города. Другой — в микрорайоне за комплексом зданий Физико-технического института низких температур (ФТИНТ) им. Б. И. Веркина НАНУ, прозванном «хутором Веркина»: жилье здесь строили в 60—70-е преимущественно для семей сотрудников ФТИНТ. Потому здесь преобладали научные сотрудники, инженерно-технические работники и специалисты высокой квалификации.

И хотя за прошедшие десятилетия местное население утратило былую «чистоту рядов», средний уровень образованности и культурных запросов и сейчас заметно выше общегородского. Это отражается и на «качестве» поступлений: принимаемая тут за символическую плату макулатура явно превосходит по «литературному уровню» таковую на других аналогичных точках. Невеселый каламбур получается.

Впрочем — стоп! О каких культурных запросах сдатчиков макулатуры можно говорить, когда речь идет не о чтении, а о фактическом выбрасывании (слово «продажа» здесь неуместно) книг. Трудно представить, чтобы люди, любовно собиравшие домашнюю библиотеку, бережно передавая ее из поколения в поколение, сами отнесли дорогие им томики на макулатуру. Но — «иных уж нет, а те далече». Избавились от этого наследия их потомки (некоторых из них я тоже знаю лично). Знаменитое шекспировское «порвалась связь времен» — как раз про наш случай.

Приемщики макулатуры с охотой перепродают мне книги по тройной цене — спасаю что могу. Суммы-то все равно бросовые, и доходы позволяют спасти куда больше, чем выходит на практике. Но куда девать столько книг? Дома места нет, а среди друзей и знакомых не хватает таких, кому бы я мог сделать подобный подарок — ценный для них и финансово необременительный для меня.

Расскажу кратко о нескольких из спасенных от уничтожения книг.

«Очерки первобытной экономической культуры» — фундаментальный труд русско-швейцарского историка и этнографа, уроженца Судака, выпускника, а затем профессора Киевского университета Николая Ивановича Зибера. (К слову, Карл Маркс считал его лучшим своим толкователем и популяризатором в России.) Этот перевод с немецкого издания 1883 г. вышел в СССР в 1937-м. Хотел было подарить книгу профессору Харьковского национального университета (ХНУ) В. Ф. Мещерякову. Он был единственным историком — специалистом по Средневековью среди депутатов ВР в ту пору, когда утверждались флаг и герб Украины. Но все его научные аргументы, доказывающие, что навязанные националистами «жовто-блакитне» полотнище и трезуб не имеют отношения к символике Киевской Руси, Кравчук отмел как «несущественные». Увы, не успел я порадовать Валерия Федоровича...

Вот учебники по высшей математике и теоретической механике издания «Кассы Взаимопомощи Студентовъ Петроградскаго Политехническаго Института императора Петра Великаго» и Московского Императорского Университета 1915-го и 1916 гг. Спасал их для математика Ивана Евгеньевича Тарапова, бывшего ректора университета, — да тоже опоздал.

Мещеряков и Тарапов, единомышленники в борьбе с национализмом, работали вместе в ХНУ; сегодня их могилы рядом на 2-м городском кладбище на Пушкинской. Сказано: спешите делать добро. Не спешил...

А вот довоенные издания гениального творца физики ХХ в. Макса Планка и отечественного классика нелинейной механики Н. Н. Боголюбова нашли новых благодарных хозяев, попав — с моей помощью — на полки ныне здравствующих физиков-теоретиков. Таких примеров много.

По надписям на книгах я узнал фамилию одного из их былых хозяев — он умер несколько лет назад. С ним я был немного знаком. Для меня, однако, оказалось новостью, что его отец (а может, дед?), до революции тоже был профессором Харьковского университета. Их ныне здравствующие потомки учеными не стали, а дети тем более не пойдут в науку.

Но почему они не вынесли ненужную им литературу в вестибюль ФТИНТа, поставив рядом кружку для мелочи? Книги бы не пропали, а денег их владельцы насобирали бы уж точно не меньше, чем выручили за сданную макулатуру.

Теленок пободал-таки дуб. Но дуб придавил теленка

Не подумайте, что такой печальный конец выпадает в основном на долю научной и специальной литературы — она, мол, быстро устаревает, да и читатель ей требуется особый. В курганах бумажного мусора находят последнее пристанище Чехов, Достоевский, Пикуль, Фенимор Купер, тома из серии «Классики и современники» — все то, что раньше было дефицитом. И популярные исторические романы Дюма, которые в 80-е годы продавали по талонам в качестве приза за сданные в приемный пункт сети «Стимул» бумажные отходы (на книгах «макулатурной» серии нанесена особая метка), снова стали макулатурой — круг замкнулся. Дополняют картину груды «толстых журналов» — тут и «Новый мир», «Знамя», и «Нева», «Иностранная литература», и прочие кумиры «шестидесятников».

Вперемежку лежат труды Сталина, выпущенные в конце 40-х — начале 50-х, и запрещенные им сочинения Троцкого, переизданные в «перестройку». Приснопамятная трилогия воспоминаний Брежнева («Малая Земля», «Возрождение», «Целина») и тома сборника его речей «Ленинским курсом» бесконфликтно соседствуют с автобиографическими «очерками литературной жизни» Солженицына «Бодался теленок с дубом» и другими его книгами.

Мемуары Брежнева впервые вышли в свет в 1978 г. в «Новом мире», а «Теленок» — в 1975-м в парижском издательстве русской книги ИМКА-Пресс. В Советском Союзе солженицынские «очерки» успели опубликовать в последний год его существования — в 1991-м — в том же «Новом мире». Затем последовали отдельные издания.

К этому времени честно воевавшего фронтовика Брежнева уже вышвырнули из школьных программ и библиотек. Место было расчищено для «литературного власовца», пришло время его триумфа. Книгам этих антагонистов не довелось стоять рядом на полках школьных библиотек, зато они встретились на пункте приема макулатуры. Так и хочется спросить: «Ну что, Исаич?.. Пободал ненавистный дуб, завалил? Сладка победа?»

Тут же — и довоенное Полное собрание сочинений Ленина. Как оно пережило оккупацию Харькова? Уличенных в хранении ленинских книг гитлеровцы расстреливали на месте. За одно это можно было бы в наши дни и пощадить чудом уцелевшие тома.

«Ваше слово, товарищ маузер»: оружие вместо литературы // fotoden.info

Жизнь сегодня нелегкая у многих. Но дело не в бедности как таковой, якобы заставляющей расставаться с домашними библиотеками, — ведь от вырученных считанных гривен материальное положение не улучшится. Произошло драматическое изменение отношения к книге как к нематериальной ценности. Обрушение полуторавековой культурной традиции российской интеллигенции: прочитанные книги нельзя выбрасывать подобно стоптанным ботинкам! А это неизбежно повлекло за собой и материальное их обесценивание.

Особенно грустно видеть, как бомжи с протухшими физиономиями приносят собранные бутылки и ставят их рядами перед приемщиком вторсырья в метре от перевязанных стопок книг. Нехорошее соседство. Еще больнее, когда при этом узнаю корешки давно знакомых, любимых книг — таких же точно, как те, что стоят на полках у меня дома. Что ждет мои?

Арнольд Тойнби vs Евгений Евтушенко

Выдающийся английский историк Арнольд Тойнби ввел понятие социального подражания — мимесиса (от греч. mimesis — подобие, воспроизведение). Это тип поведения, при котором представители низших слоев общества стараются механически перенять стиль жизни занимающих на социальной лестнице ступени повыше. Аристократ Тойнби не только не осуждал высокомерно такое поведение, а, напротив, считал его продуктивным, полезным и прогрессивным. Он писал: «При длительном ношении маска прирастает к лицу и становится частью естества».

Если Тойнби прав, то 70 лет Советской власти, при которой существовал почти государственный лозунг «книга — лучший подарок», подкрепленный беспрецедентными в мировой истории тиражами литературы всех видов, оказались слишком малым сроком. Ведь семь десятилетий — только три поколения. Маска не успела прирасти к лицу. По крайней мере, у очень многих наших сограждан.

А может, ее отодрали с мясом?

В советской печати едко вышучивали то, что Тойнби назвал «социальным мимезисом». Помню карикатуру, опубликованную в середине 70-х в сатирическом журнале «Крокодил», — с шиком разодетая супружеская пара обращается в пункт проката: «Мы принимаем гостей, поэтому нам нужен сервиз на 12 персон и двенадцатитомник Флобера...»

В 1980 г. Евгений Евтушенко написал гневное стихотворение «Директор хозяйственного магазина» — о тех, кого дефицит качественных товаров народного потребления* делал местными царьками:

___________________________________
* Специально для молодежи, контуженной «новым мышлением» и современными учебниками истории: в позднем СССР не существовало тотального дефицита товаров народного потребления, он появился только в последние годы перестройки. Большинство видов товаров отечественного производства — более-менее удовлетворительного качества — были вполне доступны. К разряду дефицитных относились преимущественно высококачественные и модные товары, как правило, импортные.

...Директор хозяйственного магазина,
ты прешь в «Мерседесе» неотразимо...
бывший ничем, оказавшийся всем,
ты едешь надменно на «Бони М».
В квартире твоей стоят, нечитаемые,
как мебель души, Пастернак и Цветаева.
Зачем же ты отнял их у студента,
еще никогда не вдыхавшего «Кента»?
В стране Толстого и Достоевского
ты стал заправилой, торговец стамесками!
В стране Платонова и Булгакова
ты вырос в гиганта, торговец лаками!
Будь проклят, алхимик и лжечародей,
строитель страдающих очередей!..

Нужно честно признать: книжный дефицит в СССР был обусловлен не только высоким, скажем так, «квалифицированным спросом» на хорошую литературу. Спросом, который не могли удовлетворить гигантские тиражи в сочетании с неправдоподобно низкими по меркам рыночной экономики ценами. Соизмеримую роль в формировании книжного дефицита играла и массовая мода на «корешки на полках» — в полном соответствии с концепцией Тойнби. Иногда этот ажиотажный спрос принимал невообразимо уродливые формы. В этой связи запомнилась такая история.

В конце 70-х на производствах повсеместно создавались так называемые общества книголюбов. Уж не знаю, чем формально они занимались, а фактически это был рычаг, с помощью которого трудовой коллектив старался перетянуть на свою сторону побольше дефицитных книжных фондов. Это удавалось, хотя к дефициту цепляли и «нагрузку» — сочинения «митців» вроде Яворивского. Ничего, народ у нас терпеливый и добрый — яворивские тоже кушать хотят. Активисты этих обществ книголюбов здорово помогали своим товарищам по работе в добывании желанных книг.

Так уж случилось, что именно председатель нашего институтского общества книголюбов, искренний любитель книги и мой добрый приятель, однажды увидел совершенно дикую картину. Будучи на дежурстве Добровольной народной дружины (ДНД), он с участковым милиционером в качестве свидетеля отправился в одну квартиру, чтобы вручить судебную повестку хозяину. Тот был, если пользоваться лексикой героев фильма «Джентльмены удачи», «барыга», по терминологии советского УК — «спекулянт», а по-нынешнему — «бизнесмен» (мне больше по душе первое из определений)...

Когда дружинники вошли в комнату, их глазам предстало необычайное зрелище. Огромный — почти во всю стену — стеллаж из дефицитных книжных полок румынского производства, плотно заставленных томиками дефицитных подписных серий, сплошь с «красивыми корешками». Уже это настораживало. Но главное — полки вместе с книгами были насквозь пронизаны латунными прутами с навинченными на концах гайками! Этакий «шашлык» из искалеченных книг... Нашего книголюба без кавычек едва не хватил удар от встречи с таким «книголюбом».

Но не только всемогущие директора хозяйственных магазинов украшали книгами интерьеры своих домов. В 1982 г. меня, послевузовского офицера («двухгодичника»), здорово удивил один скромный прапорщик нашего танкового полка. Бывая в командировках, он всегда первым делом совершал пробег по местным магазинам в поисках книг. Примечательно, что в сельмагах тогда выбор литературы зачастую был побогаче, чем в областных центрах (своего рода социальная политика партии). Особенно интересовался военный той самой серией «Классики и современники», что недавно я видел среди макулатуры. Он не скрывал, что подбирает книги по корешкам. То и дело предлагал сослуживцам книжные обмены. Но не только коллекционировал — что-то и сам с интересом читал. Хочется верить, что в отношении того советского прапорщика теория Арнольда Тойнби оправдалась.

Ошибся ли Рэй Брэдбери?

На смену книгам пришли социальные сети // pixanews.com

В 1953 г., на пике маккартизма, в США выходит знаменитый роман-антиутопия Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» (вскоре, в 1956-м, его переиздают в СССР). Автор рисует отвратительный образ будущего тоталитарного** общества потребления.

_________________________________
** Не люблю этот квазинаучный ярлык, употребляю в данном случае как цитату, поскольку его использовал Брэдбери.

В описанном Брэдбери будущем строительные конструкции, мебель, одежда, все бытовые предметы делаются из негорючих материалов. Пожары в традиционном смысле слова стали невозможны — гореть нечему. Но профессия пожарного тем не менее сохранилась, и ее представители окружены всеобщим уважением. О том, что когда-то они гасили пожары, никто не помнит. Уже многие поколения пожарные занимаются прямо противоположным: по вызову бдительных сограждан их машины мчатся туда, где обнаружены запрещенные книги — не определенные произведения, занесенные в особый список, а книги как таковые. Все они запрещены! Любая книга потенциально опасна для общественного спокойствия.

Обнаруженные книги обливают керосином и сжигают (как известно, Fahrenheit 451 — температура воспламенения бумаги) прямо на месте «преступления». Владельцев арестовывают, отправляют в сумасшедшие дома. Главный герой переживает мучительную эволюцию сознания: в начале книги он честный пожарный, а в конце — подпольщик, скрывающий книги.

В этом обществе люди интересуются только материальными ценностями и развлечениями. Им неведомы негативные эмоции. Даже умерших, чтобы не портили настроение живым, кремируют через пять минут после смерти. «Духовность» полностью исчерпывается просмотром бесконечных бессмысленных телесериалов «про родственников». Во времена, когда мутный экран телевизора был размером с почтовую открытку, Брэдбери с удивительной прозорливостью описал современные плоские экраны — во всю стену, с цветным, объемным интерактивным изображением. В ушах у людей будущего приемники-передатчики «ракушка» — прообраз современных Bluetooth.

Но в главном Брэдбери ошибся: гораздо эффективнее запретов и сжигания книг оказалась такая «свобода слова», при которой в информационном (точнее — дезинформационном) шуме тонет, растворяется любое умное литературное произведение. Примечательно, что на родине, в «самой демократической стране мира», Брэдбери сразу столкнулся с цензурированием текста книги без согласия автора. Потом поумнели и ограничения сняли.

А может, Брэдбери не ошибся, а, наоборот, достиг своей высокой цели — «не предвидеть, а предотвратить будущее».

Занимай пост главы идеологического сектора в Политбюро ЦК КПСС не «человек в футляре» Михаил Суслов, а творческая личность типа Сергея Кургиняна, остались бы Бродский с Солженицыным без Нобелевских премий по литературе. Их бы не выдворяли из страны, а печатали умеренными по советским меркам (т. е. огромными — по западным) тиражами. Таким «нобелевки» не дают.

Бродский вообще не представлял никакой опасности для Советского государства. Пострадал, по сути, ни за что. Он даже обиды на власть не затаил: время, проведенное в ссылке «за тунеядство» в Архангельской обл., назвал «самым счастливым в жизни». Там его стихи публиковали в районной газете «Призыв».

Солженицын — дело другое: он открытый враг советской власти. Чтобы его не слушали ночами по «радиоголосам» и не перепечатывали под копирку, нужно было поступить иначе. Под одной журнальной обложкой напечатать его фантазии на тему «десятков миллионов невинных жертв, уничтоженных в ГУЛАГе», а рядом поместить сухие официальные справки о реальном числе осужденных, указать, за что они сидели, привести показатели смертности, нормы питания и зарплаты (sic!) за их якобы рабский труд. Архивы следовало рассекретить 50 лет назад, а не в 90-е — когда «поезд ушел».

А для особо чувствительной интеллигенции, страдающей идиосинкразией к советскому официозу, надо было опубликовать рядом с текстом Солженицына рассказ В. К. Алмазова «Сука ты позорная». В нем бывшие колымские зэки делают детальный «разбор полетов», обсуждая главы «Архипелага ГУЛАГ». Не будучи членами Союза писателей СССР, они не стесняются в выборе выражений...

Брэдбери в СССР многократно переиздавали, экранизировали. Его любили и читатели, и власть. Власть — не вполне бескорыстно: он, обличая гнилость буржуазного общества, был как бы «попутчиком». Но правильных выводов из знаменитой антиутопии наши власти, в отличие от американских, не сделали. Запретный плод сладок по определению, независимо от истинного вкуса и даже при полной несъедобности.

Я нашел книжку Брэдбери 1956 года издания. Притом даже не в стопке макулатуры, а в местечке еще похуже. Об этом — далее.

Растерзанные тела жертв не показывают крупным планом

Да разве можно сильнее унизить книгу, чем приговорив к переработке на туалетную бумагу? Оказывается, можно.

«Хутор Веркина» — не единственный в Харькове научный микрорайон. В исторически старом районе города на улице Чайковского есть группа зданий, где жила даже не элита, а «сливки элиты» физической науки. Там что ни подъезд, то мемориальная доска — «здесь жил академик такой-то»...

До 1957-го это была обнесенная забором охраняемая территория, примыкающая к так называемой старой площадке Украинского физико-технического института (УФТИ), ныне ННЦ «Харьковский физико-технический институт». Здесь в 1932 г. было расщеплено ядро атома лития, в 1938-м создан первый в мире трехкоординатный радиолокатор дециметрового диапазона, отсюда в 1940-м ушла заявка на изобретение атомной бомбы, отклоненная экспертами как «фантастическая».

Жители этого квартала не выходили из дому без пропусков, а гости посещали их по заранее заявленным спискам, и каждый имел при себе паспорт. Тут было привилегированное «рабочее снабжение» в спецмагазине и ресторанное меню в столовой. Этакий секретный микрогород внутри миллионного Харькова. Как Арзамас-16, Челябинск-70, Свердловск-45 и другие «атомные города», которые не обозначались на карте СССР.

Прошли годы. Давно нет забора. На стенах домов все больше мемориальных табличек, а в стенах квартир — все меньше жильцов, связанных с институтом. Стала типичной ситуация, когда старики доживают здесь свой век, а их дети и внуки давно граждане США, Израиля или другой страны. Когда такой ветеран уходит из жизни, наследники вынуждены продать квартиру вместе со всем содержимым. А уж книги там есть всегда. Много книг.

Новые владельцы, купив жилье в престижном районе, прежде чем приступить к евроремонту, первым делом выкидывают все, что можно. Люди небедные, они не утруждают себя сдачей книг в макулатуру.

Тот мой товарищ, который 35 лет назад был в шоке от «шашлыка» из книг, давно утратил былую впечатлительность. Потомственный физик, он всю жизнь прожил в одном из этих домов. Последние годы насмотрелся всякого. Привык. Уже меня — а не его — потрясла такая картина: на площадке возле мусорных контейнеров стоит выброшенный старый унитаз, причем его едва видно под горой книг чуть ли не по всем отраслям знания. На редкость широки были интересы хозяина библиотеки. Но о его профессии гадать не приходится, глядя на разбросанный всемирно знаменитый десятитомник «Теоретическая физика» Л. Д. Ландау и Е. М. Лифшица, другие книги по физике.

Именно там я подобрал Брэдбери. Томик лежал раскрытый, «в обнимку» с другим культовым изданием времен хрущевской «оттепели» — «10 дней, которые потрясли мир» Джона Рида издания 1957 г. А доминантой этого «натюрморта» был старый унитаз.

Первый инстинктивный порыв — сфотографировать бы! Никакая придуманная метафора не сможет лучше передать масштаб гуманитарной катастрофы, что постигла наше общество. Но чуть поостыв, я передумал. Крупный план хорош разве что для судмедэкспертов. Неэтично выставлять на публичное обозрение изуродованные тела. У жертв терактов и несчастных случаев есть родственники, не нужно причинять им дополнительную боль. А у книг есть авторы, нельзя оскорблять их память, выставляя на обозрение, как потомки глумятся над делом их жизни.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

загрузка...
Loading...

Загрузка...
Загрузка...

Иногда лучше ничего не делать

Когда власть сталкивается с уличными протестами, угрожающими ее существованию,...

На украино-армянской границе все спокойно

Это событие еще не состоялось, но уже вызвало бурную реакцию у тех, кто вершит судьбы...

Так вы синие или жупанники?

Постановили сделать так: Пушкин читает Сталина. Стали обсуждать и сошлись во мнении,...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Loading...
Получить ссылку для клиента

Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка